Середина. Том 2

Они, как почасту вершили, синхронно вскинули вверх руки, и, сорвав со свода тем взмахом полотнища облаков, сотворили себе и старшему Атефу объемные кресла.

— Со Стырей, — отозвался Асил, медлительно опускаясь пред братом на корточки.

— Ты зря прилетел, мой дорогой, не спросив позволения Родителя, — проронил старший Димург. И Яробор Живко ощутил, как дотоль поддерживающая его под спину левая рука Господа несильно дрогнула. — Достаточного того, что Родитель гневается на меня. Не нужно вызывать ту досаду на себя.

— Ничего… Думаю Родитель не будет на меня негодовать, — откликнулся Асил и заулыбался еще благодушней так, что золотое сияние на доли секунд поглотив смуглость кожи явственно живописало его схожесть с Небо и Першим. — Да и потом мальчик… малецык хотел меня видеть. Да и я сам, все это время жаждал, желал его узреть, прикоснуться и хоть малость, побыть подле нашей ненаглядной любезности.

— И я тоже, — тихо дыхнул Яробор Живко, — и я… и Крушец.

Мальчик нежданно резко подался вперед телом, и, раскинув широко руки, прямо-таки упал в объятия Асила, каковой торопко прижав его к груди, принялся целовать во взлахмоченные волосы на голове.

— Крушец, он так тебя любит, — прошептал юноша только Богу, словно передавая дотоль накопленную в нем тоску по сродникам.

Старший Атеф немедля поднялся с присядок, и, придерживая тельце мальчика возле груди, неторопко двинулся к созданному для него креслу.

— Да, мой ненаглядный и я тоже его люблю, как и тебя, — полюбовно дыхнул Асил, не скрывая охватившего его трепета от близости обоих. — Ибо мы все связаны не только общим нашим Истоком — Родителем, но и нашим Отцом, братом… Нашим Першим.

Степенно опустившись в кресло, Бог, поколь не выпустил из объятий мальчика тем, точно страшась нарушить наступившего единения с лучицей, которая ярко осветила и саму плоть, и его сакхи. Какая-то зримая усталость легохонько сотрясла конечности Асила, когда он усаживался на кресло, что не ускользнуло от взора Першего. Посему старший Димург медлительно качнул перстами правой руки лежащей на облокотнице, сим движением вспенив зеленые испарения, ползущие по полу. И они, подобно приливной волне, подкатили к ногам младшего брата да разком приподняв их, образовали под ними пухлый, широкий лежак.

— Ты почему, моя бесценность, такой утомленный? — участливо поспрашал старший Господь и губы его капелюшечку колыхнулись, в целом, как и весь он сам. — У вас все хорошо?

— После… После об этом, — довольно-таки озадаченно изрек старший Атеф и наконец выпустив из объятий мальчика, усадил его себе на колени. — Надо будет после потолковать о произошедшем… Так, что не тревожься Отец, у меня есть чем прикрыться от недовольства Родителя. Ибо так удачно совпало случившееся и желание нашей малости меня узреть. Разве я такое мог упустить? И не побыть подле самой большой ценности нашего Всевышнего.

— Что произошло? — единожды тревожно дыхнули Велет и Мор, да не менее торопко перекинулись взглядами.

— Что-то с нашей крохой, малецыком Кручем? — теперь и вовсе явствовала тревога, и бас-баритон Першего, многажды усилившись, зазвучал точно натянутая струна, только издающая не звонкие мотивы, а глухо раскатистые.

— Нет, нет, — спешно откликнулся Асил, уловив беспокойство брата и сынов. Впрочем, при том не смея отказать себе в радости общения с мальчиком тесно прижавшемуся к нему. — С малецыком Кручем все благополучно. Просто сызнова осложнения в Галактике Синее Око. Вновь появилась в центральной ее части заверть, сильного излучения, с малым угловым размером в единение со скачкообразным падением плотности. Несомненно, это выплеск материи, вследствие того, что прохудились стенки самого Синего Око. Нестабильное состояние наблюдается во всей Галактике, от этого несколько вибрируют стенки соседних. Поэтому мне нужна твоя помощь Перший, абы тут надо решать как-то радикально.

— Радикально — это значит уничтожить… Сделать то о чем я уже давно говорю, — вельми задумчиво протянул старший Димург и по его лицу, задевая каждую черточку, каждый изгиб пробежала зябь волнения. — Еще тогда, когда Седми устанавливал в заверти ловушечную поверхность… Так нет же Небо упросил ее коллапсировать, сославшись на то, что это Галактика Седми. Не зачем мне было, тогда уступать… Я так и думал, что все повторится. А теперь, ты малецык, должен тратить силы, чтобы погасить выплески материи и не дать Синему Оку надломиться.

Перший, несомненно, негодовал, что было зримо по бледнеющему сиянию его кожи, точно чахнущему мало-помалу в черноте, медлительно повышающемуся голосу, каковой услыхав, болезненно передернул плечами Яробор Живко, на чуток даже ощутивший слабость в собственной плоти. Асил, коего мальчик обнимал, почувствовал ту самую вялость и мягкотелость, да торопливо провел дланью по его спине. А потом, наклонившись, нежно прикоснулся к макушке головы. Эту слабость мальчика увидел и Перший, и посему, стоило только его брату приголубить кудри юноши, резво качнул головой, тем вроде взмыливая на глади собственной кожи лица и рук сияние, наполнившее нынче и сами черные волосы Господа.

— Когда надобно лететь, мой дорогой, — много ровнее произнес старший Димург.

Однако Перший это не сказал вслух, а послал мысленно, зная наверняка, что не только молвь, но и послание не взволнует мальчика, або будет им не принято, не услышано. Поелику толкование старшей четверки Богов, как было ранее замечено, Крушец не воспринимал.

— Желательно того не откладывать, — также мысленно отозвался Асил, и наново вдохнул в себя волнистые кудерьки волос юноши.

— Ты пахнешь, как Велет, — меж тем молвил Яробор Живко, однозначно говоря слышимо для всех. Он прикоснулся губами к бурой материи сакхи, и засим отпрянув от него, воззрился в лицо Бога. — Никогда не думал, что Боги пахнут. У каждой печищи не только единые признаки цвета кожи, но и оказывается одинаковый дух…запах…

— Потому как запах, необходимый образ, отражение, по которому творение может создать представление себе о самой реальности и восприятии ее как таковой, — пояснил Перший, стараясь в том опередить младшего брата, несколько опешившего от вопроса мальчика.

— Можно, я дотронусь до твоего венца? — чуть слышно спросил Яроборка, и резко обернувшись на сидящего супротив них старшего Господа, не менее просительно ему улыбнулся. Так как тот, в свое время, хоть и в мягкой форме, но не позволил ему дотронуться до венца и змеи, сославшись на то, что сие опасно.

— Дотронься, — тотчас ответил старший Атеф, не до конца поняв просьбу юноши.

— Ярушка хочет дотронуться не до венца, а до древа жизни в нем, — проронил Перший, ноне растолковывая желание мальчика брату и также нежно просиял улыбкой.

— Дотронься до древа жизни, коли хочешь, мой дорогой, — отозвался Асил и серебристые, песенные переливы его голоса зазвучали особо ласковой погудкой, а черты лица стали и вовсе нежными, потеряв всякую дотоль носящую в себе мужественность.

Яробор Живко шибутно поднялся на ноги (словно страшась, что Боги передумают и не позволят ему дотронуться до древа жизни) и, опершись стопами о поверхность бедер Асила, придержавшись за его плечо, протянул в направление деревца руку. Широкий платиновый обод Бога по кругу украшали шесть шестиконечных звезд крепленых меж собой собственными кончиками. Из остриев тех звезд вверх устремлялись прямые тончайшие дуги напоминающие изогнутые корни со множеством боковых, коротких ответвлений из белой платины. Сходясь в навершие, дуги держали на себе платиновое деревце, с небольшим стволом, миниатюрными ветвями, листвой и разноцветными, многообразными по форме плодами из драгоценных камней, понеже зримо переливающихся. На веточках подле плодов также находились набухающие платиновые почки и уже распустившиеся цветы, сбрызнутые многоцветием красок. И все это чудо явно было живым, ибо не только трепетало, росло, набухало и распускалось, но и старея осыпалось к корням — дугам, словно всасываясь в их поверхность.

— Я не знал, что это древо жизни, — молвил юноша и вздрагивающими перстами легохонько провел по платиновой глади самих звезд, степенно подымаясь к корням-дугам. — Лесики сказывают, что древо жизни, это Мировое Древо, которое единит прошлое, настоящее и грядущее. В частности каждый человеческий род, представляя, из себя предков, нынешнее поколение, потомков. Считается, что Древо посажено в начале творения Мира самим Родителем, и опирается оно кореньями на божественную силу, а в кроне ветвей удерживает весь свет. Влекосилы говорят, что Древо Жизни, это ось Земли чрез которую перемещается Солнце создавая Солнечное Коло и тем самым сменяя времена года… А выходит, это навершие твоего венца Асил. Ибо ты есть Творец всей растительности: деревьев, трав, цветов, плодов.

Мальчик трепетно коснулся платинового корня древо жизни, ощутив не только тепло идущее от его поверхности, но и легкую пульсацию, словно дышащего существа, а потом также медлительно прошелся повдоль ребристой поверхности к стволу. И прочертив по нему чуть зримую вогнутую линию, коснулся стыка одной из нижних ветвей, не больно большой, однако купно усыпанной листочками, почками и голубыми цветками. Асил досель заботливо поддерживающий рукой его под спину, чуть слышно шепнул:

— Сорви плод, какой тебе по нраву, — несомненно, встреча с мальчиком и лучицей весьма радовала Бога.

— Не нужно, — одновременно с молвью Асила пролетел голос Першего, не просто услышавшего брата, а уловившего его слова дотоль, как он их сказал. И старший Димург это продышал столь властно, что его указание, пролетев быстрым дуновением, всколыхало не только полотнища облаков в своде, но и черные волосы на голове Атефа, в коих мальчик узрел крошечные пежины белого цвета.

— Пусть…пусть сорвет, — торопливей и много громче произнес Асил и слегка приклонил голову, чтобы ветви древа стали ближе руке юноши. — Сорви, моя любезность, что тебе по нраву, а я после создам из того плода дар для тебя. Абы вельми мало одаривал тебя, мой милый малецык… бесценный мальчик.

Яробор Живко, при резких словах Димурга мгновенно опустивший вниз руку, также скоро вскинул ее вверх, и, оглядев круглые, вытянуто-удлиненные и овальные плоды обхватил перстами грушевидный черно-синий, покрытый мелкими волосками, фрукт, поместившийся прямо в середине древа на одной из довольно-таки крупных ветвей. Мягко-вязкий, будто студенистый, плод, несмотря на то, что мальчик его сжимал в руке, не потерял своей формы, токмо шибутно перекатил собственными боками.

Все также бережно поддерживаемый под спину, Яроборка неспешно опустился на колени к Асилу и протянул ему длань, на которой ноне возлежал, все еще покачивая боками, чудной фрукт. Старший Атеф также медлительно приблизил к нему указательный, правый перст и едва дотронувшись до его враз окаменевшей глади, пояснил:

— Фига, инжир, смоква, винная ягода, смоковница, смирнская ягода. Одно из первых созданных творений. Вельми вкусный и полезный плод, применяется при лечении человеческих заболеваний, а также как источник полезных веществ. И, что же ты, мой мальчик, хочешь, абы я сотворил тебе в дар. Любое вещественное, материальное твое желание, которым ты сможешь владеть и пользоваться.

Яробор Живко, какое-то время, молча, смотрел на фрукт, от коего стоило только убрать палец Богу, как он сызнова принялся покачивать своими боками.

— Хочу, — протянул задумчиво юноша, похоже, перемешивая собственные желаниями с пережитым лучицей. — Когда я жил первую свою жизнь, — впрочем, как благо не отделяя себя от нее, — подле Расов и Кали и меня звали Владелиной… Дажба подарил мне венок, стараясь выделить меня среди людей. Это был плетеный из золотых тонких ветвей обод, где на листочках лежали смарагды. Когда я жил вторую жизнь и был Есиславой. — Мальчик резко качнул головой в сторону замершего на кресле Першего, как и иные Боги не ожидающего того четкого сказа. — Отец здесь… на маковке, в комле одел мне на голову иной венец в форме змеи, которая заглатывала свой хвост. Теперь ты, Асил, как старший третьей печищи Всевышнего должен подарить мне венец. Мне, как рао влекосилов и кыызов. Ибо этого не сделал один ты. Да и это будет последний венец, подаренный мне Богами на Земле. — Ярушка, как-то резко дернул конечностями, едва зримо подкатились его глаза, и чуть одеревеневшие губы, глухо исторгли, — потому как истинный свой венец, я, как Бог, Зиждитель, Господь получу из рук Родителя. — Яробор Живко тотчас стих, и днесь разком ослаб (помягчели его уста, и взор стал значимо более осмысленным), ожидая подтверждения не столько догадок, сколько озвученного Крушецом. Однако в этот раз, воочью им слышимого, пропущенного, очевидно, чрез его мозг. Тем не менее, так и не дождавшись ответа, парень вже сам досказал, — я правильно говорю? — обращая тот вопрос не к Асилу, а уже к Першему.

— Откуда ты знаешь про венцы Владелины и Есиславы? Кто тебе о том рассказал? — беспокойно вопросом на вопрос отозвался старший Димург.

Он единожды с тем поспрашанием послал в сторону мальчика такой мощный взгляд, каковой не просто его прощупал, а словно вытряхнул из него все его мысли, тем самым тягостно качнув. В этот раз Перший действовал не столько грубо, сколько столь властно, встревоженный услышанным, что доставил боль Яробору Живко, ибо он, перекосив лицо, дернув конечностями, тугим, отрешенным голосом отозвался:

— Сон… Сначала я увидел сон, про эти события, а после мне все объяснил Крушец, так как он почасту со мной толкует.

Мальчик наново качнулся, и, припав к груди Бога, сомкнул от слабости очи. Асил немедля склонившись к нему и слегка приподняв его тельце, облобызал лоб и виски, снимая всякое напряжение и боль с плоти.

— Ты, все правильно говоришь, наша драгость, — мягко протянул старший Атеф и вновь усадив юношу на колени, перекинул плод с его ладони на свою. — Как Богу, Зиждителю, Господу, Крушецу подарит венец Родитель, исходя из его способностей и избранной печищи. Потому будет справедливым нынче, мне как старшему Атефской печище, даровать венец тебе… Тебе, мой милый, замечательный мальчик!

— Только, чтобы глядя на тот венец, — торопливо продышал Яробор Живко, прислонив и голову к груди Бога. — Люди сразу понимали, кто мой Отец и чей сын Крушец.

И наново поплыло по залу напряженное безмолвье. Теперь не зная, что сказать, молчали Асил, сыны, но и Перший, тревожно оглядывающий сидящего на коленях брата мальчика, судя по всему желая и единожды не смея прощупать, али прикоснуться к тому, что ноне составляло таковое мудрое его естество.

— Хорошо, мой любезный мальчик, — наконец, произнес Асил, и плотнее обхватив плоть юноши правой рукой, слегка укрыл свободной дланью его голову, точно схоронив отчего.

Степенно он отвел левую руку, в которой держал плод, в сторону, остановив ее движение вне поверхности кресла. И тотчас энергично сжал руку в кулак, тем самым сдавив, спрятав внутри него сорванный Яробором Живко плод.

Черно-синяя вязкая субстанция нежданно медлительно просочилась сквозь оставленные прорехи в длани. Сие студенистое вещество, лениво выбившись из щелей, одновременно словно прилепилось к скосу тыльной стороны ладони, и двумя потоками степенно поползло к его средине стремясь сойтись в единое целое. Вмале две вязкие струи сошлись в одну и образовали небольшой с округлыми гранями обод. Поверхность которого недвижно замерев, перестала не только теребиться, но и истончать свет, сделавшись какой-то серо-черной, словно потухшей, поблекшей, впитавшей насыщенность в сами свои глубины али просто пожравшей его.

Внезапно смуглая кожа руки Асила, и это лишь на руке, не выше локтя насыщенно-желтая, с золотыми полосами сияния, враз поблекла. Днесь не стало более ни смуглого, ни желтого, ни желтовато-коричневого цвета на ней. И она, как плод обвивший кисть по коло, пригасила собственный цвет, и даже золотистый оттенок, приобретя такой же неестественный серо-черный окрас, при том вельми четко проявив оранжевые паутинные кровеносные сосуды и ажурные нити кумачовых мышц, жилок. Еще морг и те мышцы…жилки…сосуды стали не просто четко видны, казалось они вырвались с под кожи, усеяв ее с внешней стороны. Купно покрыв сетью извилин, русел, узбоев. Теперь стали видны не только сами волоконца создающие движение жизни внутри Бога, но и текущие, точнее бегущие по ним малыми, отдельными друг от друга мельчайшими огненными крупиночками капли крови. Казалось юшка была густо красно-желтой, и также ярко полыхала, жаждая вмале возжечь и саму плоть Атефа, распространяя вкруг себя жар. И тот жар был такой мощный, что мальчик его мгновенно ощутил, ибо не только лоб, слегка прикрытый рукой Асила, но и сами щеки зарделись, а по волосам пробежало легкое стрекотание, жаждущее поломать их в труху. Старший Атеф еще плотнее прижал к себе Яробора Живко и одновременно провел перстами по его волосам и лицу, тем самым понижая на них температуру и снимая сам жар, вроде как его впитав в кончики перст.

А на левой руке Бога промеж того жилки, нервы, сосуды медлительно принялись переплетаться с замершим на кисти расползшимся плодом, образуя нечто общее. Не только касаясь ее поверхности, но и проникая в глубины, вылезая из противоположной стороны и там уже опутываясь меж собой. И этим своим смешением созидая общее округлое уплотнение перевитое сухожилиями, мышцами, нервами и сосудами… али быть может растворяясь в его плоти, все такой же серо-черной, растерявшей положенный ей цвет.

Прошла совсем малая толика времени, когда плод перевитый, опутанный сими образованиями превратился в особую едва трепещущуюся субстанцию. И тогда огнистость волоконцев нервов и жилок многажды усилила свой свет, да по тончайшим кровеносным сосудам явственно, проступив, поползли не просто красно-желтые капли юшки, а связывающие их между собой платиновые символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы.

Мальчик резко дернулся вперед, на доли минут разрывая связь меж собой и Асилом, да напряг зрение. И в том, вероятно, секундном движение, воочью, разглядел те самые платиновые символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы склеенные, окутывающие, удерживающие обок друг друга огненные капли крови, прописывающие не только кодировки живых существ, но и суть самих Богов. Не только Их кровь, но и, как сказали бы люди, соль, нутро, сердцевину творимых ими веществ. Лишь совсем чуть-чуть был зрим сам смысл божественной крови, и ее огнистость, коя степенно напитывала собой некогда бывший плод древа жизни. Она насытила не столько каплями юшки, сколько теми самыми символами, письменами, рунами, литерами, свастикой, ваджерами, буквами, иероглифами, цифрами, знаками, графемами: фигу, инжир, смокву, винную ягоду, смоковницу, смирнскую ягоду, переписывав сущность того, что дотоль было плодом, с тем изменив его естество и внешний облик.

Асил медленно потянул к себе юношу и вновь прижал его к груди. А полыхание на его левой руке как-то резко осело, и вместе с эти вспять стали возвращаться сухожилия, мышцы, нервы, сосуды в исходное состояние, разворачиваясь, расплетаясь и степенно выпуская из своих объятий окрашенный в платиновые полутона обод на кисти. Неспешно возвращаясь в глубины руки Бога, словно просачиваясь сквозь его серо-черную кожу, утопая в медно-желтой плоти. Мало-помалу наполняя саму кожу смуглостью и золотым сиянием.

А старший Атеф уже подносил твореный венец к лицу мальчика, неспешно раскрывая кулак и показывая его во всей красе. Сие был созданный из платины сверкающий серебристыми переливами света обод, достаточно широкий так, что мог не только сокрыть лоб Яробора Живко, но и, очевидно, возвышался над самой макушкой. По верхнему рубежу он был украшен шестью тонкими дугами в виде чешуйчатых змеек, каковые стыковались друг к другу, удерживая в своих раззявленных пастях хвосты соседей. У тех змей четко проступали загнутые белые клыки и таращились темно-синие, сапфировые глазки. Полотно самого обода казалось несколько вдавленным так, чтобы перво-наперво взгляд падал на дуги. Сама поверхность обода была купно расписана, выдавленными на нем золотыми переплетениями растений. На тех отростках поместились всевозможной формы листы, цветы, сидящие на ветках миниатюрные золотые птицы и выглядывающих с под ростков, побегов, трав серебряные головы зверей. И это были не только крупные звери, такие как медведь, лиса, волк, вепрь, но и более мелкие: ящерицы, лягушки, мыши, а также и вовсе едва зримые насекомые, парящие меж ветвей, али притулившиеся к лепесткам цветков.

— Красота! — восторженно дыхнул мальчик, не смея даже коснуться того чуда.

Асил придержал правыми перстами обод, выудил из него левую кисть, и торжественно возложив его на голову Яробора Живко, полюбовно молвил:

— Как ты хотел, моя радость, чтобы все понимали, чей ты сын… наш милый Ярушка… наш драгоценный Крушец!

Глава двадцатая

Кали-Даруга, как всегда, торопко вошла в залу маковки, где днесь находились токмо Перший и Асил, и также резко остановилась, не желая прерывать степенного толкования Богов. Она еще чуток раздумывала, а после все с той же стремительностью, с каковой все всегда делала, развернулась, с намереньем покинуть помещение. Перший приметив сие устремление демоницы, вздел левую руку с локотника кресла, и, направив в ее сторону, тотчас прерывая беседу с братом, благодушно молвил:

— Кали-Даруга, дорогая моя девочка, не уходи, — его вытянутые перста самую толику шевельнулись и тем движением остановив рани, повелели обернуться. — Не уходи, мы с малецыком вскоре закончим. А после выслушаем тебя, ибо все Боги тревожатся, как ты можешь понять, за нашего Ярушку и особенно Крушеца.

Демоница также скоро, как дотоль намеревалась покинуть залу, поверталась, и, преодолев промежуток до кресла Першего, замерла в нескольких шагах от него так, чтобы можно было ясно видеть лицо Господа.

— Итак, мой милый малецык, — продолжил прерванную молвь Перший, узрев замершую подле рани. — Почему, сразу не сообщил мне об осложнениях в Синем Око. Ведь ты знаешь без меня не должно принимать того решения, что вы допустили меж собой с Небо. Все то, что касаемо систем в Галактиках, как и самих Галактик, совершается только после моего одобрения.

— Небо просил, — низко отозвался Асил и устало прикрыл веками очи, словно не желая смотреть на весьма досадливое лицо старшего брата, сидящего диагонально. — Сказал, что Галактика дорога малецыку Седми. А ты ведь знаешь Отец, как я виноват пред милым малецыком… До сих пор свое поведение тягостно переживаю.

— И сколько будешь еще переживать? — недовольно вопросил Перший и легонько качнул головой, отчего допрежь почивающая в навершие его венца змея торопко отворила глаза и негодующе полыхнула изумрудными огнями в сторону собственного властителя. — Это надобно пережить малецык, забыть и более не думать… Что было, то было, я о том уже говорил тебе. Ибо Небо будет твоей тягостью долго пользоваться, направляя ее в первую очередь против твоего, милый малецык, спокойствия.

— Весьма я утомился Отец… Так утомился, прошу не нужно меня еще более тормошить, — чуть слышно дыхнул Асил и туго передернув плечами, всколыхнул в своем венце древо жизни, на коем затрепетали листочки, цветки и даже ветоньки. — Дай мне Отец отдышаться, так как пожалеть и поддержать можешь один ты. — Теми словами, мгновенно сгоняя всякое недовольство с лица старшего брата. — Заверть, — дополнил он, — и вовсе не имело смысла сжимать, аль менять ее форму, пространственный размах. Я знал… Надо уничтожать системы, а после и саму Галактику. Когда прибыл в Синее Око, сразу это понял, но все же попытался. Абы Седми осознал, что уже ничего нельзя поделать. Малецык, бесценность наша, непременно расстроится тому событию. Я пред тем как направится к тебе, сказал Небо, чтобы подготовили к переселению особо дорогие им создания. Но он ответил, что не станет толковать о том с Седми. Тем паче малецык после отбытия из Млечного Пути все время раздражен, и не с кем толком не общается, окромя Дажбы и Огня. Небо еще добавил, что у него с малецыком итак постоянно недопонимание, а уничтожение Синего Ока, может вызвать и вовсе его очередное самовольство.

— С Седми я все улажу, — очень мягко отметил Перший, с беспокойством оглядывая покрытые пежинами черные волосы младшего брата и порой степенно гаснущее на его коже золотое сияние. — Малецык достаточно взрослый Бог и понимает, иногда надо жертвовать и тем, что дорого, во имя жизни целого. Да и потом, давеча когда он был на маковке я с ним толковал о Синем Око… И говорил, что возможно придется уничтожить включенные в нее структурные системы, чтобы посем Родитель сочленил и саму Галактику до мятешки. И малецык воспринял сие известие спокойно, как и положено Зиждителю.

— Небо говорил мне иное… Не зря ведь Седми после отбытия из Млечного Пути ни с кем не общался, — вставил незамедлительно Асил и тягостно выдохнул. — И, насколько мне известно, опять находился в Северном Венце. — Старший Атеф смолк, и медлительно раскрыв один глаз пронзительно зыркнул на брата, словно узнавая, ведает тот об этом или нет.

— Я знаю, — откликнулся Димург, едва заметно растянув уголки губ, тем живописуя мягкость черт собственного лица. — Но его пребывание в Северном Венце не было связано с Небо или с Синем Око… это совсем иное. — Господь медленно перевел взор с лица Асила на стоящую демоницу и внимательно обозрел ее с ног до головы. Подолгу останавливаясь взглядом на тончайших переплетениях золотых, платиновых нитей венца, на синих сапфирах украшающих стыки, точно стараясь пробиться сквозь их преграду, и узнать таящиеся внутри головы рани тайны. — Просто, будучи в Млечном Пути, Седми и Вежды немного чудили… Зная о проблематике в здоровье Крушеца, пытались сокрыть от меня и Родителя истинность своих поступков. Потому оба оказались так напряжены и вымотаны. Седми оттого и направился в Северный Венец. Сначала на Пекол, после залетел в систему Волошки на планету гипоцентавров Таврика. Он пробыл какое-то время у императора Китовраса в гостях, а засим отбыл из Северного Венца и вже лишь тогда встретился с Огнем, Дажбой, Опечем. Да залетел в Галактику Крепь в Рипейское созвездие к Усачу абы повидать Стыня. Китоврас сообщил мне, что от них малецык улетел в приподнятом состоянии и это вельми удивительно, абы дотоль Седми близко не общался с императором, точно сторонясь его… Так, что по поводу Седми я все ведаю, и, конечно, любые трения о его Галактике улажу с ним, пускай тебя и Небо, сие не беспокоит.

Перший умягчено просиял улыбкой младшему брату, вероятно умиротворяя в нем все тревоги по поводу предстоящего, або так было всегда… Небо никогда не брал на себя какие-либо возникающие проблемы с сынами, не важно был ли это Седми, Огнь или даже послушные Воитель, Словута, Дажба, прикладывая их на плечи старшего брата. Вроде желая с тем оставаться в глазах сынов, особенно таких непокорных, как Седми и Огнь, более им близким. Проще же говоря, он не умел справляться с их строптивостью и боялся повторения пути Светыча.

— Теперь надо разрешить еще одно, — и вовсе едва роняя слова, молвил Димург. — Во-первых мне не нравится, что в Млечном Пути я буду так долго отсутствовать. И меня тревожит, как это переживет мальчик и Крушец. А во-вторых допрежь того как мы отправимся с тобой в Синее Око надо заглянуть к Родителю, чего поколь я не жажду делать.

Асил днесь степенно открыл и второй глаз, да тотчас перевел взор на стоящую наискосок к нему демоницу, понимая, что последняя речь брата была направлена ей. Рани Темная Кали-Даруга также это поняла и стремительно, дрогнув, вскинула свой взгляд на Першего, да немедля отворила третий глаз, где кроме безжизненной голубой склеры ничего и не было, довольно-таки досадливо отозвавшись:

— Ваш отлет Господь Перший думаю, не благостно скажется на господине, я уже не говорю о лучице, которая несмотря на вашу близость и частые толкования вельми нервозна.

— Милая моя живица, — трепетно протянул Димург, несомненно, стараясь своей речью заручиться помощью демоницы. — Но мне нужно это сделать до перерождения Крушеца, чтобы осталось время восстановиться мне и Асилу, после тех действ. — Уста Зиждителя чуть зримо шевельнулись, изображая всю теплоту, оную он испытывал в отношении такого уникального собственного создания, от знаний которого ноне так много зависело. — Отложить никак не можно… Если ты хочешь молвить о том, моя девочка, не утруждайся, — произнес Перший, узрев, как насыщенными синими пятнами покрылось лицо демоницы, и голубизна самой кожи стала отливать легкой сизостью по окоему тех пятен.

— Весьма это плохо, — голос Кали-Даруги понизился до тягучего, полузадушенного говорка, вроде ей кто-то надавил на шею. — Господин ведь не зря рассказал вам о венцах. Очевидно, мальчик Господь Крушец своевольничает и не столько будучи упрямцем, сколько просто не в силах находится от вас вдали. Разлука его утомляет, посему таковая неординарность поведения… У лучицы особая чувствительность и с ней надо считаться, Родитель это, кажется, понял лишь сейчас, посему очень тревожится за Господа Крушеца.

— Моя милая живица, еще раз, — вельми резко перебив демоницу сказал Перший, однако явно не гневаясь, а словно ощущая вину… и та кручина малозаметно отразилась в чертах его лица, пробежав рябью по поверхности кожи, всколыхав на ней золотой сияние.

Бог неторопливо поднял с облокотницы кресла правую руку и как почасту свершал (стараясь утаить свои переживания) прикрыл часть лица, прислонив длань ко лбу, таким образом, схоронив от рани в первую очередь очи. И только затем все также неспешно, с расстановкой продолжил толковать:

— Мы должны убрать системы с Асилом и саму Галактику до перерождения Крушеца. Ты же понимаешь это… И понимаешь, чтобы это сделать, в Синем Око нужно быть мне. Абы сжать пространство и позволить моему любезному младшему брату уничтожить их за один раз. И это милая живица займет какое-то время. Ибо сам процесс склеивания материи значителен… Но я думаю, что справлюсь с тем в три-четыре свати… Надеюсь, тот срок мальчик и наша бесценность Крушец осилят под твоим приглядом.

— А вы уверены Господь Перший, что после Родитель позволит вам вернуться в Млечный Путь? — теперь, наконец, Кали-Даруга озвучила почему была против отлета Бога, и пежины на ее лице тотчас исчезнув, придали коже бледность и словно слабость ногам так, что она тягостно качнулась взад…вперед. — Давеча вы спорили с Родителем по поводу изъятия господина с Земли. Еще раньше о том стоило ли рассказывать господину о перерождении лучицы… И Родитель вельми, вельми на вас досадовал, если не сказать больше…

— Я тоже того боюсь, моя девочка, — очень тихо продышал старший Димург и вслед посланным словам потряс головой тем пробуждая спящую в венце змею и словно заставляя ее, более близкое к Родителю создание, поведать о Его замыслах. — Боюсь живица, но поступить, по-другому не смею… Я уже вообще многажды раз пожалел, что вызвал на себя когда-то Его гнев, который таким побытом отразился на мне… Одначе теперь о том поздно мыслить. Теперь нужно лететь к Седми, Родителю и в Синее Око… И, конечно, надеяться, моя бесценная девочка, что ты за меня вступишься.

Зиждитель медлительно убрал от лица длань руки, и, открыв взгляд, с трепетом воззрился на демоницу. И в его взоре нескрываемо просквозила такая теплота и любовь, а в темных очах, где точно потонула склера, враз отразились зеленые полотнища облаков, приветствующие своим цветом старшего Атефа и, похоже, саму рани Черных Каликамов.

— Я это делаю все время Господь Перший, — с не меньшей любовью отозвалась Кали-Даруга и уголки ее губ, широко раздавшись, живописали улыбку. — Все время так, что сама вызываю досаду у Родителя.

— Прости меня за то, живица, — Димург сие сказал на привычном для Зиждителей и демонов языке, воспринимаемым даже для слуха Асила щелчками, быстрым треском, скрипом и стонущими звуками, выдохнутом в одном мотиве. Несомненно, ту молвь рани воспринимала не только на слух, но вроде как принимая на сам венец так, что заблистали в стыках золотых, платиновых переплетений синие сапфиры.

— Господь Перший, — голос демоницы резко дернулся, ибо она столь сильно любила своего Творца, что проявление и им того чувства вызвали в ней трепет… Трепет ее плоти, сияния сапфиров в венце, колыхания цвета на ее коже, и переливный блеск слез сразу в трех ее глазах. — Если вам надобно отбыть то днесь… Днесь когда господин находится в кувшинке.

— Зачем сызнова меня осматривать? — негодующе протянул Яробор Живко не желая подниматься с ложа на коем дотоль не менее недовольно, возлежав, покушал. — Я себя хорошо чувствую и чего делать из всего заботу?

— Осмотреть надобно, поелику вы давеча болели господин, — полюбовно пропела Кали-Даруга, осыпая поцелуями собственных перст голову и руки юноши. — Або, коль вы пожелаете вернуться на Землю, мы были уверены, что с вашим здоровьем все благополучно. Ведь Господь Перший, господин, пояснил как важна ваша жизнь, — рани стоящая супротив мальчика в его комле, внимательно воззрилась в глубины его зелено-карих очей.

Золотые пряди в черных глазах демоницы, будто вспыхнувшее пламя взметнулись вверх, вероятно, жаждая проникнуть в мысли мальчика. Но не то, чтобы не смели… увы! не могли. И потому оставалось одно, ожидать откровенности, которая тотчас последовала.

— Да, Отец рассказал и объяснил, как важна моя жизнь в становлении будущего Бога… в становление Крушеца, — с особой теплотой выделяя имя лучицы, откликнулся юноша. Не умеющий скрывать от дорогих ему существ свои мысли и переживания. И эта правдивость зрелась не только в его очах, но и в каждой черточке лица, в его суетливых движениях рук, торопливо разглаживающих материю голубого сакхи на коленях.

— Потому надо заботиться о своем здоровье. Не допускать лишнего волнения и слушать мои наставления, господин, — немедля вставила поучения Кали-Даруга, ноне как-то дюже часто принимающая на вооружение не столько убеждение, сколько вбивание нужного ей поведения.

Ибо Яробор Живко в отличие от Владелины отличался особым твердолобым упрямством и частым желанием вступать в спор али экспериментировать, верно, в том проявляя недостатки присущие печище Димургов. Впрочем, сии недостатки, в той или иной форме проявляющиеся во всех Димургах, кажется, с особой мощью жили в Крушеце и потому переносились им на собственные плоти, в оных он находился… а нынче столь значимо проявились в Яроборке.

— Да, и потом, дражайший мой господин, — все тем же медово-убеждающим голосом протянула Кали-Даруга и как-то разом облобызала волосы и щеки мальчика перстами, токмо на морг задержавшись на переносице, где в серебряном колечке поблескивал крупный густо-фиолетовый сапфир. — Вы должны себя беречь во имя тех людей, что идут за вами… Волега, Гансухэ, Бойдана и конечно Айсулу. Тем паче девочка нынче так в вас нуждается, — рани на малость смолкла. Тембр голоса ее многажды понизился, точно призывая к особому внимания юношу, — ах! да, я забыла… Вам ведь о том Айсулу не говорила, иначе вы бы стали более степенней.

И демоница вновь стихла. Она неспешно убрала руки от головы Яробора Живко и огладила его спину, плотно прижимая к ее поверхности материю сакхи, и единожды свободной правой рукой подтолкнув под нее подушку так, чтобы было удобней сидеть.

— О чем не говорила? — заинтересованно вопросил рао, узрев одначе, что рани явно желает перевести тему разговора. — Кали о чем таком мне не говорила Айсулу?

— Ом! господин… Думаю о том, ваша супруга должна сказать вам сама, — произнесла демоница, всем своим видом и голосом выражая огорчение, вроде дотоль оговорившись, теперь старалась отвлечь мальчика от сего разговора.

Кали-Даруга неспешно взбила еще одну подушку, вже двумя руками и принялась пристраивать ее к спине юноши, когда последний резво дернулся вперед. И не просто ухватил рани Черных Каликамов за две иные поглаживающие его руки, но и плотно прижавшись к ее груди, уже и вовсе точно малое дитя, просяще протянул:

— Кали… милая Кали скажи мне о том, что скрывает Айсулу. А я сберегу твою молвь и никому о ней не поведаю.

— Хорошо, господин, — проплыло над головой юноши не только теплотой объятий Кали-Даруги, но и мелодичностью ее голоса. — Только вы сберегите поколь тайной, — дополнила она. Мальчик немедля кивнул так и не раскрывая объятий, ибо лишь в них ощущал защищенность и спокойствие оное дотоль дарила ему его родная мать. — У вас господин, — допела рани, — вмале будет дитя… Айсулу ждет ребенка.

— Когда господин об этом узнал, — продолжила свои пояснения Кали-Даруга неотрывно смотрящая в лицо Першего. — Он по началу опешил, но потом захотел вернуться на Землю, как я и предполагала… Только попросил отнести его тогда, когда он выйдет из кувшинки и будет спать, чтобы не прощаться с вами Господь Перший и с Богом Асил, так как сие ему тягостно. Но ноне нам данное его желание будет на руку… Хотя, Господь, я оговорюсь, это нам поможет только на начальном этапе вашего отсутствия. А далее тоска господина станет увеличиваться. И то будет не столько его тоска, сколько тоска Господа Крушеца. Посему озвученный вами срок отсутствия я не одобряю, и, увы! должна буду о том доложить Родителю.

Теперь лицо старшего Димурга зарябило волнением, что наблюдалось по изменяющемуся сиянию резко вспыхивающему, и также стремительно растекающемуся в черноте кожи. Легохонько трепетала чешуя змеи в венце Бога, и сама она почасту раскрывая пасть, выпячивала в сторону рани белые загнутые клыки, на концах которых горели ядрено рдяные капли, словно она дотоль впивалась в чью-то мягкую плоть и лакала юшку.

— Может тогда, Отец, отправить на Землю Кали-Даругу, — лениво вклинился в толкования Асил, допрежь того весьма устало глядящий на старшего брата. — Она будет рядом и сможет уберечь нашего милого малецыка от волнения. Ведь ей же удалось это сделать впервой его плоти… Как думаешь Отец? А ты, Кали-Даруга.