К вечности

— Малецык… Малецык, что с тобой? Ты болен, мой ненаглядный? Болен?

Наконец! Хоть кто-то догадался…

Так и жаждалось крикнуть: «Да! Да! Я болен! Я погибаю!»

Хотя того не пришлось делать.

Отец чувствовал мою боль и без крика. Мы были вельми близко друг от друга! И были, вне сомнения, близки друг другу.

— Бесценный мой. Бесценный, послушай меня, — голос Отца теперь и вовсе срывался вниз. Он явственно едва справлялся с волнением, и потому я решил прислушаться к его словам. — Днесь я не смею тебя забрать от Расов. Жажду того, жажду, но не могу. Плоть физически зависима от Расов… и не только переведенной чувственностью, но и пожертвованными клетками. Если ее разлучить, она погибнет. И скорей всего погибнешь ты… Столь ослабленный ты не сумеешь, не успеешь всосать мозг в себя… А не связанный с вещественным, можешь отключиться и погибнуть, али вырваться с пределов планеты и затеряться в пространстве.

«Не вырвусь Отец, — это я только помыслил. Не было смысла как-либо воздействовать на плоть… не было сил на нее воздействовать. — Родитель ведь не зря вселил меня во взрослое чадо, прописав это в моих кодировках. Впрочем, сие было не столько Им прописано, сколько являлось моей сутью. Родитель указал мне сглотнуть искру, хотя я того мог не выполнить. Но Он желал меня привязать к мозгу, к плоти, посему и повелел так сделать… Чтобы единожды выполнить две нужные ему вещи. Во-первых, заткнуть мне рот… А во-вторых, никоим образом не допустить вылета меня из плоти, а значит и гибели».

Этого, определенно, Отец не знал и, похоже, ему о том не толковал Родитель.

Ох! Родитель!.. Родитель!..

Как же я на тебя сердит! как негодую!.. И о том жажду прокричать! Прокричать так, абы мой гнев на себе ощутил один Ты! Не мои братья и Отцы!

Один Ты — Творец всех Галактик Всевышнего!

Отец, несомненно, почувствовал мою болезнь и испугался за меня. Потому старался убедить… укачать своей речью:

— Этот мозг. Он значительно укоротит срок твоего взросления. Такой мощный, любознательный, как благо для тебя, моя драгость. Поверь мне, впитав его, ты получишь рывок в развитии и ту особую первоначальную множественность… многогранность собственного естества. Прошу только не досадуй на меня. Не серчай, что ноне не забираю, сие творю только во имя тебя. Ибо все это время так страдал, изнывал без тебя, мой милый. Однако, я сделаю все, и вскоре к тебе прибудет Кали-Даруга… Ты же помнишь живицу?

Еще бы не помнить рани Черных Каликамов, демоницу, Кали-Даругу. Живицу, как ласково ее величал мой Творец, точнее будет сказать наш Творец.

Ибо Кали-Даруга была не просто созданием Першего. Она, точь-в-точь, как и ее младшие сестры Калюка-Пурана и Калика-Шатина, несли в себе покодовую часть старшего Димурга…

Тогда… много… много… нана времени назад Отец даровал своим созданиям, первым трем демоницам свою суть, одну из своих граней. Тем самым изменив не только количественное отношение с десяти до девяти, но и даровав той гранью родственность своим созданиям.

Грань…

У старшей четверки Богов количество граней было прописано Родителем в венцах. И если у Першего (после передачи одной из них демоницам) ноне количество граней осталось равным девяти спиралям в венцах, на коих покоилась змея, и соответствовало количеству его ребер, божественных поверхностей естества, то у Небо восемь восьмилучевых звезд, удерживающих тонкие дуги и саму миниатюрную систему наглядно указывали и на его восьмигранность. Тогда, как у Асила шесть шестиконечных звезд венца, и четыре золотые полосы Дивного (незримо удерживающие в навершие солнечный, плоский диск) соответствовали шестигранности естества Асила и четырехгранности Дивного. Четность чисел граней определяла днесь способность расчленять нацело одну поверхность и с тем указывало на божественность их естества, божественность полученную от самого Родителя.

Мой Отец, отринув от себя одну из граней собственного естества, не просто пожертвовал собственными силами, мощью, но как я ведал и собственным здоровьем, собственными способностями, утратив одну десятую из них навсегда. Точнее сказать, вложив ту десятую часть себя в сияющие сущности трех сестер демониц…

Мой Отец жертвовал… абы всегда и во всем желал лучшего для своих братьев, сынов, Всевышнего обобщенно! Будучи по природе собственного естества дарующим, дающим, отдающим Богом!

Погодя, впрочем, его вельми за ту жертву ругал Родитель.

Но Перший жаждал, чтобы три старшие демоницы, оным было начертано воспитывать лучиц, несли в себе всю нежность и любовь к ним, что составляло само естество Отца. Не надо, наверно, говорить, что старшей из трех сестер демониц Кали-Даруги досталось при рождение не только больше знаний, но и того самого тепла, нежности и любви к лучицам. Впрочем, не только сияющие сущности, особо созданные духовные начала демониц, но и сами плоти их несли часть кодов Отца. Потому каждый раз по мере старения демониц, Перший создавая им новые тела, сызнова жертвовал своей сутью. Отторгая часть, кроху, клетку, искру от одной из собственных поверхностей, поелику плоть демониц имела значимо короткий срок бытия, чем их сияющая суть. Вже просто-напросто Отец не посмел отдать еще одну из собственных граней полностью на созидание их тел, и тем нарушить Закон Бытия, Его основы и принципы, Его сочленение. Сим действием, однозначно, погубив себя и равновесие Всевышнего.

Перший жертвовал собственной плотью, кровью и костяком… крохой, клеткой, искрой при создании трех сестер не просто раз… дважды, а очевидно трижды… четырежды…

Кали-Даругу я увидел впервые в последние дни своего пребывания на пагоде Отца, пред самым вылетом из руки.

Рани Черных Каликамов не могла не запомниться.

Мой Творец, абы я увидел ее во всей мощи, даже развернул свою руку.

И предо мной разком предстала низенькая демоница (как и понятно, в сравнении с Богами) хотя очевидно достаточно высокая в сравнении с иными созданиями. Кали-Даруга была приятна для очей (моих впадинок) упитанной, полнотелой с мягкими округлыми формами, а нежно-голубая кожа придавала ей еще большую теплоту. На каплевидном лице с высоким лбом и вздернутым кверху маленьким носиком поместилось сразу три глаза. Два из них залегали под выступающими надбровными дугами, очерченными тонкими черными бровями. Черные очи, поглотившие полностью склеру. Они не имели радужной оболочки, зрачка, а внутри их глади кружили золотые нити. Третий глаз расположился во лбу, подходя своим одним уголком впритык к переносице. Это был вельми узкий продолговатый глаз, поместившийся отвесно надбровным дугам так, что второй его уголок дотягивался до средины лба. Третий глаз также не имел зрачка, радужной оболочки и был полностью заполнен, безжизненной голубой склерой.

Губы Кали-Даруги выглядели большими, толстыми, светло-красного цвета, от средины рубежа нижней из каковых вниз отходил дотягивающийся до конца подбородка тонкий, второй, рдяной язык. Второй язык спаивался с подбородком тонкой, трепещущей складкой. Густые, черные, вьющиеся волосы демоницы были распущены и той мощной массой покрывали спину и дотягивались до ее колен.

У демоницы имелось четыре руки. Весьма мощное широкое плечо заканчивалось объемными локтевыми суставами от оных отходили по два уже более сухопарных предплечья. Запястья на всех четырех руках смотрелись достаточно тонкими и удлиненными, завершающимися пятью толстыми, пухлыми пальцами.

Рани была обряжена в долгий до лодыжек фиолетово-черный, косоклинный сарафан, на узких лямках, со швом спереди и декорированный кружевом из серебряных нитей. На оголенных плечах рани поместились широкие серебряные, платиновые браслеты со вставленными в них изящно ограненными черными алмазами. Точно такие же платиновые браслеты в виде растительных переплетений ветвей украшали запястья и предплечья, лодыжки и шею демоницы. Крупные синие сапфиры были вставлены в мочки ушей, а в левую ноздрю вдернуто золотое колечко на оном висел маленький фиолетово-красный берилл.

На голове у Кали-Даруги находился серебряный венец, дар самого Родителя. Он широкой полосой проходил по голове рани, и касался своим краем уголка третьего глаза, возвышаясь округлым гребнем со скошенными рубежами над ее лбом. Искусно украшенный тончайшими переплетениями золотых, платиновых нитей, напоминающих сети паука, увенчанных в местах стыка синими сапфирами, словно прикрытый тем ажурным покрывалом, тот гребень имел гладкую серебристую основу.

Помню Кали-Даруга тогда нежно прикоснулась губами к коже руки Першего, облизала ее своим вторым языком, тем полюбовно приголубив мое естество. А после очень долго вычитывала Отца за самовольство, сказывая все низко-мелодичным, и, одновременно, ровным голосом, стараясь никоим образом не встревожить меня:

— Ом! Господь Перший, что вы натворили…

Любимый слог Кали-Даруги «Ом!»

Поне она его почасту произносила именно как три основных звука «А…У…М!» Этими звуками она старалась успокоить того кто с ней толковал. И дело даже не столько в самих звуках, сколько в тональности их произношения. Кали-Даруга считала, в силу своего возраста, могущества, что во Всевышнем почасту слышатся эти звуки: «А!У!М!»

Не столько в нем пребывающие, сколько составляющие основу всех Галактик. Этот общий, единожды звучащий мотив, являлся центром, искрой Всевышнего. И коли Коло Жизни живописным, то Ом! именно звуковым. Он будто связывал меж собой все языки, символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы, в общем все то, что насыщало гены, коды, кровь не только самого Родителя, его сынов, но и самого Всевышнего. Кали-Даруга предполагала, что тройка этих звук не просто тройственна, а множественна и обладает особой напевной силой. Той самой силой, оная не только воспроизводила звучание, но и несла в себе корень понимания самого бытия. Откуда я знал об этом?

Не только от Отца…

Знания во мне хранились, они наполняли мое естество, а потому получалось, что демоница была не далека от истины.

Кали-Даруга многажды раз напевала сие занимательное «Ом!» лаская тем свои лучицы, своего Творца.

Ноне она также почасту выдавала губами данное звучание. Звук — искру самого Всевышнего.

— Что вы натворили? Что? А коли Родитель о том прознает? Он непременно вас проучит, — говорила демоница, нежно поглаживая левую руку Першего. — Ведь такое нарушение Законов Бытия недопустимо. Повинитесь, поколь не выпустили лучицу пред Родителем. Поколь не поздно. И вообще не пойму, как вам, Господь Перший, удалось скрыть рост лучицы в себе, как того не узрел Родитель?..

— Не узрел, потому как я не знал, что малецык растет, — оправдываясь, отозвался Перший, с любовью вглядываясь чрез тонкую поверхность кожи руки в мое сияющее естество. — Его появление, это не мой замысел… а какая-то непонятная случайность, оную я величаю удачей… Я понял, что во мне лучица, когда треснул костяк и отпачковался кокон с малецыком… Когда он в мгновения ока разорвал скорлупки и засиял. Его чувствительность была сродни моей, посему я ничего и не почувствовал… не приметил…

— Тем паче. Тем паче, коли лучица есть итог случайного появления, что доселе никогда во Всевышнем не было, повинитесь пред Родителем, — настойчиво убеждала демоница. — Думаю, Он тогда сумеет обойти течение Закона Бытия и не разлучит вас.

Не знаю, поверила ли своему, нашему Творцу, Кали-Даруга по поводу моего случайного появления, но Отец ее не обманывал.

Я и впрямь, нарушая все Законы рождения, появился не по замыслам Першего, с разрешения Родителя иль согласия иных Богов… Я возник сам по себе…

Обладая на то необходимым толчком!

Ведь я был обратной цепью движения, которая идет не от рождения, а являясь завершением, смертью, гибелью, концом, будучи на самом деле только новым витком, каковой замыкал Круговорот самой Жизни, смыкал пространство и время в Коло… Смыком… я был смыком… И появился я от гибели… от смерти…

Погибнуть?

Погибнуть должен был мой Отец…

А вместо этого… Вместо особого скачка его естества, перехода его естества в новое материальное образование… Вместо гибели его как Першего, появился я.

Ведь изначальная моя часть, моя суть была тем самым вирусом, чуждой формой жизни, обладающей иным для Всевышнего геномом. Попав во Всевышнего, чрез одну из опакушей в Березане, определенно, я намеревался препятствовать слаженности работы наполняющих его Галактик, а возможно хотел исказить информацию, таящуюся во Вселенной, переписав в ней отдельные геометрические фигуры, образы людей, существ, зверей, птиц, рыб, растений, планет, систем и самих Богов, коль получится Галактик. В виде тонкого сувоя, где пространство и время имеет иное наглядно-образное написание, я просочился из Березани в чревоточину, и пополз, едва соприкасаясь с самой поверхностью стен и единожды переписывая ее построение. Не обнаруженный, не распознанный вовремя служителями Родителя Жар-птицами, а посему продолжающий быть враждебным, чуждым самой структуре Всевышнего, самому Закону Бытия.

На тот момент, Перший на пагоде, перемещался с одной Галактики в другую по чревоточине. Суть моей материи уловив приближение космического объекта оторвавшись от стенки чревоточины разком сформировала особый проток, мощную дыру, смерч, напоминающий рукав, где тяготение меж телами было столь огромно, что разрушало всякое структурное его построение, перемешивало элементы, клинопись, не давая возможности даже мельчайшим частицам, излучению покинуть само жерло.

Пагода…

Пагода попала в этот мощный закручивающийся рукав, в смерч…

Тогда в пагоде кроме старшего Димурга находился Темряй. Старшего брата Отец успел выкинуть из пагоды, обратив в искру и перенаправив его в ближайшую к ним Галактику Быстроток, в одну из обитаемых там систем и планет. Сам же попал вместе со своим судном и находящимися на нем существами в жерло, надеясь преодолеть, справиться с мощью этого смерча, этого огромного вируса.

Впрочем, чуждый геном, темная материя, темная энергия, которой была первоначальная моя суть, также надеялась переписать, изменить строение всякого попадающего в ее недра вещества.

Посему суть моя окутала и саму пагоду, и Отца со всех сторон непроницаемой пузырчатой тьмой, темной материей, темной энергией… И принялась пожирать и космическое судно, и существ наполняющих ее, и Першего… Опутывая, оплетая собственной тьмой…

Тьма…

Но Перший сам был тьмой, сам был темной материей, энергией, сутью обратной свету, чей состав включал символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы, воспроизводящие качественные структуры черноты, мрака, ночи.

Тьма внедрилась в темную материю… Символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы отвечающие за создание мрака, ночи и являющиеся моим Творцом не вступили в противоборство, вспять они столкнулись со своим собратом, со смертью, с завершением, каковая представляла из себя мою смесь: геометрические фигуры, образы людей, существ, зверей, птиц, рыб, растений, планет, систем, Богов, Галактик. И сим толчком, полюбовным рывком образовали зиготу, возникшую в результате копуляции, слиянии двух схожих темных составляющих.

Днесь та зигота могла образоваться в сути моей иной материи, а могла появится в естестве Першего. Або сие были равнозначно-сильные темные энергии.

Почему моя суть уступила Першему? Почему она предпочла втянуться в зиготу и спариться с клеткой Першего не понятно. Возможно, она нашла особое создание, обладающее всеми необходимыми ей достоинствами, и поелику отдала ему себя во владение… Возможно, обладая только частью сил, сия темная материя искала продолжение своего естества, жаждая быть, стать и явится как Родитель, как преобразователь, как завершие только в значимо масштабном смысле этого понятия.

Мое рождение в виде зиготы, мельчайшей клетки, оная втянулась в левую руку Першего, без остатка, произошло от копуляции двух составляющих, что было не возможно в самом Всевышнем. Ибо у Богов, как и у Родителя, образование нового организма, новой лучицы происходило бесполым размножением и приводило к формированию генетически однородной особи, копии, клона, оттиска определенной грани. И если в случае с Родителем, той самой, каковой Он жертвовал, то в случае с Его сынами, от каковой они отымали малую искру, клетку.

Я возник из гибели, сомкнув, таким побытом, Круговорот бытия…

Втянув в собственное рождение возможную гибель моего Творца.

Втянув в само свое естество чуждый Всевышнему вирус.

Тогда тело Першего поплыло в чревоточине, отключенное от пережитого… ослабленное… Его ударило вновь и вновь уже о полые стенки чревоточины, носило в ветровороте постоянно закручивающихся по спирали разнообразных геометрических фигур: кругов, квадратов, ромбов, овалов. Его словно перемешивало в яркие цвета тех изумительных фигур, что в свой черед заполняли чревоточину, прописывая ее общее построение и вид, размеры, объем. Иноредь сами фигуры превращались в островерхие лучи с россыпью на их поверхности зяби колебания, или оборачивались в темные пежины, блистающие огромные пятна, махунечкие брызги, пузырчатые кляксы, окрашивающиеся в алые цвета, пронзающие собственными частями тел моего Творца.

Отца вынесли из чревоточины дрекаваки, создания подвластные Родителю. Они своими долгими серебристыми разрезанными на сети хвостами, словили его тело в мареве плывущих фигур. Соединяя в себе черты животных, птиц, дрекаваки имели волчьи тела, мощные крылья и те самые светящиеся хвосты-сети. Это были удивительные творения, которые в короткий срок сумели разыскать Першего и принести в Отческие недра.

На удивление Отец придя в себя в Березане, не пожелал там оставаться и не дал возможности Родителю толком его осмотреть. Вероятно, потому и не было примечено изменение в состоянии руки моего Творца, в коей чуждый Всевышнему геном, перемешав в себе материю, тьму, излучение, геометрические фигуры, образы людей, существ, зверей, птиц, рыб, растений, планет, систем, Богов, Галактик, добавив туда костяк моего Отца, а именно: символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы, тем самым сформировал новое естество, схожее своими общими параметрами и признаками с сутью самого Родителя… самих Галактик… самого Всевышнего и начал процесс моего взращивания.

Знал ли Родитель о том, каким образом возникает во Вселенной новый Родитель, или нет? Я это не выяснил.

Думается мне, что предполагал… Ведь не зря меня не распознали и как итог не уничтожили Жар-птицы. Обаче если знал и намеренно меня впустил, то весьма рисковал собственными сынами… Понеже если б я встретил в чревоточине Небо, Асила, Дивного иль любого из моих старших братьев, их уход как Богов из Всевышнего, их смерть, гибель, переход был бы однозначен.

Рисковал…

Родитель также рисковал жизнью, существованием своего старшего, любимого сына. Потому как если б моя суть не втянулась в руку Першего, не уступила его мощи, любви, естеству Отца пришлось бы, внедрится в данную темную материю… И может тогда суть столь трепетного, нежного Першего стала частью чуждого Всевышнему вируса, стала противником самого Родителя.

Глава двенадцатая

Появлению Кали-Даруги я очень обрадовался.

Я даже сумел воссоздать связанные с демоницей образы, выбросив их видением в Владелину.

Горная гряда была насыщенно — зеленого цвета, таковой окрас придавали ей особые скальные отложения с вкраплениями природных образований и почвы. Своим подножием горы входили в лазурь воды, раскинувшегося на Пеколе одного из самых больших бессточных озер, оное точнее было бы назвать морем вследствие размеров да состава ложа земной коры и самой воды. Могутные волны пенились и сгустками синих плотных грив рьяно выбрасывались на утесы, облизывая их, и единожды оставляя на щедристой поверхности вязкие застывшие комки переработанной материи. Сами скалы нависали над водой вырубленными кривыми стенами, где явственно просматривались угловатые аль округлые пятачки с одной стороны, и оканчивающиеся сомкнутой в кулак каменной рукой с другой. В той каменной руке (вельми четко живописался каждый палец, изгиб и ноготь) самую малость нависающей над полотном озера, наблюдался зажатый в кулаке опущенный острием вниз огромный меч. Выше каменных пятачков поместились барельефные изображения продолговатых голов демонов завершающихся разрубленными на три острые устремленные вверх макушки. С явственно проступающими лицами их мужей, на коих находились раскосые очи, мясистые носы и даже каменные усы, точно выступающие с под них и собранные в пучки, да края нижних, плотных губ как-то и вовсе сразу оканчивающихся усечено-выступающими подбородками. В центре горной гряды располагалось огромное углубление, весьма широкое и ровное. На каковом, поигрывая малой зябью поверхности бело-зеркальных камней проступал образ повелительницы тех мест рани темной Кали-Даруги.

Нельзя не сказать и про великолепно раскинувшийся над озером Сурица небосводом. Он был низким и даже сейчас в светлую пору наблюдался фиолетовым, словно надвинувшегося космического пространства. На сине-багровой той глади созерцалась не только россыпь мельчайших серебряных звезд, но и более крупных, напоминающих по форме вытянутые ромбы, раскидавшие в четыре стороны свои могутные угловатые, голубые лучи, а также недвижно замершие круглые, почти белые спутники. Кажется, тогда застыла и Адитья, огромная в размерах буро-желтая планета… слегка даже прикрывшая своим одним боком иной край поверхности воды Сурицы.

Адитья была не просто планетой, а газовой планетой, состоящей в основном из газообразных и жидких химических элементов. Впрочем, ядро ее оставалось каменным. Излучая энергию во всех длинах волн, эта планета снабжала светом и теплом спутник демонов. Пекол находился на идеальном расстоянии от Адитьи, чем иные спутники, посему менее был подвержен влиянию его магнитосферы.

Внешний вид самого Пекола, Адитьи, и, в общем созвездия Зозулины Слезки мне показывал отображением в свое время Отец. Он также показывал мне озеро Сурицу и центральные врата с образом Кали-Даруги, что приветствовали любого прилетевшего на Пекол, пред тем как разрешить приземление на участок, нарочно предназначенный для взлета и посадки космических судов. Когда-то и сами врата, и посадочный участок на Пеколе построили гипоцентавры, або управляют в Северном Венце и вельми любят во всем порядок.

Это отображение я и послал видением на мозг девочки, желая ее подготовить к появлению рани. Обаче оно рывком вырвалось в пространство и, несомненно, ударилось об Богов. Определенно на это я тратил свои последние силы, последние всплески сияния.

И то благо, что Кали-Даруга оказалась на тот момент подле меня, и принялась лечить. Ибо мои подключения после того видения стали и вовсе мгновенными.

Рани демониц в своем случае слыла мастером… мудрецом, оный принялся за мое лечение с особой торопливостью и участием. Она прилагала все свои знания, усилия, нежность и любовь, которая была, не только вложена в нее нашим Творцом, но и составляла ее суть. В редкие моменты просветления, я видел лицо Кали-Даруги. Она вводила через ухо Владелины нитевидный витень, тончайшее устройство, через каковой впрыскивала сверхвысокочастотные волны в мое естество. Не менее часто она подвергала меня электромагнитному излучению… Лишь меня, это были мельчайшие порции излучения и волн, которые никоим образом не могли навредить мозгу, так как их полностью и незамедлительно растворяло в себе мое сияющее естество.

Данное лечение степенно придавало мне силы, оно сняло утомление и нормализовало как процесс сияния, так и отключения. Просто все свои силы, каковые когда-то при помощи связанных со мной сосудов, нервов, мышц вложил в меня мой Отец, от пережитого волнения, в короткий срок иссякли. И, скажем так, питание, подзарядку я мог получить только от грамотных, мастерских действ демониц, в частности Кали-Даруги.

Голос рани, моей Кали… он нес в себе протяжный звук «Ом!». Он умиротворял своей заботой и любовью не только человеческую плоть, похоже, тоже ослабшую, он ласкал меня. И когда Владелина спала, Кали почасту целовала ее в губы, и тогда сквозь ротовую полость в черепную коробку, а далее ко мне просачивалась голубовато-марная россыпь искорок, кои насыщая мое естество, даровали ему бодрость и крепость.

— Ом! Мой дражайший Господь Крушец, — шептала не менее любовно демоница. — Потерпите, вскоре вам станет легче. Только поколь не делайте резких движений, не творите ничего, что может вас ослабить. И более, мой милый мальчик, никаких отображений. Берегите себя! берегите себя, мой чудесный мальчик.

Много позднее, когда мне и впрямь стало легче, Кали меня подбадривала, а погодя, все также лаская голосом, учила:

— Вмале, мой бесценный мальчик, Господь Крушец мы приступим с вами к занятиям, которые вам необходимы. Чтобы вы сумели установить связи с мозгом плоти и наладить постоянную чревоточину с Родителем. Потому постарайтесь, мой дражайший, Господь.

И я старался…

Сразу после своего выздоровления, точнее сказать, после обретения положенных мне сил, мы приступили к обучению.

Мы, это я и Владелина. И, старались мы, оба… Оба, потому как она оказалась не только умной, любознательной девочкой, но еще и трудолюбивой, мое любимое качество в существах вообще. Иногда она право отвлекалась, на то самое несущественное, такое как созерцание природы, общение с себе подобными и рождение ребенка. И тогда я воздействовал на ее мозг, заставляя заниматься тем, что было важным для меня.

В жизни Владелины Кали даровала мне еще одну встречу с Отцом. Таковую трепетную, милую и короткую. Но я знал, что для этого моей дорогой демонице пришлось постараться, пришлось пойти на уловку, абы того не полагалось по Закону Бытия. Помню, перед самой встречей Кали-Даруга мне сказала:

— Ом! Мой дражайший Господь Крушец, вы только не волнуйтесь, не тревожьтесь так, и пусть эта встреча вас порадует!

И она меня порадовала…

Я видел губы своего Отца на лбу Владелины, слышал его нежные слова и светился от любви к нему:

— Здравствуй мой дорогой, бесценный Крушец, — шептал мой Творец, как всегда лаская меня словами, лобызая меня ими.

И плыла, летела песнь любви Творца к своему Творению, к своей части, что днесь была вписана в мою клинопись. Она та погудка переплеталась с густой белой материей, что прикрывала ноне свод в капище Расов. Она, та напевная мелодия вторила нескончаемой любви, что создала, вдохнула и предала движения когда-то разноплеменной и единожды родственной темной материи, чьим источником являлся я, и был мой любимый Отец.

Спустя время, я научился с легкостью отключать мозг Владелины. Или, правильнее сказать, я им полностью овладел. Я им управлял, настраивал и направлял, так как мне того желалось делать. Впрочем, Кали заприметив сию игру с мозгом, запретила мне так поступать, страшась, что я могу надорваться.

Но я бы не надорвался, потому как выздоровел, и, будучи уникальным, сумел наладить мост меж мной и Родителем. Я научился не только прикрывать мозг и снимать с него волнение, но и направленно подавать зов. Дотоль порывистый, импульсивный мой зов наносил урон здоровью Владелины, еще и потому как я сам был болен. Днесь же Кали-Даруга научила меня выбрасывать его, таким образом, абы он при подаче никак не вредил плоти.

И тогда я, как и желал, целенаправленно послал на Родителя всю свою досаду… Досаду на болезнь, столь долгую и поколь не прекратившуюся разлуку с Отцом. И немедля получил от Родителя извинения. И если девочка уловила глухой и в то же время раскатистый отзвук сопровождаемый звяканьем колоколец и подпевающим им мягким свистковым наигрышем, да едва слышимые слова: «Крушец… Крушец… бесценный мой». То я услышал и последующую молвь Родителя: «Милый мой, моя драгость, прости меня за боль и пережитое!»