Помоги проекту - поделись книгой:
Вот открылся по левую руку древний акведук Валента, также весь убранный знаменами и пурпуром. Множество смельчаков оседлало пролеты этой грандиозной постройки и беспрестанно размахивали ветвями и платками, приветствуя триумфатора.
Едва миновали акведук, как дома впереди отошли в стороны, открыв простор самой большой площади города – форума Быка, – получивший свое название от огромной старинной статуи из меди, изображающей это животное. Здесь и в обычные дни собирались тысячные толпы, ибо на форуме располагался рынок рабов, происходили казни важнейших государственных преступников и еретиков. Скользнув взглядом по позеленевшему от времени изваянию, Цимисхий подумал, что если бы той декабрьской ночью Никифора не оказалось в опочивальне, ему также пришлось предстать перед народом на площади Быка. Только не в диадеме василевса-триумфатора, а в позорном колпаке государственного преступника, в ожерелье из овечьих кишок, с наголо обритым лицом и головой, с выстриженными бровями и ресницами. Палачи провели бы его среди толпы, осыпаемого ударами и плевками, а затем, открыв люк на спине статуи, сунули его, связанного внутрь быка. Один из них торжественно запалил бы костер, разложенный под животом медного изваяния, а затихшая толпа со сладострастным вниманием ждала бы, когда раздастся душераздирающий вопль…
Еще несколько сот шагов, и процессия остановилась посреди круглой площади – форума Константина. В центре ее высилась колонна, окованная железными обручами. Когда-то ее венчала статуя самого равноапостольного императора, основателя города, но землетрясение разрушило ее. Рухнувшую колонну снова собрали, скрепив круглые блоки металлическими кольцами, а вот фигуру Константина восстановить не смогли. Но и по сей день все торжественные шествия останавливаются в этом месте, чтобы воздать почести святому зиждителю столицы. В основании колонны лежит крест, на котором был распят Спаситель – его отрыла на Голгофе и привезла из Иерусалима мать Константина святая Елена. На этом кресте покоится не только колонна, но весь Божий мир, ибо центр его – Константинополь.
Сойдя с коня, Цимисхий подошел к болгарскому властителю и, сняв с него корону, показал толпе. Новый взрыв восторга вознаградил императора. Лишенный царского достоинства Борис стоял, опустив голову. Смертельная бледность залила его едва опушенное юношеской бородкой лицо. Иоанн двинулся дальше, неся в руках корону Болгарии. Подбежавший новелиссим взял за повод коня и повел его вслед за императором к высившемуся над всеми прочими строениями храму Премудрости Божией.
Воздав благодарственные молитвы, Цимисхий передал патриарху драгоценный венец побежденного царя, потом объявил о возведении Бориса в сан магистра, показав таким образом, что делает его своим подданным, а его страну собственностью ромеев.
Когда император выходил из храма, к нему подвели смуглого розовощекого монаха. Всемогущий хранитель императорской спальни – паракимомен Василий Ноф сказал, что молодого человека зовут Львом, он дьякон патриарха, но помимо основных своих обязанностей исполняет роль хрониста, ибо обладает завидной легкостью пера и выразительностью стиля. Безбородый дьякон поклонился Иоанну и попросил дозволения представить ему летопись его похода против русов, составленную со слов его участников. Цимисхий удивленно поднял бровь и спросил:
– Когда же ты собираешься это сделать?
– Когда будет угодно самодержавнейшему из владык…
– Принеси завтра утром, – с легкой усмешкой сказал Иоанн.
Император совсем позабыл о забавном в своей самонадеянности юнце и во время утреннего приема с немалым удивлением увидел направлявшегося к нему Льва со свитком в руке. Немой вопрос на лице Цимисхия не обескуражил дьякона, он с легким поклоном произнес:
– Здесь повествование о подвигах твоего войска, о василевс.
Закончив прием, Иоанн удалился в библиотеку и, усевшись возле раскрытого окна с видом на Босфор, развернул папирусный свиток.
С первых строк он ощутил изящество и благородную сдержанность стиля. Чувствовалось, что патриарший дьякон много читал старых философов и историков. Он перенял у них не только умение в немногих словах определять главное, но позаимствовал и благозвучную архаику выражений. Повсюду избегая современных обозначений, Лев неизменно склонялся к древним велелепным словесам – он не называл воина пехотинцем, но гоплитом, а построение отряда обязательно именовал фалангой, как это было у древних, да и самих варваров он предпочитал обозначать не как русов, но как тавроскифов. Его описания были столь живы и выразительны, словно он сам побывал в тех местах, где происходили сражения. Особенно обстоятельно излагались события последних дней осады Доростола, а поскольку чувствовалось, что хронист опросил людей, видевших события под разным углом зрения – и военачальников, и солдат, и пленных болгар, пребывавших в Доростоле на стороне Свендослава – императору эта часть сочинения показалась особенно занимательной.
«На другой день на рассвете Свендослав созвал совет знати, который на их языке носит название «комент». Когда они собрались вокруг него, Свендослав спросил у них, как поступить. Одни высказали мнение, что следует поздней ночью погрузиться на корабли и попытаться тайком ускользнуть, потому что невозможно сражаться с покрытыми железными доспехами всадниками, потеряв лучших бойцов, которые были опорой войска и укрепляли мужество воинов. Другие возражали, утверждая, что нужно помириться с ромеями, взяв с них клятву, и сохранить таким путем оставшееся войско. Они говорили, что ведь нелегко будет скрыть бегство, потому что огненосные суда, стерегущие с обеих сторон проходы у берегов Истра, немедленно сожгут все их корабли, как только они попытаются появиться на реке.
Тогда Свендослав глубоко вздохнул и воскликнул с горечью: «Погибла слава, которая шествовала вслед за войском росов, легко побеждавшим соседние народы и без кровопролития порабощавшим целые страны, если мы теперь позорно отступим перед ромеями. Итак, проникнемся мужеством, которые завещали нам предки, вспомним о том, что мощь росов до сих пор была несокрушимой, и будем ожесточенно сражаться за свою жизнь. Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь бегством; мы должны либо победить и остаться в живых, либо умереть со славой, совершив подвиги, достойные доблестных мужей!» Вот какое мнение высказал Свендослав.
О тавроскифах рассказывают еще и то, что они вплоть до нынешних времен никогда не сдаются врагам даже побежденные, – когда нет уже надежды на спасение, они пронзают себе мечами внутренности и таким образом сами себя убивают. Они поступают так, основываясь на следующем убеждении: убитые в сражении неприятелем, считают они, становятся после смерти и отлучения души от тела рабами его в подземном мире. Страшась такого служения, гнушаясь служить своим убийцам, они сами причиняют себе смерть. Вот такое убеждение владеет ими.
А тогда, выслушав речь своего повелителя, росы с радостью согласились вступить в опасную борьбу за свое спасение и приняли решение мужественно противостоять могуществу ромеев. На следующий день (шел шестой день недели, двадцать четвертый – месяца июля) к заходу солнца все войско тавроскифов вышло из города; они решили сражаться изо всех сил, построились в мощную фалангу и выставили вперед копья. Император со своей стороны выстроил ромеев и вывел их из укрепления. Вот уже завязалась битва, и скифы с силой напали на ромеев, пронзали их копьями, ранили стрелами коней и валили на землю всадников. Видя, с какой неистовой яростью бросался Свендослав на ромеев и воодушевлял к бою ряды своих, Анемас, который прославился накануне убиением Икмора, вырвался на коне вперед (делать это вошло у него в обычай, и таким путем он уже поразил множество скифов), опустив поводья, устремился на предводителя росов и, ударив его мечом по ключице, поверг вниз головою наземь, но не убил. Свендослава спасла кольчужная рубаха и щит, которыми он вооружился, опасаясь ромейских копий. Анемас же был окружен рядами скифов, конь его пал, сраженный тучей копий; он перебил многих из них, но погиб и сам – муж, которого никто из сверстников не мог превзойти воинскими подвигами.
Гибель Анемаса воодушевила росов, и они с дикими, пронзительными воплями начали теснить ромеев. Те стали поспешно поворачивать назад, уклоняясь от чудовищного натиска скифов. Тогда император, увидевший, что фаланга ромеев отступает, убоялся, чтобы они, устрашенные небывалым нападением скифов, не попали в крайнюю беду; он созвал приближенных к себе воинов, изо всех сил сжал копье и сам помчался на врагов. Забили тимпаны и заиграли военный призыв трубы; стыдясь того, что сам государь идет в бой, ромеи повернули лошадей и с силой устремились на скифов. Но вдруг разразился ураган вперемежку с дождем: устремившись с неба, он заслонил неприятелей; к тому же поднялась пыль, которая забила им глаза. И говорят, что перед ромеями появился какой-то всадник на белом коне; став во главе войска и побуждая его наступать на скифов, он чудодейственно рассекал и расстраивал их ряды. Никто не видал его, как рассказывают, в расположении войска ни до битвы, ни после нее, хотя император разыскивал его, чтобы достойно одарить и отблагодарить за то, что он свершил. Но поиски были безуспешны. Впоследствии распространилось твердое убеждение, что это был великомученик Феодор, которого государь молил и за себя, и за все войско быть соратником, покровителем и спасителем в битвах. Говорят, что накануне сражения вечером произошло следующее. В Византии одной девице, посвятившей себя Богу, явилась во сне Богородица, которую сопровождали огненные воины. Она сказала им: «Позовите мне мученика Феодора» – сейчас же к ней подвели храброго и смелого вооруженного мужа. Богородица обратилась к нему со словами: «Твой Иоанн в Доростоле, о досточтимый Феодор, сражается со скифами и находится в крайнем затруднении; поторопись его выручить – если промедлишь, ему не избежать опасности». Тот ответил, что готов повиноваться матери своего Господа и Бога, и, сказав это, сразу же удалился. Тут же и сон отлетел от глаз девицы. Вот каким образом сбылось сновидение этой девушки.
Последовав за святым мужем, ромеи вступили в бой с врагами. Завязалась горячая битва, и скифы не выдержали натиска конной фаланги. Окруженные магистром Вардой, по прозванию Склир, который со множеством воинов обошел их с тыла, они обратились в бегство. Ромеи преследовали их до самой стены, и они бесславно погибали. Сам Свендослав, израненный стрелами, потерявший много крови, едва не попал в плен; его спасло лишь наступление ночи. Говорят, что в этой битве полегло пятнадцать тысяч пятьсот скифов, на поле сражения подобрали двадцать тысяч щитов и очень много мечей. Среди ромеев убитых было триста пятьдесят, но раненых было немало. Вот какую победу одержали ромеи в этом сражении.
Всю ночь провел Свендослав в гневе и печали, сожалея о гибели своего войска. Но видя, что ничего уже нельзя предпринять против несокрушимого всеоружия ромеев, он счел долгом разумного полководца не падать духом под тяжестью неблагоприятных обстоятельств и приложить все усилия для спасения своих воинов. Поэтому он отрядил на рассвете послов к императору Иоанну и стал просить мира на следующих условиях. Тавроскифы уступят ромеям Доростол, освободят пленных, уйдут из Мисии и возвратятся на родину, а ромеи дадут им возможность отплыть, не нападут на них по дороге с огненосными кораблями (они очень боялись «мидийского огня», который мог даже и камни обращать в пепел), а кроме того, снабдят их продовольствием и будут считать своими друзьями тех, которые будут посылаемы по торговым делам в Византий, как было установлено прежде.
Император почитал мир гораздо больше войны, потому что знал, что мир сохраняет народы, а война, напротив, губит их. Поэтому он с радостью принял эти условия росов, заключил с ними союз и соглашение и дал им хлеба – по два медимна на каждого. Говорят, что из шестидесятитысячного войска росов хлеб получили только двадцать две тысячи человек, избежавшие смерти, а остальные тридцать восемь тысяч погибли от оружия ромеев. После утверждения мирного договора Свендослав попросил у императора позволения встретиться с ним для беседы. Государь не уклонился и, покрытый вызолоченными доспехами, подъехал верхом к берегу Истра, ведя за собою многочисленный отряд сверкавших золотом вооруженных всадников. Показался и Свендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос – признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал. Так закончилась война ромеев со скифами».
Отложив свиток, Цимисхий устремил задумчивый взгляд на пролив, пестревший парусами. Небольшая рукопись вызвала у него потребность осмыслить свое место в длинной череде властителей. Как запомнится потомству он, пятьдесят первый василевс державы ромеев – великим воителем, щедрым и милостивым властелином, либо узурпатором трона и тираном? Ведь даже удачливые императоры, правившие десятилетиями, сподобились оскорбительных кличек. Константина V иначе как Копронимом не называют. Подумать только, имя самодержца, перед которым дрожала вселенная, любой оборванец соединяет с грязным эпитетом Дерьмоименный! А храбреца и философа Юлиана пригвождают прозвищем Апостат – Отступник. И ведь дело не столько в истинных или мнимых прегрешениях этих императоров – Иоанн достаточно цинично смотрел на все их отступления от догматов христианства; ради власти, ради достижения своих целей иной раз приходится совершать такое, что простому смертному вменяется в великий грех. Он, благодарение родителю, получил хорошее образование и знал, как многое в памяти потомства зависело от умения властителя окружить себя талантливыми поэтами и летописцами. Именно они создавали образы своих повелителей, которые остались жить для будущего. Кто может сказать, насколько истинны страницы жизнеописаний, кто может по прошествии столетий судить, каков на деле был нрав давно почившего самодержца? Иное дерзкое, но умное перо может разрушить память о самом выдающемся человеке и самые великие деяния представить как смешную тщету.
Мысли его вновь вернулись к злополучному Свендославу. Говорят, в земле русов тоже существуют свои историки – их жрецы также создают какие-то летописи. Есть там и поэты, что славят своих государей на дружинных пирах. Сложенные ими гимны переходят в народ и живут среди простолюдинов в виде песнопений слепцов и преданий. То же самое было в Элладе, когда вдохновенный старец собрал многовековые легенды о великой Троянской войне. Как знать, может быть, и в грядущих поколениях русов родится свой Гомер и восславит нынешние кровавые пиршества на полях Болгарии?
Что касается его самого, то Иоанн знает, кому поручить летопись своего правления. Этот юный дьякон не будет больше обретаться в патриаршей свите. Позвонив в колокольчик, император отдал евнуху распоряжение позвать паракимомена Василия.
Когда грузный желтолицый вельможа неслышно вплыл в библиотеку, Иоанн отрывисто сказал, стараясь не встречаться взглядом с могущественным и оттого ненавистным ему царедворцем:
– Вчера ты представил мне Льва, юного годами, но не разумом мужа. Я бы хотел видеть его среди придворных дьяконов.
Белобережье
Ветер с моря гнетет к земле камыши и черный кустарник, гонит над заснеженной равниной, над мрачными полями лимана белый горький дым. Среди плоских унылых равнин там и сям темнеют сваленные кучами лошадиные трупы и перевернутые ладьи. Изредка поднимается над мятущейся сухой растительностью голова в суконном колпаке и, быстро оглядев окрестности, снова ныряет в камыши. Еще реже появляются из-под земли согбенные фигуры в измызганных плащах, с мечами на поясе. Вынув оружие из ножен, они рубят кусты и, соорудив вязанку, тащат топливо к тому месту, откуда выбрались на свет Божий, и снова скрываются под землей.
В сырых землянках лежат и сидят на корточках десятки исхудавших людей. Сквозь слезы смотрят на обложенный камнями очаг, из которого валит белый дым, подсвеченный красными бликами. Как ни ест он глаза, как ни дурманит головы, сидеть в тепле все же лучше, чем дрожать в дозоре среди камышей…
Светлое пятно входа затмевает тень – в землянку входит Святослав с факелом в руке. Пламя выхватывает из полутьмы обросшее бородой лицо князя. Тревожный взгляд ощупывает воинов. Огонь движется в дальние углы, освещает лежащих на охапках камыша. Склонившись над ними, князь спрашивает:
– Живы?
Так он обходит землянки по нескольку раз в день. И каждый раз обнаруживает умерших. Много их унесли и сложили в обледеневшем кустарнике в ожидании тех времен, когда сплавят сверху лес и можно будет предать трупы погребальному костру. Но это будет тогда, когда вскроется лед и лежащие теперь вверх дном ладьи смогут уйти в Киев.
Возвращаясь к себе, Святослав подолгу сидит без света, слушая пение слепого певца, слагающего бесконечную песнь о походе в Болгарию. Старик прибился к дружине в одном из селений на устье Дуная, разоренном ромейским флотом. Расспрашивая воинов, он каждый день добавляет в словесное полотно несколько новых стежков. Гудят струны под руками, звучит надтреснутый застуженный голос, то и дело раздается кашель из темноты – кто-то опять захлебнулся дымом от камелька.
Скоро полгода, как войско стоит на плоском острове в днепровском лимане, ожидая вскрытия реки. С каждым днем тают силы людей, обреченных питаться лишь печеной на углях кониной. Да и павших лошадей скоро обглодают до костей. Многим ли удастся дождаться ледохода?
Первый раз дружина останавливалась на Белобережье еще прошлым летом, когда возвращалась из Болгарии. Святослав был уверен, что через неделю-другую увидит бревенчатые стены киевской крепости на высоко вознесшемся берегу. Ведь император поклялся, что уговорит печенегов не чинить препятствий войску, когда оно будет проходить пороги. Для этого он при Святославе поручил своему приближенному Феофилу Евхаитскому немедленно выехать с дарами в стан хана Кури, располагавшийся как раз за порогами. Получив свиток с договором, подписанным Цимисхием, Святослав рассчитывал, что ромеи станут соблюдать его условия хотя бы на первых порах. Поэтому, прибыв в устье Днепра, большую часть войска он отправил в Киев посуху на купленных у низовых кочевников лошадях, а сам с малой дружиной решил плыть по реке. Как ни доверял он договору с императором, не забывал все же и о предсказании волхва, сделанном в Тмуторокани – бойся, князь, степи. Он помнил, как пренебрег пророчеством жреца Олег, принявший смерть от собственного коня: избегая его при жизни, не удержался от того, чтобы почтить его останки, и умер от укуса гадюки, свившей себе гнездо в черепе олегова любимца…
Когда на исходе лета ладьи подошли к порогам, посланные вперед лазутчики донесли, что в балках у самого волока стоит несметная рать печенегов. Святослав понял, что посланец Цимисхия не затем ходил к хану Куре, чтобы уговорить воздержаться от нападения. Видать, рассказал об отступлении русов из-под Доростола да напел о богатой добыче, взятой у болгар, с которой идет дружина. Святослав не стал искушать судьбу – «бойся, князь, степи» – и повернул назад, к устью. На Белобережье он рассчитывал отсидеться до зимы, в надежде, что с холодами печенеги уйдут от порогов. К тому же, если зима выдастся не суровая и Днепр не замерзнет, можно было попытаться прорваться на север, когда Куря не ждет русское войско. Но надежды эти не оправдались, небывалый по толщине лед сковал реку.
Кочевые племена, летом пасшие табуны лошадей и стада овец в приморских степях, на зиму откочевывали подальше от пронизывающих ветров, ставили свои кибитки по лощинам. А в этот год из-за особо крепких холодов они ушли в сторону от Днепра, так что посланные купить скот возвращались с пустыми руками. Только раз удалось уговорить торков – пастухов – обменять на целый ворох драгоценных тканей и дюжину гривен золота несколько десятков отощавших от бескормицы лошадей, которые пали почти сразу после того, как их пригнали к землянкам дружины. Но и этот единственный запас пищи подходил к концу, а зима и не думала отступать.
Святослав подолгу лежал на камышовом ложе, мысленно перебирая возможные способы вырваться из западни. Свенельд советовал ему обойти пороги на конях. Но где их взять? Ждать, пока по весне сюда прикочуют торки или печенеги, не подвластные Куре? А если сам хан пожалует к Белобережью? Может быть, стоит отправить берегом Свенельда с частью дружины, а остальным подниматься на ладьях? В попытке понять, где он совершил ошибку, Святослав не раз распоряжался запалить лучину и, развернув свиток, вчитывался в строки соглашения, подписанного в Доростоле.
«Список с договора, заключенного при Святославе, великом князе русском, и при Свенельде, писано при Феофиле Синкеле к Иоанну, называемому Цимисхием, царю греческому, в Доростоле, месяца июля, 14 индикта, в год 6479. Я, Святослав, князь русский, как клялся, так и подтверждаю договором этим клятву мою: хочу вместе со всеми подданными мне русскими, с боярами и прочими иметь мир и полную любовь с каждым великим царем греческим, с Василием и с Константином, и с боговдохновенными царями, и со всеми людьми вашими до конца мира. И никогда не буду замышлять на страну вашу, и не буду собирать на нее воинов, и не наведу иного народа на страну вашу, ни на ту, что находится под властью греческой, ни на Корсунскую страну и все города тамошние, ни на страну Болгарскую. И если иной кто замыслит против страны вашей, то я ему буду противником и буду воевать с ним. Как уже клялся я греческим царям, а со мною бояре и все русские, да соблюдем мы прежний договор. Если же не соблюдем мы чего-либо из сказанного раньше, пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от бога, в которого веруем, – в Перуна и в Волоса, бога скота, и да будем желты, как золото, и своим оружием посечены будем. Не сомневайтесь в правде того, что мы обещали вам ныне и написали в хартии этой и скрепили своими печатями».
Что же могло послужить в этом договоре зацепкой для хитрого и коварного Цимисхия? То ли, что Святослав обязался не наводить иного народа на ромеев? Ведь печенеги только и живут тем, что грабят сопредельные страны, и союз с Русью ценили, похоже, потому, что им удавалось под прикрытием сильного соседа обогатиться в городах Болгарии и Фракии. А может, Феофил показал Куре договор и намеренно подчеркнул обязательства Святослава воевать против любого, кто замыслит нечто против ромеев?
От безысходных мыслей о настоящем князь вновь и вновь возвращался к недавнему прошлому в попытке найти ответ, кто виноват в поражении. Ведь войско, он знал это, отнюдь не уступало ромеям в отваге и умении. Да и болгары поначалу сражались с греками отчаянно, как с заклятыми врагами. И вдруг все начало рушиться, крепость за крепостью сдавалась на милость Цимисхия… Нет, без измены не обошлось! Но кто предатель? Сфангел, не сумевший удержать Преславу? Он уже не ответит. Или Калокир, исчезнувший после сдачи болгарской столицы? Вряд ли. Ему поражение Святослава не оставляло никаких надежд на завладение троном. Скорее всего, он уже головы лишился, если не сумел найти убежище где-нибудь в дальней стране – у арабов или германцев. Остается согласиться со жрецами, во всем винящими христиан. В войске было некоторое число варягов, прежде служивших в Константинополе. Известно, что ромеи старались принудить наемников принять христианство, возможно, кто-то из таких новообращенных до сих пор есть в рядах дружины. После сожжения церкви Святого Николая в Киеве, поставленной христианами над могилой Аскольда, когда-то крестившегося вместе с Диром, Святослав уступил было настоянию волхвов и воинов изгнать исповедников греческой веры, но Свенельд упросил князя не делать этого. Будучи начальником варяжского отряда со времен Игоря, он хорошо знал подноготную каждого дружинника, а потому отвечал за надежность любого из своих людей. Князя убедила эта уверенность Свенельда, и он оставил все как есть. Но теперь его все чаще терзали подозрения в опрометчивости этого шага. Ему казалось, что тот, кто был с ним рядом с первых дней его жизни, теперь смотрит и говорит с каким-то тайным смыслом, что за оболочкой его слов кроются враждебные намерения. Особенно настораживало предложение ехать в Киев берегом. Пусть отправляется сухим путем сам, да еще попытается отвлечь на себя печенегов и тем самым обеспечит проход ладей на север!
Беседы Святослава со жрецами и особо доверенными дружинниками принимали все более жестокий оборот – князь клялся полностью очистить Киев от христиан, как только вернется из похода. При этом он исподтишка поглядывал на Свенельда: не выдаст ли чем себя этот тайно христианствующий кознодей. Так именовал всех подозрительных старый волхв, тихо угасавший в углу землянки. Да-да, именно кознодей! Козни – вот главное занятие Свенельда все эти годы. Если припомнить его поступки, оторопь берет, как легко сумел он утопить всех своих противников на пути к власти. Сейчас Свенельд второе лицо в войске, если Святослава не станет, он может заявить притязания на его место. А если он действительно тайный христианин, вполне вероятно его обращение за помощью к влиятельным единоверцам…
Свистит ветер в перепутанных камышовых зарослях. Змеятся по земле струйки сухого снега. Князь делает несколько шагов от кромки льда и с размаху ударяет мечом по гладкой прозрачной поверхности. От белой звездчатой вмятины брызнули длинные трещины, но даже капли воды не выступило на льду. Святослав поворачивается к ветру лицом и смотрит, как несколько дружинников вытаскивают из землянки тело, завернутое в попону, и несут его в камыши. Двое других столь поглощены своим делом, что не замечают подошедшего князя – один держит лошадиную голову, второй рубит ее на части боевым топором. Крошки мерзлого мяса и костей падают на снег, и голая исхудалая рука ловит их, складывает в ямку, чтоб уберечь от ветра. Вздрогнув, дружинник оборачивается, и Святослав узнает его: это он куражился на базарной площади Преславы прошлой весной. Разодетый в парчу и шелк, в дорогих мехах и сафьяновых сапогах, малый едва стоял на ногах, держась за плечо торговца-разносчика, а вокруг них толпились дети и молодицы. Выкладывая на лоток со сластями монету за монетой, гуляка зычно распоряжался: подходи, народ, угощайся. Десятки рук тянулись к медовым пряникам и орехам, а разодетый дружинник самодовольно улыбался и лез за очередной монетой в кожаный кошель, болтавшийся на шее.
Князь закутывается в корзно и молча уходит. Двое смотрят ему вслед, пока он не скрывается в землянке. И снова боевой топор с глухим чмоканьем опускается на лошадиную голову.
Константинополь. Большой дворец
Окно кельи придворного дьякона Льва Калойского выходило на обширную площадь, занятую ипподромом. В ранние утренние часы обитатель каморки любил смотреть, как восходящее солнце постепенно окрашивает в розовые тона верхушки обелисков, возносящихся неподалеку один от другого. Сначала светило выхватывало из прозрачной мглы устремленную в зенит каменную иглу, поставленную Феодосием, а несколько мгновений спустя на фоне неба возникала трехгранная верхушка египетского гранитного монолита, попавшего в столицу империи по прихоти Юлиана Отступника.
Теперь дьякон старается держаться подальше от огня, хотя просыпается по-прежнему рано и сразу садится за свой главный труд – «Историю». Если же, забывшись, отдернет штору, то обязательно увидит великий храм Премудрости Божией, расположенный справа от ипподрома. И тогда настроение испорчено на весь день, и работа опять останавливается.
Вот уже месяц минул после 26 октября трижды неблагословенного 989 года от Рождества Христова. В этот день, когда праздновалась память великомученика Димитрия, от гнева Господня сотряслись земля и воды. Гигантские башни, защищавшие город Константина, опрокинулись, множество домов стали могилами их обитателей, даже каменный столп, на котором несколько десятилетий подвизался некий отшельник, рухнул под напором волн, а монах нашел свой конец в пучине. Но все эти бедствия бледнели, по мнению Льва, пред тем, что сталось со Святой Софией: золотой купол ее, величайший в мире, обрушился на землю. Великое творение Юстиниана, простоявшее больше четырех веков, в одно страшное мгновение превратилось в кучу обломков.
А ведь все это можно было предвидеть еще в те летние дни, когда на западе при восходе солнца появилась странная хвостатая звезда, постоянно менявшая свое место на небосклоне. Она росла день ото дня, и люди, смотревшие на нее, ужасались и ждали от нее неведомых бед. Если бы не самозваные пророки, во множестве явившиеся в эти дни, вкривь и вкось толковавшие знамение, грешный род человеческий мог бы умолить Всевышнего отвести грозу от столицы ромеев…
Лев вертит в руке тростниковой перо – калам, со вздохом придвигает к себе тяжелую книгу из пергамена и, обмакнув кончик калама в чернила, быстро ведет строку за строкой по линиям, прочерченным графитом. Как перекликается то, о чем он пишет, с событиями последнего времени! Император Иоанн Цимисхий тоже получал предзнаменования от Бога, но не смог понять их, и конец его был поистине ужасен.
«В это же время, в начале месяца августа, появилась хвостатая звезда – нечто божественное, небывалое и превышающее человеческое разумение. Ничего похожего не видели в наш век, и никогда прежде не случалось, чтобы подобное явление длилось столько дней подряд. Появившись на северо-востоке, комета поднималась в форме гигантского кипариса на огромную высоту, затем постепенно уменьшалась в размерах и склонялась к югу, пылая сильным огнем и распространяя ослепительные, яркие лучи. Люди смотрели на нее, преисполнившись страха и ужаса. Появившись, как я сказал, в начале августа, комета была видна целых восемьдесят дней, восходя в середине ночи и светясь до самого утра. Видя это непостижимое чудо, император спрашивал у изучающих небесные светила, что может означать такое странное явление. Эти люди неправильно истолковали появление кометы, не так, как требовало их искусство, а согласно желаниям государя: они пообещали ему победу над врагами и долгие дни жизни. Ложное предсказание дали логофет и магистр Симеон и проедр Никомидии Стефан, мужи наиболее знаменитые из тогдашних мудрецов. Однако появление кометы предвещало не то, что предсказали эти мужи в угоду императору, а пагубные мятежи, вторжения иноплеменников и гражданские войны, бегство населения из городов и областей, голод и мор, страшные землетрясения и почти полное уничтожение ромейской державы – все то, что мы узнали по дальнейшему ходу событий».
Страница за страницей заполняются округлым минускулом – строчки округлых букв, как бы нанизанных на графитные линии, похожи на ожерелья. Да они и есть драгоценные ожерелья мыслей, выношенных Львом за сорок лет его бурной жизни. Перед глазами его прошло столько правителей и духовных владык, он видел столько подлости, лицемерия, жестокости и вероломства, что природа человека стала понятна для него, как могут быть понятны свет и тьма, холод и тепло для младенца. О, где вы, блаженные дни детства, где вы, мирные луга по берегам прихотливо извивающегося Каистра! Чудесное местечко Калоэ, уютно укрывшееся в складке у подножья гор, поросших дикими оливами и грушами! Каким светлым и добрым казался мир из окон родительского дома! И что видит он сегодня через венецианское стекло в келье Большого Дворца! Столица в руинах, и только древние обелиски не покорились стихии.
Нет больше сил на «Историю». Сегодня он завершает описание царствования Иоанна Цимисхия и на этом закончит свой труд. Нынешний император Василий II и его царственный брат Константин, от имени которого вершит дела старший, довели великое государство, оставленное им предшественниками, до такого падения, что… Бог им судья, Лев не возьмет на себя этой опасной миссии – быть летописцем несчастного правления. Достаточно того, что он создал панегирик Никифору Фоке и сменившему его Цимисхию – уже за одно то, что он восхвалял этих двух императоров, его могут отправить в Нумеры – а эта тюрьма сущая преисподняя. А то и нос отрежут или ослепят – если, конечно, рукопись попадет на глаза не в меру любопытному соглядатаю.
Дьякон гладит рукой шелковистую страницу. Сколько лет отдано этой книге! Еще покойный император познакомился с первыми ее фрагментами, записанными по горячим следам болгарского похода. Как зло может пошутить судьба! Ведь будущего летописца блестящего царствования Иоанна подвел к императору его будущий отравитель! Лев машинально берет в руки пункторий – стержень с иглами, установленными на ровном расстоянии одна от другой – и намечает точки с левой и правой стороны листа. Затем прикладывает к крайним отметинам свинцовую линейку – канон – и проводит грифелем черту. Так он разлиновывает всю страницу. Последнюю страницу «Истории». Изумительным каллиграфическим почерком он нанизывает на графитные струны круглые буквы – пусть эти завершающие строки будут столь же изящны, как эпитафия на мраморной плите.
«Почувствовав, что вдруг иссякла его гигантская сила, император поспешил вернуться в Византий: он торопился в построенный им самим храм Спасителя, желая, чтобы как можно скорее был закончен готовящийся для его тела гроб. Продвигаясь весьма быстро, он прибыл в Византий уже обессиленный, с затрудненным, прерывистым дыханием и был великолепно принят горожанами. Едва вступив в императорский дворец, он слег в постель, пожираемый ядом. Сознавая, что ему не поправиться от такого бедствия, ибо ужасная отрава безжалостно сжигала его внутренности, он стал щедро черпать из царской казны и раздавать беднякам, а особенно прокаженным и тем, тела которых изъедены священной болезнью (он с большим состраданием относился к ним, чем к прочим несчастным). Позвав проедра Адрианопольского Николая, мужа почтенного и святого, он открыл ему все грехи своей жизни. Проливая ручьи слез, он смывал в их потоке мерзости и грязь прегрешений и взывал к Богородице, моля ее стать его заступницей в день суда, когда перед Сыном ее и Богом будут взвешены на непогрешимых весах все деяния смертных. Исповедовавшись таким образом, Государь, не сомневаясь разумом и горюя душою, ушел из этой жизни и перешел к покою иного мира десятого января, четвертого индикта, шесть тысяч четыреста восемьдесят пятого года, похоронен он был в храме Спасителя при Халке, который он сам пышно воздвиг от самого основания. Такой конец жизни обрел император Иоанн, муж небольшого роста, но геройской силы, который в боях был доблестен и непобедим, в опасностях же храбр и бесстрашен. Прожил он всего пятьдесят один год, а государственную власть удерживал в своих руках шесть лет и тридцать дней».
Короткий осенний день подошел к концу. Лев складывает в шкатулку письменные принадлежности, запирает в окованный сундучок книгу. На душе пусто и темно. Как на ипподроме, еще угадывающемся в сумерках. Стены храма Премудрости Божией глыбами мрака вздымаются в стороне. Милосердная ночь скрыла от взглядов нанесенные землетрясением раны. Смиренно, как лампада, мигает звезда в том месте, где совсем недавно высился купол с мозаичным ликом Вседержителя. Такова, как видно, воля Того, Кто опрокинул над небом купол небес и явит Свой лик на этом необъятном своде в Последний День, когда придет судить живых и мертвых.
Лев знает, что День близок. Что ж, он готов предстать на суд, трепеща и ужасаясь. Блажен тот, кто почил, причастившись Святых Тайн, и невообразимо предстоящее тем, кого Час Гнева застигнет в греховных помыслах, нечестивых делах, без покаяния. Император Иоанн отошел в вечность как подобает, и Всемогущий, без сомнения, помилует его за многие неправедные деяния, ибо раскаялся их сотворивший. Но беспредельна тьма, которая поглотит нечестивого Свендослава, дерзавшего бросать вызов христианским государям. Его бесславный конец – тоже знамение, явленное язычникам.
Уносясь мыслями в прошлое, Лев пытается представить последние дни Свендослава. Все, что он знает о них, питается скудными слухами, дошедшими через посредство купцов, побывавших в стране русов, да преданиями пацинаков, кочующих поблизости от ромейских владений на северном берегу Понта.
…Свендослав дождался весны и с ослабевшей от голодовки дружиной направился к порогам. У него не оставалось другого выхода, ибо съестные припасы закончились, а помощи получить было неоткуда. Архонт русов рассчитывал, что пацинаки не ждут его в столь раннюю пору, сразу после перехода. Но он ошибся, или, быть может, кочевников кто-то предупредил о его приближении. Как бы то ни было, во время волока пацинаки напали на дружину и перебили всех, в том числе и Свендослава. Впрочем, нет, некоторые спаслись и добрались до Киева – в их числе воевода Свенельд, который присутствовал на переговорах с императором Иоанном.
Убив Свендослава, пацинаки доставили его голову своему хану Куре, и тот велел изготовить из черепа врага чашу для пиров. Говорят, и до сего дня властители кочевников пьют из этого окованного золотом сосуда, веря, что таким образом им сообщается сила знаменитого воителя.
Безбожный Свендослав прожил чуть больше тридцати лет. Если бы не предусмотрительность императора, он бы мог долго еще досаждать ромеям. Ходили слухи, что Цимисхий купил дружбу пацинаков богатыми дарами, и Лев верил этому. Во всяком случае, правители империи всегда стремились, заключая с кем-либо договор о мире, одновременно вступить в соглашение с его ближайшим соседом, дабы держать удавку на горле новообретенного клиента.
Но если осмыслить и то, что успел совершить этот неистовый варвар за свои тридцать лет, становится не по себе. Для ромеев, впервые услышавших имя русов за сотню лет до того, как Свендослав создал свое гигантское государство, подобное соседство было равнозначно возникновению Халифата. Тогда империя потеряла половину своих земель. Правитель языческой державы, останься он у власти еще несколько десятилетий, тоже мог покуситься на целостность Византии.
Но чего хотел сам Свендослав? Он определенно не довольствовался ролью обычного варварского вождя, жаждущего поживиться в богатых странах. Размах его замыслов можно постичь в сопоставлении с теми набегами, что совершали на понтийское побережье отец Свендослава и те князья, которые правили до него. Захватив добычу, они возвращались в свою далекую страну и потом по многу лет о них не было слышно. Продуманность походов Свендослава, их последовательность и результаты говорят о том, что все они были цепью единого замысла. Разбивая в битвах и подчиняя одно за другим племена и государства по всей окружности русских рубежей, он постепенно лишал империю ее главного оружия – союзников в тылах своей державы. Заняв Болгарию, Свендослав убрал последнее препятствие для прямого столкновения с ромеями.
Прежде государственные мужи гордились, что, в отличие от варваров, империя владеет искусством ведения войны. Сколько «Стратегиконов» было написано ее полководцами, какое значение придавали василевсы обучению армии и флота! Сам покойный император Иоанн перед выступлением против русов целую зиму ежедневно упражнял войско, заставляя его передвигаться в полном снаряжении, вырабатывал у него умение повиноваться командам в бою, слаженно биться в поле и на стенах крепости. Каково же было его удивление, когда он встретил на поле под Доростолом Свендославову дружину, способную не только противостоять натиску превосходящих сил, организованных по правилам военного искусства, но и ставить эти силы в трудное положение. Конечно, сам Лев, работая над «Историей», старался представить победы ромеев как можно значительнее – преуменьшал число потерь Иоанна и преувеличивал количество погибших русов. Но таков с древних времен долг хрониста: повествование о прошлом должно быть поучительно для будущего, подавать пример для подражания потомкам. Какой же прок от сочинения, в котором подвиги и доблести ромеев будут представлены наравне с варварскими?
Итак, рассуждая по правилам логики, приходится признавать за Свендославом способность охватывать умом многоразличные сплетения государственных интересов и выявлять главное: как может взаимодействовать цепь союзов, заключенных между собой разными правителями. Он, надо признать, обладал умением определить наиболее слабое звено и ударом по нему заставить всю цепь придти в движение. Сокрушив Хазарию, Свендослав сразу развязал руки Халифату для борьбы с империей, освободив его от угрозы с Севера. Одновременно он открыл тылы пацинаков для новых орд кочевников, вторгающихся из глубин Великой Степи, и тем самым заставил их искать союза с собой.
Чего хотел Свендослав, какую конечную цель ставил перед собой? Не приходится усомниться, что создание языческой империи – впервые после падения Рима – было для него только началом исполнения горделивых замыслов. Быть может, вожделения его простирались дальше, и он хотел стать новоявленным Александром Македонским? Что рисовалось его воображению? Всесветная языческая держава, утвердившая на века pax barbara – варварский миропорядок? Но ведь тогда он неизбежно пришел бы в столкновение не только с Византией, но и оттоновской империей на Западе, Халифатом на Востоке. Ничего невозможного нет в таком допущении – ведь Константин Багрянородный, хорошо знавший северные племена, недаром писал о ненасытности варваров, о беспредельности их вожделений.
Как бы то ни было, Свендослав уже в результате своих первых побед сделался центральной фигурой той игры, что совершалась на военных полях Европы и Азии. От его успеха или неуспеха в тот момент, когда он остановился в преддверии Византии, зависело, куда качнутся чаши мировых весов. Поражение и гибель его вызвали ослабление сил Севера и распад системы варварских союзов. Именно после этого начались успехи в деле христианизации языческих стран. Триумфальное шествие это почти завершено ныне – сын Свендослава, еще недавно упорствовавший в идолопоклонничестве, возложил на себя и свой народ иго Христово. Уже год, как вкушает Русь слово евангельской проповеди, которое несут ей многочисленные служители греческой церкви. Как и многие властители соседних княжеств и королевств, Владимир уразумел, что жрецы с их суетным многобожием не освятят его власти в угоду буйной черни, что только Христос дарует скипетры и венцы…
Поделиться книгой: