Член КПСС с 1944 года.
ДЕВУШКА С САКМАРА. Перевод В.Луговского
Вступление к поэме
Поэма о девичьем счастье должна Начаться с примет, по старинке знакомых. Ну, скажем, хоть так: вечер, луг и луна. Тальник придорожный. Дыханье черемух… В тиши зажурчал бы певучий родник, Лесок зазвучал бы мелодией старой Плаксивых кукушек. К напевам Сакмара, Овеянным нежной и страстной тоской, Прислушался б месяц над спящей рекой. Явился б джигит и, легонько касаясь Плеча (так притрагиваются к хрусталю!), Сказал бы: — Немало я видел красавиц, Но только тебя я люблю и хвалю! Смутилась бы девушка, тронута лаской, Покрылись бы щеки нежданною краской, А после — надолго бы губы слились, Чтоб ивы плакучие подняли ввысь Свои безнадежно поникшие ветви, Чтоб радость в листве прошумела, как ветер, Чтоб радостной нежности были полны Вершины горы в своем гордом величье, Родник неумолчный, говоры птичьи И медное сердце полночной луны! Сказала бы девушка: — Милый, не надо! Вставал бы туман предрассветной поры, Влюбленные не ощущали б досады, Хоть жалили б яростно их комары… Тут подал бы голос предутренний кочет. — Прошла уже ночь? — тихо скажут они. С рукою рука расставаться не хочет. — Ты под вечер снова сюда загляни! Они разошлись бы поближе к рассвету, Вставало бы солнце среди синевы. Об этой любви рассказали бы ветру Примятые стебли зеленой травы… Вот надо бы как!.. Все тут есть, все на месте: Тальник есть, и вечер, и луг, и луна, Есть ветер черемух, кукушечья песня, Сакмаром разбуженная тишина. Но только ни девушки нет, ни джигита: Читатели, вы их не сыщете тут! Так где же они? Почему не пришли-то? Быть может, лишь полночь настанет, придут? Их ищет луна под березкою каждой, И луг по ним тоже соскучился, влажный. О месяц и ночь, вы друзей не ищите! Сакмар предрассветный, по ним не скучай! Да, девушки нет, и джигита не ждите Вблизи камышей, погруженных в печаль! Они не придут. Ни к чему ваши слезы. Немало у них есть путей и дорог. Они не повесят на ветви березы Фуражку и белый платок. 1951
ЧАСЫ. Перевод С.Сорина
Тридцать лет эти стрелки бегут и бегут… Убавляют они время жизни моей И не знают: чем больше проходит минут — Не короче становится жизнь, а длинней. День за днем я иль камни для стройки тесал, Или в стену укладывал прочный кирпич, Иль поэму, горя увлеченьем, писал,— Я старался во всем совершенства достичь. Право, собственной жизни не хватит часам, До конца чтоб измерить срок жизни моей. Все, что дал и что впредь я создам, Продолжением будет мной прожитых дней. 1940
В ТРЕТИЙ ДЕНЬ НОВОЛУНИЯ. Перевод В.Казанского
Выхожу на улицу ночную, А трехдневный месяц в высоте Золотым серпом висит на небе. Что сравнится с ним по красоте? Я остановился и любуюсь. Юный месяц мысль мою увлек: Молот взять бы в кузнице да в небо — Пусть бы он с серпом крест-накрест лег! 1952
ГАВРИЛОВ ИГНАТИЙ ГАВРИЛОВИЧ
Удмуртский поэт и драматург. Родился 30 марта 1912 года в деревне Большие Сибы ныне Можгинского района Удмуртской АССР.
В 1928 году окончил Можгинское педучилище. Был учителем, артистом, режиссером.
Участник Великой Отечественной воины.
Начал печататься в 1927 году. Написал свыше 30 пьес, которые составили основу Удмуртского драмтеатра.
В 1958–1963 годах опубликовал трилогию «В родных краях». Первый поэтический сборник «Стихотворения» выпустил в 1937 году.
В русских переводах вышли «Пьесы» (Ижевск, 1954) и сборник стихов «С добрым утром» (М., 1959). Заслуженный деятель искусств РСФСР, награжден тремя орденами.
Член КПСС с 1940 года.
ВЕЧНО МОЛОДЫ. Перевод В.Тушновой
Отрывок из сказки
Айно красива. Всех своих подружек Красивее. Проворна и ловка, Гибка и черноглаза. И к тому же Слывет в селе за лучшего стрелка. Наденет шубку заячью, косички Под беличью ушанку подберет, На лыжи встанет и летит, как птичка: — А ну-ка, ветер, кто из нас вперед? Ее сноровке старики дивятся, Мол, до всего дошла она сама. А девушки завидуют и злятся, Что от Айно все парни без ума. Вот как-то раз приходят к ней два брата, Два молодых лихих богатыря, Косая сажень, и ума палата, Белы как снег, румяны как заря. Эйдером хитрым старшего прозвали, Мардан-храбрец — так звался брат меньшой. На славу братья пели и плясали, Коль веселились — значит, всей душой. Конь раскуется — подкуют на славу, Закинут сети — так, поверь, не зря. Срубить избу — для них одна забава, А выйдет так, что впору для царя. И вот они к Айно явились вместе И говорят ей ласково: — Поверь! О лучшей не мечтаем мы невесте. Кому же сердце ты отдашь теперь? — Не утаю, вы по сердцу мне оба, Но только стану я женой тому, Кто Уй-Пери убьет, шайтана злого, Повергнувшего родину во тьму. Могуч волшебник. Смельчаков немало Сложило в битве голову свою. Гнездо его за снежным перевалом, В далеком, хмуром северном краю. Кругом воздвиг он стены ледяные, Они, как змеи, вьются в сто колец, Подножьем в недра уходя земные, Неся на спинах облачный свинец. А в глубине, где лед вовек не тает,— Дворцы, подвалы, тюрьмы под горой. Там сам Пери-волшебник обитает С Омрой-колдуньей, младшею сестрой. Когда-то с неба лился свет могучий И горизонт был ясен и велик. Но зубья льдов остановили тучи, А толща туч закрыла солнца лик. Весенним днем и то едва сочатся Его лучи, белесы и робки, А стоит только осени начаться, Не разглядишь и собственной руки. Распашешь поле, чуть теплом повеет, Потратишь сколько силы и труда, А что в том толку? Колос не созреет, Один пырей взойдет да лебеда. — Ну что же вы, богатыри, молчите? Иль рты у вас наполнены водой, Боитесь, что ли? Ну, так уходите, И чтоб сюда отныне — ни ногой! Вы думаете, что же — я согласна Рожать для тьмы и стужи сыновей И прозябать рабынею несчастной, Не видя счастья до скончанья дней? И вот они, чтобы поправить дело, Пошли домой и снарядились в бой, Достали луки, навострили стрелы Да прихватили палицы с собой. Три дня, три ночи шли они все прямо И верст прошли так много, что не счесть, И вот решили у истоков Камы Воды напиться, отдохнуть, поесть. И вдруг, внезапно, увидали оба: В снегу — старик, сам белый словно снег, Не в силах он подняться из сугроба, Ну, словом, замерзает человек. — Поднимем деда, унесем отсюда, — Храбрец Мардан Эйдеру говорит. — Тащи, а я возиться с ним не буду, И без того спина моя болит. — Ну что ж, — вздохнул меньшой, — твое, брат, дело, А я в беде не брошу старика. Он привязал к спине его умело И потащил, хоть ноша не легка. Старик очнулся, зашептал: — Спасибо! Без вас, сынки, не выбрался бы сам. Моя избенка рядом. Вы могли бы Пожить со мной. Хватило б места нам. Старик на стол сарбу большую ставит И рядом с ней кладет блестящий меч. — Быть может, это радость вам доставит, А старику на что добро беречь? Мардан клинком отточенным играет, Дескать, оружье всякое годно. Эйдер сарбу лениво открывает И замирает: золото одно! — Ну что ж, — он брату говорит небрежно, Сарба осталась, так сарбу возьму, В пути сгодится для водицы свежей, А не сгодится, подарю кому. Им на прощанье дед твердил сердечно: — Опасное задумали, сынки! Пери проведал обо всем, конечно, Но отступать теперь вам не с руки. В борьбе сердца богатырей мужают, И силы прибавляются в бою. Пусть вам Пери свирепый угрожает, Вы только верьте в правоту свою. Чуть отойдя, Эйдер сказал Мардану: — Пожалуй, порознь выгодней идти. Я этой речкой пробираться стану, Ты той иди, и встретимся в пути. Мардан ушел, а хитрому Эйдеру Блуждать в чащобах вовсе ни к чему. Зачем спешить навстречу смерти верной, Когда удача выпала ему! А той порой Мардан шагал на север, Спеша пробраться к логову в горах. Он побеждал гонцов Пери и сеял Среди врагов смятение и страх. А дальше степь глазам его открылась — Мертва, гола, закутана в туман. Земля промерзла, в камень превратилась, От жажды силу стал терять Мардан. Мардан в сердцах схватил свой меч блестящий И прочь швырнул с размаху. И когда Рассек он землю, вдруг струей свистящей, Как кровь из раны, вырвалась вода. «Эге! — Мардан подумал, — меч-то, значит, Могуществом волшебным одарен!» И второпях припал к воде прозрачной И снова стал, как прежде, сильным он. Вдруг слышит писк, и свист могучих крыльев, И карканье над самой головой, И горностай-малютка, обессилев, Бежит с детьми, от страха чуть живой. Три ворона, зловещих черных птицы, Вот-вот настигнут бедного зверька. Но в грудь врага стрела спешит вонзиться: Ведь у Мардана верная рука. — Ну, ты меня еще попомнишь лихом! Тебе отплатят братья за меня,— Прокаркал хрипло ворон, и затих он, На землю клюв железный уроня. А два других, страшась стрелы летучей, Покаркали зловеще в высоте И, сто несчастий посулив на случай, За черной тучей скрылись в темноте. — Ну, богатырь, великое спасибо! — Сказал Мардану крошка-горностай.— Ведь без тебя мы все пропасть могли бы. Теперь любой награды пожелай. Когда тебе придется в жизни худо. Одно словечко вспомни ты — «Адаш». Уж я, поверь, тебя не позабуду, Примчусь на помощь, только знак подашь. — На помощь? Мне?! — Как от забавной шутки Развеселясь, Мардан пошел быстрей. А горностай, детишкам вымыв шубки, Улегся спать в большой норе своей. САЛЯХ КУЛИБАЙ (КУЛИБАЕВ САЛЯХ ГАБИТОВИЧ)
Башкирский поэт. Родился в 1910 году в деревне Тагирово ныне Абзелиловского района Башкирской АССР.
Воспитывался в детском доме.
Работал на приисках, на медеплавильном заводе. Участник Великой Отечественной войны 1941–1945 годов.
Награжден орденом Отечественной войны II степени и медалями.
Печататься начал с 1927 года. Первый сборник стихов «На трудовой горе» вышел в 1930 году.
Автор многих книг стихов, повестей «Родник» (1959), «Разные тропы» (1961), сборника пьес «Знакомые имена» (1957), «Избранные произведения в 2-х томах» (1970).
На русском языке вышли сборники стихов «Стихи» (1952), «Любовь и гнев» (1955), «Думы в пути» (1963), «Родники» (1968).
В 1969 году поэту присвоено почетное звание заслуженного деятеля культуры Башкирской АССР.
Член КПСС с 1947 года.
ПЕСНЯ ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГ. Перевод А.Коренева
Дороги, как струны, протянуты вдаль, И клавиши шпал наши души тревожат, А птицы, сидящие на проводах, На ноты, на нотные знаки похожи! Вот тронется поезд, и грусть горячей! Простор покидаю отцовского края. И, глядя в окно, не смыкая очей, Я этот мотив без конца повторяю. И поезд несется, и дым под откос, Хоралом расходится горное эхо… Вдруг мост прогрохочет… Чечетка колес… И вся эта песня — как жизнь человека. И только позванивают провода, И мимо березы… Ах, песня что надо!.. В ней все — и прощанье, и проводы вдаль Солдата, и возвращения радость! В ней все! Я взволнованно к сердцу приник России! Тоске моей нету названья. Прости меня, девушка, мой проводник, Не спрашивай, милая: «Что это с вами?..» Не знаю, путь короток или далек, Где память — как в молодость командировка… Но снова в дороге — побудка, ночевка! Петь буду кантатам железных дорог, Покуда не скажут: «Конец! Остановка…» 1955
СОСЕН ПЕРЕЗВОН. Перевод А.Коренева
Как люблю лесные перепутья, Сосен перезвон и тьму ветвей, Где под вечер утихает ветер И стволы сдвигаются теснен! Где шумят, качаясь, исполины, Где росы косынка на тропе. Хорошо в глуши, в лесных глубинах, Думать мне о жизни, о судьбе. А едва блеснет и заискрится Солнце утром, высушив росу, Вновь меня, как иноземца, птицы Поздравляют кликами в лесу. Свищут, перепархивают шустро Птицы, и в ответ мои все чувства Вспыхивают ярче! Я бы рад Век тут жить, я был бы благодарен! Родиной, природой мне подарен Этот бор — огромный хвойный сад. Он шумит волной вершин великих, Ослепительный, весь в ярких бликах. Птичья речь и плещет, и летит! Бьются трели высоко и близко… Вслушиваюсь в солнечный мотив. Вьются птицы надо мной, щебечут. Эй, пичуги, — замираю вдруг.— Ну не бойтесь речи человечьей, Сядьте на руки мои и плечи, Прилетайте, пойте — я вам друг! * Беломошник-бор! Всегда права Жизнь, в нем торжествуя, только глухи О старинных здешних леших слухи. Все здесь есть: купавы, острова, И женьшень, и одолень-трава. А чуть свет, зажмурясь от красяы, Тут на ветки и кусты взгляните: Паутины засверкали нити От пунктирных контуров росы. Точно геометры и творцы, Пауки нз очертаний строгих Возвели капронные чертоги, Чудо-стадионы и дворцы! Ввысь уходят сосны, синева Надо мною, чистое, простое Небо, час полуденного зноя… И от смол густых, от их настоя Стала уж кружиться голова. Как люблю я хвойный бор былинный, Беломошник, травы в серебре… Хорошо в глухих его глубинах Думать мне о жизни, о судьбе. 1961
ГРАНИТ БАТЫРА. Перевод А.Коренева
Высоко, в грозовую тьму, Через горные перевалы Скачет конь, нипочем ему Черный лес и пустые скалы! Кто гонец? По буграм крутым Он поднялся, подъем осилив… Чем не сказочный богатырь? Разве только что конь без крыльев. Агидель, на ее берегах Валуны, но скакун не встанет. Лишь, присев на задних ногах, На тот берег стрелой как прянет! Нет преград ему, вдаль спешит. Стороне своей, темной, горной, Только знак подает джигит, Только свист на скаку условный… Скоро в бой ее поведет, Скоро брызнут клинки до неба. Ненавидит он царский гнет, Полон ярости он и гнева. Все в узорах седло в литых, Конь блистает свинцовым потом, Смотрит соколом богатырь, Высоко, наравне с восходом. Силуэт его на скале. Шпорит, жжет он кнутом крученым Иноходца, чтобы скорей Повстречаться мог с Пугачевым! Бунт, как порох… Пусть войско вновь, Осаждая, ползет на кручи. Ох и хлынет ручьями кровь! День задернется черной тучей. Тени виселиц вдоль по реке, Кандалы?.. Все равно, царица, Салават на гарамаке В даль грядущих веков умчится! Вот он скачет во всей красе, Лишь на миг перед Белой встанет, Конь, на задних ногах присев, На тот берег стрелой как прянет! Где он мчится? Куда летит Богатырь двадцатидвухлетиий? Там, где памятника гранит, Прогремел его путь последний… 1966
КЕДРОВ ФИЛИПП ГРИГОРЬЕВИЧ
1909–1944
Удмуртский поэт и прозаик. Родился в 1909 году в деревне Алнаши ныне Можгинского района Удмуртской АССР в семье крестьянина.
В 1928 году окончил Можгинское педагогическое училище. Работал учителем. Был редактором детской газеты «Будь готов!».
Первые стихи опубликовал в 1928 году.
Наиболее значительное произведение — повесть «Катя», переведенная на русский язык (1940, 1954, 1958).
С 1940 года в армии.
За подвиги на фронтах Великой Отечественной войны был награжден орденами Отечественном войны I и II степеней, орденом Красной Звезды и медалями. Пал смертью храбрых в феврале 1944 года под Витебском.
ДОРОГАЯ, ПРОЩАЙ!.. Перевод В.Щепотева
Высь темна, тишине я внимаю. Мотыльками снежинки летят. Автомат свой к груди прижимаю, Запахнул белоснежный халат. Я в траншее глубокой и узкой. Вновь нахлынули мысли, мечты. Ты стоишь предо мной в той же блузке, Но красивей мне кажешься ты. Протянул к тебе руки несмело, Вот и обнял, целую тебя. Улыбнулась и ты, покраснела, Обняла и прижалась, любя. Пулемет зататакал фашистский, И, трассируя, пули летят, Мины воют особенно низко… И уж мысли иные кипят. Смерть идет к тебе, враг, и в смятенье Ты взглянуть ей не смеешь в глаза! И напрасно ты ищешь спасенья! Грянул гром. Все сильнее гроза. Эй, товарищ, готовься, послушай, Час пришел, так смелее вперед: Заиграла родная «Катюша», Грозно черную силу метет. Дан сигнал. Мы к сраженью готовы. Вот огни засверкали вокруг… Жив останусь — черкну тебе снова. Будь спокойной и твердой, мой друг. 1943
МЫ НАСТУПАЕМ. Перевод А.Писарева
— Добить врага! — нам Родины приказ. Мы третьи сутки не смыкаем глаз. Мы наступаем. Бьются у реки, Тесня врага, советские полки. В огне пожарищ замерла земля. Как будто плугом вспаханы поля. Родные пашни, рощи и сады — Я всюду вижу палачей следы. Здесь враг прошел. Он города спалил, На горло нашей песне наступил. Пустынны рощи, выжжена трава, Но песня нашей доблести жива. Та песня с нами. Бьет расплаты час, Вперед! Ничто не остановит нас. За муки наших жен и матерей Настичь фашиста всюду — и убить. За гибель наших братьев и детей Настичь фашиста всюду — и убить. Мы наступаем. Мы идем вперед. В одном строю с бойцами весь народ. Бойцы! Мы клятву Родине даем: Где б ни был враг — настигнем и добьем. О, Родина! Под знаменем твоим Мы все — как победители стоим! 1943
РУЧЬЕВ БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ
1913–1973
Родился 15 июня 1913 года в станице Еткульской Челябинской области в семье учителя.
В 1930 году приехал на Магнитострой, работал плотником, бетонщиком, журналистом в комсомольских газетах.
Заочно учился в Литературном институте имени А. М. Горького. Жил на Крайнем Севере и в Киргизии, работал забойщиком на золотых приисках, был фельдшером, счетным работником.
В 1957 году возвратился в Магнитогорск.
Первые стихи опубликовал в 1928 году в газете «Красный Курган». Первая книга стихов «Вторая Родина» вышла в 1933 году в Свердловске; в том же году переиздана в Москве.
Вторая книга стихов «Лирика» вышла в 1958 году. Затем вышли книги «Красное солнышко» (1960), «Проводы Валентины» (1960), «Прощанье с юностью» (1961), «Стихи и поэмы» (1963), «Любава» (1963), «Магнит-гора» (1965), «Красное солнышко» (1968), «Избранное» (1969) и другие.
За книги «Красное солнышко», «Проводы Валентины» и поэму «Любава» в 1967 году присуждена Государственная премия РСФСР имени А. М. Горького. Награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени.
ПЕСНЯ О БРЕЗЕНТОВОЙ ПАЛАТКЕ
Мы жили в палатке с зеленым оконцем, промытой дождями, просушенной солнцем, да жгли у дверей золотые костры на рыжих каменьях Магнитной горы. Мы жили в палатке, как ветер, походной, постели пустели на белом восходе, буры рокотали до звездной поры в нетронутых рудах Магнитной горы. А мы приходили, смеялись и жили. И холод студил нам горячие жилы. Без пляски в мороз отогреться невмочь, мы жар нагоняли в походную ночь. А наш гармонист подыграл для подмоги, когда бы не стыли и руки и ноги; озяб гармонист и не может помочь, озябла двухрядка в походную ночь. Потом без гудка при свинцовом рассвете мы шли на посты под неистовый ветер большим напряженьем ветра превозмочь упрямей брезента в походную ночь. А мы накалялись работой досыта, ворочая скалы огнем динамита. И снова смеялись — от встречи не прочь с холодной палаткой в походную ночь. Под зимним брезентом в студеных постелях мы жили и стыли дружили и пели, чтоб нам подымать золотые костры нетронутой славы Магнитной горы. Чтоб в зареве плавок сгорели и сгасли, как гаснут степные казацкие сказки,— метельный разгон, ураганный надрыв стремительных ветров Магнитной горы. Чтоб громкий на версты и теплый на ощупь, как солнце, желанный в походные ночи, на тысячи створок окошки раскрыл невиданный город Магнитной горы. Мы жили да знали и радость и горе, забрав, будто крепость, Магнитную гору… За рудами суши, за синью морей красивая слава грохочет о ней. Мы жили да пели о доле рабочей походною ночью, холодною ночью… Каленая воля бригады моей на гордую память осталась о ней. Мы жили, плясали без всякой двухрядки в холодной палатке, в походной палатке… На сотни походов, на тысячи дней заветная песня осталась о ней. 1932
ПРОВОДЫ ВАЛЕНТИНЫ
Вдоль березовой долины, под прикрытием зари, дует ветер с Украины паровозу в фонари. Дует ветер-западок, ковылинки валит с ног, а дежурный по вокзалу на разлуку бьет звонок. — Все, — скажу я, — Валентина!.. — Чемоданы положу. — Ты, — скажу я, — Валентина, поцелуй меня! — скажу. Ты глаза закроешь вдруг, плащ свой выронишь из рук, ты увидишь, как далеко отчий город Кременчуг… Подойдешь к родному дому на гранитном на яру, поклонись ты голубому соловьиному Днепру. От разлуки бед не ведай, каждый вечер над водой вишню спелую проведай, про зозулю песни пой. Привези ты мне в подарок сок вишневый на губах, голубые шаровары, пару вышитых рубах. А еще, за ради жизни, привези ты мне живьем черноглазых, темно-сизых соловьиху с соловьем. И поведай ты подругам в самый полдень на Днепре, как страдали мы по югу ежегодно в декабре. Как ходили в поздних росах со строительства вдвоем, вырезали на березах имя длинное твое. Как любовь свою справляли в перелете всех ветров, на холодных камнях спали, целовались у костров. В полуночный тихий час снились нам с тобой не раз трели песен соловьиных, соловьиный черный глаз… Так что ты, за ради жизни, привези-ка мне живьем черноглазых, темно-сизых соловьиху с соловьем. Стану птицам в час восходов тихим свистом отвечать, сочиненья птицеводов вечерами изучать. Обнесу заречный сад кругом крашеных оград, рассажу по тонким веткам, будто пьяных, соловьят. Сад завьется, заплетется, через тридцать пять годов — сколько листьев встрепенется, столько свистнет соловьев! Зоопарку — не отдам, на базаре — не продам, раздарю я птичьи стаи по окрестным городам. И засвищут, сна не зная, вплоть до утренней поры соловьихи — с Таганая, соловьи — с Магнит-горы. Стану старым и беззубым, буду бороду носить, буду в праздники по клубам речи так произносить: — Дорогие, вам известно, прославляя горный люд, на Урале повсеместно соловьи мои поют! Я растил их, между прочим, я взрастил их без числа, состоя всю жизнь рабочим огневого ремесла. На реке вознес плотину, город строил, сталь варил, украинку Валентину до скончания любил. Потому, за ради жизни, привези ты мне живьем черноглазых, темно-сизых соловьиху с соловьем. 1936
КРАСНОЕ СОЛНЫШКО
Всю неоглядную Россию наследуем, как отчин дом, мы — люди русские, простые, своим вскормленные трудом. В тайге, снегами занесенной, в горах с глубинною рудой мы называли хлеб казенный своею собственной едой. У края родины, в безвестье, живя по-воински — в строю, мы признавали делом чести работу черную свою. И, огрубев без женской ласки, приладив кайла к поясам, за жизнь не чувствуя опаски, шли по горам и по лесам, насквозь прокуренные дымом, костры бросая в полумгле, по этой страшной, нелюдимой, своей по паспорту земле. Шли — в скалах тропы пробивали, шли, молча падая в снегу на каждом горном перевале, на всем полярном берегу. В мороз работая до пота, с озноба мучась, как в огне, мы здесь узнали, что работа равна отвагою войне. Мы здесь горбом узнали ныне, как тяжела святая честь впервые в северной пустыне костры походные развесть; за всю нужду, за все печали, за крепость стуж и вечный снег пускай проклясть ее вначале, чтоб полюбить на целый век; и по привычке, как героям, когда понадобится впредь, за все, что мы на ней построим, в смертельной битве умереть. …А ты — вдали, за синим морем, грустя впервые на веку, не посчитай жестоким горем святую женскую тоску. Мои пути, костры, палатки, издалека увидя вблизь, узнай терпение солдатки, как наши матери звались, тоску достойно пересилив, разлуки гордо пережив, когда годами по России отцы держали рубежи. * Когда бы мы, старея год от году, всю жизнь бок о бок прожили вдвоем, я, верно, мог бы лгать тебе в угоду о женском обаянии твоем. Тебя я знал бы в платьицах из ситца, в домашних туфлях, будничной, такой, что не тревожит, не зовет, не снится, привыкнув жить у сердца, под рукой. Я, верно, посчитал бы невозможным, что здесь, в краю глухих полярных зим, в распадках горных, в сумраке таежном ты станешь красным солнышком моим. До боли обмораживая руки, порой до слез тоскуя по огню, в сухих глазах, поблекших от разлуки, одну тебя годами я храню. И ты, совсем живая, близко-близко, все ласковей, все ярче, все живей, идешь ко мне с тревогой материнской в изломе тонких девичьих бровей. Еще пурга во мгле заносит крышу и, как вчера, на небе зорьки нет, а я уже спросонок будто слышу: «Хороший мой. Проснись. Уже рассвет…» Ты шла со мной по горным перевалам, по льдинам рек, с привала на привал. Вела меня, когда я шел усталым, и грела грудь, когда я замерзал. А по ночам, жалея за усталость, склонясь над изголовьем, как сестра, одним дыханьем губ моих касалась и сторожила сон мой до утра. Чтоб знала ты: в полярный холод лютый, в душе сбирая горсть последних сил, я без тебя — не прожил ни минуты, я без тебя — ни шагу не ступил. Пусть старый твой портрет в снегах потерян, пусть не входить мне в комнатку твою, пусть ты другого любишь, я не верю, я никому тебя не отдаю. И пусть их, как назло, бушуют зимы — мне кажется, я все переживу, покуда ты в глазах неугасима и так близка мне в снах и наяву. * По ходячей поговорке, в нашей жизни все не так: есть бумага — нет махорки, нет бумаги — есть табак. И однажды мне, бедняге, через дальние моря довелося без бумаги плыть на север, не куря. Путь далекий, сердцу тошно, на табак гляжу с тоской… И случились, как нарочно, ваши письма под рукой. Ваша память, ваше слово, ваша радость, ваша грусть — все, что я читал бы снова и запомнил наизусть… Вот курю я дни и ночи, перед сном и после сна, докурившись, между прочим, до последнего письма. И взяла меня досада, будто, к горю моему, вы пришли и сели рядом, чуть заметная в дыму. Что бы смог я вам ответить, как в глаза бы глянуть смог? Так что спрятал я в кисете то, последнее письмо. Я хранил его годами, нес за пазухой вперед через ветер, через пламя, через речки в ледоход. На работу брал с собою, от дождя его берег, клал под камушек в забое, клал под спички в коробок. Каждой ночью незаметно от воров его скрывал, будто кровный и заветный свой последний капитал. Будто чудом, в самом деле не рассыпалось оно, в нем и строчки побледнели, точки выцвели давно. Всю далекую дорогу шел я в сумраке лесном, сам старея понемногу, с вашим маленьким письмом. И минуткой, вновь тоскуя, вновь глядел спокойно я, как написано: «Целую» и подписано: «Т в о я…» * На рассвете, проходя к забою, выше гор гляжу я напролет в ту сторонку с дымкой голубою, где одна желанная живет. И, возможно, сам я не замечу, как всегда в минутку забытья, я скажу ей, словно бы навстречу: — С добрым утром, зоренька моя! А когда промчится та минута, взгляд остудит вроде ветерка, легче мне бывает почему-то лом пудовый, острая кирка. На ветру спокойно сняв рубаху и с лица не утирая пот, целый день я молча бью с размаху вечный камень северных широт. Бью, да так, чтоб кровь кипела в теле, чтобы дни без памяти летели, чтобы ночи я, как пьяный, спал, чтобы всю разлуку, срок за сроком, на одном дыхании высоком так и скоротать мне под запал. Так, чтобы за дымкой голубою по забоям шел я без дорог, чтобы всех забоев, взятых с бою, ни за что я сосчитать не мог. Чтобы люди взяли да спросили, подивясь терпенью моему: — Как же так, всегда тебе по силе все, что непосильно одному? Как же ты такие годы прожил, столько гор и речек пересек, на героев вовсе не похожий, очень не великий человек?.. И тогда я в первый раз не скрою: не ученый тяжкому труду, думал я, что где-нибудь в забое от разрыва сердца упаду. Видно, помогла мне в добром деле та сторонка с дымкой голубой тем, что наделила с колыбели крепкой костью, крепкой головой. Да еще, спасибо, с гор Урала помогла мне женщина одна, та, что никогда сама не знала, до чего же сильная она. * По слухам, поднимаясь из берлоги и не боясь с мороза околеть, почти всю зиму бродит по дороге страдающий бессонницей медведь. Как будто бы туманными ночами, в железный холод, в жгучую пургу, проездом шофера его встречали на каменном застылом берегу. Мохнатой лапой обметая плечи, встав на дыбки, сквозь вьюгу напролом идет медведь совсем по-человечьи, весь запорошен снежным серебром… Пусть чудеса случаются на свете, но я ручаюсь все-таки в одном: в такую зиму кровные медведи — по доброй воле — спят спокойным сном. Любой из них и в мыслях не захочет спускаться с гор к речному рубежу. По должности своей — ночной обходчик, здесь только я дорогу обхожу. Большую шубу опоясав туже, похожий на медведя в полумгле, один я ночью мыкаюсь на стуже по заполярной, сказочной земле. И разве, полуночнику такому, мне может быть отказано судьбой курить махорку, тосковать по дому, за тыщи верст беседовать с тобой, угадывать восходы по приметам, назло пурге сыграть вперегонки, сесть на снегу и видеть до рассвета далеких глаз родные огоньки? И все-таки не чувствовать обиды за дикий свой, смешной медвежий вид — при жизни мы, порой меняя виды, все так живем, как родина велит. Она пошлет то ласково, то строго, то в холод лютый, то в жестокий зной. Во все края бежит одна дорога хранимой нами родины одной. Она приучит к радостям и бедам, сама одежду выдаст по плечу, она прикажет — я живу медведем, она велит — я соколом взлечу. …И пусть тебе приснится в эту пору пурга над белой северной рекой, по берегу дорога вьется в гору, а вдоль по ней, освистанный пургой, мохнатой лапой обметая плечи, в мороз стараясь сердце отогреть, во весь свой рост идет по-человечьи страдающий бессонницей медведь. * В час вечерний, неурочный, отдохнув минутный срок, то на запад еду срочно, то обратно на восток. Продолжая нерушимо вечный грузоперевоз, день и ночь идут машины в лютый северный мороз. Числясь чем-то вроде груза в документах путевых, я сажусь в открытый кузов, возле спутников своих. Испытав за путь-дорогу силу разных скоростей, мы в дороге понемногу промерзаем до костей. Мы конца пути не знаем, свесив головы на грудь, встречный ветер проклинаем, вдаль боимся заглянуть. При случайной неудаче, голодая, не куря, мы, как дети, чуть не плачем, говорим, что едем зря. В думках горьких и напрасных, от мороза одурев, мы полжизни дать согласны за минутный обогрев… Вот и снова — в поздний вечер, за бортом не видя свет, тормошит меня за плечи замерзающий сосед: — Слушай, малый, для артели сделай милость, погляди, не видать ли в самом деле огонечка впереди… Многих зорче и моложе, поднимаясь в свой черед, я, терпя озноб на коже, пять минут гляжу вперед. Губы стужа мне сковала, у ресниц края во льду, но с вершины перевала вся дорога на виду, все подъемы, все прижимы возле скальных берегов нелюдимы, недвижимы, без желанных огоньков… Не желая верить взгляду, непривычному ко тьме, я обратно в кузов сяду с горькой правдой на уме. И спокойно лгу соседям, чтобы каждый слышать мог: — Скоро мы, друзья, приедем, есть желанный огонек!.. Сразу стужа станет легче, сиверок дохнет теплом, мы слегка расправим плечи, малость спины разогнем. Кто-то крякнет ради смеха, кто-то петь начнет баском… Можно снова долго ехать в ожидании таком — два часа проехать кряду, принимая до конца сердцем видимую правду, обогревшую сердца. …В жизни, трудной, как дорога, к зимним рейсам не готов, я и сам страдаю много от душевных холодов. Оттого, что сам не знаю, у какого же огня любушка моя родная дожидается меня. Год за годом в рейсе дальнем, так и рвусь я сердцем к ней, согреваясь ожиданьем неминуемых огней. Пусть мне всюду шепчут люди: — Не гляди, земляк, вперед, там — никто тебя не любит, там — никто тебя не ждет… Ни за что не веря взгляду, ослепленному во тьме, я спокойно в кузов сяду, сам себе твердя в уме: «Потеплей прижмись к соседям, не беда, что путь далек, скоро, друг, и мы приедем, есть далекий огонек!» * Под полярным, вечно хмурым небом щи едим с казенным черным хлебом, черный чай от черной грусти пьем, шубы нараспашку — ходим в стужи, о далеких женщинах не тужим, будто нам везде родимый дом. Будто для кручины нет причины, а в любовь не верим мы давно, потому что это мы, мужчины, а у нас уж так заведено: горе и нужду, жару и вьюгу — все терпя без жалоб, как в бою, нипочем не выдавать друг другу боль свою, кручинушку свою. Если ж часом вспомним самых милых, спать не в силах и молчать не в силах, будто спиртом память оглуша, вслух назло смеемся и злословим над лукавым, слабым тем сословьем, крепость чья не стоит ни гроша. Будто мы и знать не знали сроду губ невинных, непритворных глаз и, собравшись в ночь ли, в непогоду, громко вспоминали без прикрас, как, бывало, разорвав на части мужних писем белые листки, чьи-то женки, покоряясь страсти, в юности бросались к нам с тоски. Как они дышали в эти ночи все слышней, все жарче, все короче, с самым тайным стоном на губах, с самой сладкой дрожью в жарком теле, как они в глаза глядеть не смели в ту минуту — зрячие впотьмах. И каким бы злым, постыдным словом мы тебя ни заклеймили снова, как бы ревность сердце нам ни жгла — вся, до тайных родинок знакома, в душах наших всюду, словно дома, ты, как солнце, женщина, жила. Нипочем тебе во мгле таежной наш мужской недобрый наговор. Все равно, чем дальше, тем дороже ты, как солнце за горбами гор. Ты, как солнце, ярче станешь рядом, и навек из нас ослепнет тот, кто, тебе не веря, жадным взглядом на тебе хоть пятнышко найдет… Мы тебя в походных снах ласкаем, на вершинах скальных высекаем все твои простые имена, и в огне горим, и в холод стынем по горам, по рекам, по пустыням, горе пьем горстями допьяна, чтобы нам убиться иль пробиться к той, по ком душа, как жар, топится, к той, что сказкой стала… Потому не суди нас чистым сердцем строго, царь-девица, лебедь-недотрога, в неприступном дальнем терему. * У завода — город, а меж ними — речка, а над речкой домик с рубленым крыльцом… Если затоскуешь, выйдешь на крылечко, сядешь на крылечке, к северу лицом. Будто в доброй сказке, мы почти что рядом, сердцу все открыто настежь без ключа; ночи с перекликом, версты с переглядом, реки по колено, горы до плеча. Будто все, как прежде, мы, как в песне близко, слышим в каждом вздохе каждый перебой, будто понапрасну ваши металлисты с интересом тайным ходят за тобой. Будто между нами нет прохожим места, волосы седеют, а любовь жива. Будто ждешь, как девка, любишь, как невеста, терпишь, как солдатка, плачешь, как вдова. Будто все в порядке — вот пройдут метели, вот меня уволят, сяду в самолет… Постучусь в окошко через две недели, может — через месяц, может — через год. Может, и взаправду мне не возвратиться, может, вновь придется долгие года обживать пустыни, сторожить границы, уходить в разведки, строить города. Как назначишь сроки, если часа нету, если вдруг — работа, если вдруг — война, если я годами мыкаюсь по свету, если ты стареешь в домике одна. Словом, от разлуки нет покамест средства, снова жди известий с зорьки дотемна, не жалей, что часто рвется возле сердца самая тугая, звонкая струна. Если станет больно — выйдешь на крылечко на далекий север ласковей взглянуть, где по горным кручам, по таежным речкам заметает вьюга мой походный путь. * Так сбываются сказки в России… От великих трудов и утрат ты все крепче, смелее, красивей, будто в битвах бывалый солдат. Пусть, в работе все жилы напружив, ты не помнишь досужего дня, растеряв ненаглядных подружек, задушевных друзей хороня. Пусть, рискуя пропасть без дороги, ты врубался в чащобы тайги, сам лечил на привалах ожоги, сам кедровник варил от цинги. Пусть в безвыходных вьюжных осадах ты от голода падал и слеп и до гроба запомнил, как сладок твой — горбом заработанный — хлеб. Пусть в поту от горняцкой науки ты не мог научиться беречь молодые, горячие руки в вечных ранах и шрамах до плеч. Пусть, хлебая студеную воду в полых реках полярных пустынь, ты бросался в упор ледоходу, вместе с жизнью спасая мосты. И ни разу в пожарах и вьюгах заслужить ты упрека не мог, будто ты побежал от испуга, будто в горе друзьям не помог. Пусть, хрипя, задыхаясь в метели, через вечный полярный мороз ты — в своем обмороженном теле — красным солнышком душу пронес. Пусть ты запросто видывал ближе все, что кажется страшным вдали, пусть ты вытерпел, выстрадал, выжил и узнал, что в пределах земли нет такого врага на примете, как бы ни был он крепок и смел, чтобы ты его прямо не встретил и в бою его не одолел; нет работы — суровой для тела, недоступной и тяжкой уму, чтобы ты ее с честью не сделал, удивившись себе самому; и не может не быть, как бывало, милой женщины, верной такой, чтоб, как мать, над тобою вставала как сестра твоя, шла за тобой.
