Помоги проекту - поделись книгой:
Я ответил по возможности обстоятельно:
– У меня до сих пор довольно тесные связи с моими родичами в Аппине. Всех подробностей я вам открыть не могу, но не менее сотни смогут выйти немедленно. Плюс еще некоторое количество потомков шотландских горцев во Франции – не только беженцев времен принца Чарли, но и недавних переселенцев, согнанных со своих земель уже в этом веке.
Виктор ненадолго задумался, а потом спросил:
– И как быстро вы могли бы доставить этих людей, ну, например, в Брест?
– Виктор, – сказал я, – хоть я и из благородного рода Стюартов, но мои предки, когда они оказались во Франции, были весьма небогаты. И только мой дед сумел скопить кое-какие капиталы, а мой отец создал небольшую судоходную компанию, которую я сумел расширить. Я торгую, в том числе и с Шотландией – вот, например, через неделю из Глазго в Брест уходит мой корабль с шерстью и шотландским виски. Корабли под французским флагом ваши морские патрули пока пропускают. На этом же корабле найдется место в трюме примерно для нескольких сотен человек.
Виктор еще раз внимательно посмотрел на меня и спросил:
– А не мог ли этот же корабль зайти по дороге, например, в Белфаст? Или в Ливерпуль?
Я посмотрел на Виктора и сказал:
– Это возможно. А не могу ли я осведомиться, куда этих людей нужно будет доставить?
Тот помолчал, посмотрел мне в глаза и вдруг сказал:
– На Западные Азоры.
Я сперва хорошенько все обдумал, потом ответил ему:
– Вы знаете, Виктор, после Бреста этот корабль должен был идти в Порту, за грузом портвейна. Я собирался подождать пару недель, у меня пока еще нет груза из Бреста в Порту. Но что если вместо этого мы сходим на Азоры? Хоть я и шотландец, но в таком святом деле я жадничать не буду. Потери от похода порожняком я возьму на себя – я уже немолод, денег у меня вполне достаточно, супруга умерла три года назад, сыновей у меня нет, только дочери, а их мужей я не очень люблю, так что если их наследство и сократится на сколько-то тысяч франков, то так тому и быть.
Но вот такой вопрос – можем ли мы рассчитывать на помощь Ирландии в деле отвоевания шотландской независимости?
Виктор посмотрел на меня и, не колеблясь ни секунды, сказал:
– Можете. Мое командование не оставит ирландских, и не только ирландских, повстанцев без помощи. Каждый народ имеет право на свободу. К тому же шотландцы, покинувшие Родину, находили приют и уважение в России. Шотландцами были генералы русской армии Патрик Гордон, Александр Лесли и его сын Юрий, а потомок рода Барклаев командовал русской армией, победившей Наполеона и вошедшей в Париж.
Да и, Жозеф, разве родственники не должны помогать друг другу в трудную минуту? – и Виктор хитро улыбнулся.
Обычно у меня уходит не больше одной бутылки «Наполеона» в год – этот коньяк редкий, и я его пью нечасто и только с самыми близкими друзьями и соратниками. Но в этот вечер мы с Виктором опустошили за обсуждением подробностей целых две бутылки – не спеша, маленькими глоточками.
Может быть, дело дошло бы и до третьей бутылки, но тут Виктор, который несмотря на изрядное количество выпитого казался абсолютно трезвым, попросил меня переслать телеграмму на адрес какой-то экспортно-импортной компании в Константинополь и принести ему ответ. Текст был такой: «Груз будет доставлен по назначению до 3 октября пароходом Аппин. Сообщите дату ответной поставки».
Ален, мой самый надежный слуга, вскоре вернулся с ответом: «Операция застрахована. Груз будет доставлен первого октября».
Виктор поблагодарил меня, но не сказал мне ничего о значении этих телеграмм. Впрочем, разгадать первую было несложно – он писал о том, что те самые люди, которых нам предстояло забрать в Ливерпуле и Белфасте, доберутся прямо на Корву.
С тех пор прошло больше недели, и «Аппин» пришел в Брест вчера утром. На его борту находилось около трехсот пятидесяти ирландцев и сто семь шотландцев. К ним присоединились восемьдесят семь человек из французской шотландской молодежи, под началом Алана, сына моего старого друга Давида Мак-Грегора, у которого я остановился на вчерашнюю ночь. Новости, которые они привезли, были страшными. На островах безработица, голод, страх и ужас. Полиция свирепствует, отлавливая бродяг и нищих, народ в отчаянии. Глухое ворчание постепенно перерастает в с большим трудом сдерживаемую ярость. Боже, помоги этим людям, дай им дождаться свободы.
Когда-то мы с Давидом мечтали о возрождении независимой Шотландии. Ныне же мы оба были вдовцами и занимались сугубо коммерческой деятельностью. Но в этот вечер мы предавались воспоминаниями о нашей далекой и наивной юности. И когда зашел разговор о гэльском языке, дочь Давида, Катриона, которая недавно овдовела и вернулась под родительский кров, вдруг сказала:
– Месье Жозеф, а давайте я вас попробую научить говорить по-гэльски.
И вот сейчас я пойду на первый урок нашего древнего языка. Катриона говорит, что если когда-нибудь Шотландия станет свободной, она обязательно вернется в наш родной Аппин. Я вот и подумал – а почему бы и мне не поехать вместе с ней? Тем более что женщина она красивая, и взгляды, которые она весь вечер бросала на меня, были достаточно красноречивыми. Я очень любил свою покойную Мари и никогда не думал, что женюсь вторично. Но в последние годы мне было весьма одиноко. Впрочем, сначала – уроки гэльского, а там – как Бог даст.
Голос президента Хейса был скрипучим и раздраженным, как у старой базарной торговки, с утра вставшей не с той ноги.
– Ну что еще, Эвертс? – недовольно сказал он. – Не видишь, что ли, я занят. Я читаю Библию. Приходи завтра, а еще лучше послезавтра.
– Но, мистер президент, – озабоченно ответил госсекретарь, – дело у меня срочное, и оно совершенно не терпит промедления.
Рутерфорд Хейс нехотя оторвался от Библии и недовольно поморщился.
– Ну, хорошо, что у тебя на этот раз? – спросил он.
– Мистер президент, – госсекретарь раскрыл свой большой кожаный бювар, – дело в том, что наш Сенат не хочет ратифицировать недавно подписанный договор с Югороссией.
– Как не хочет? – удивленно воскликнул Хейс. – Ну, и что этим бездельникам не понравилось на этот раз?
Эвертс тяжело вздохнул. Ему очень не хотелось продолжать этот неприятный для него разговор, но деваться было некуда.
– Меня сегодня вызывали в Комитет по иностранным делам. Вы же знаете, что в нем состоит Аарон Сарджент, старший сенатор от Калифорнии.
– Не знаю, – ответил Хейс, – да и не мое это дело – знать, кто состоит в каком комитете в Сенате. Мне это неинтересно. Для подобных вещей у меня есть вы. Ну, и что там с этим старшим сенатором от Калифорнии, как его, Аароном Сарджентом?
Эвертс поморщился:
– Дела, собственно, местные, калифорнийские. Так вот, Сарджент обратил внимание на параграф договора о передаче Форт-Росской территории под суверенитет Российской империи.
– А что, там действительно был такой параграф? – раздраженно спросил президент.
– Да, был. И я тоже внимания не обратил на него, – ответил Эвертс. – Они там в Калифорнии до сих пор не рассчитались за покупку этой русской собственности. А вот этот Сарджент обратил внимание. И требует, чтобы этот параграф был вычеркнут из договора. Очевидно, у него в этом деле присутствует какой-то свой интерес.
Президент Хейс с удивлением посмотрел на своего госсекретаря:
– Ну, так я не понимаю, собственно, в чем там проблема? Вычеркните этот пункт и больше не отвлекайте меня на такие пустяки.
– Видите ли, если мы его вычеркнем, – вкрадчиво сказал Эвертс, – то тогда и весь договор может быть признан недействительным.
– Да ладно, русские вряд ли что-либо предпримут, – раздраженно отмахнулся президент Хейс, – Константинополь далеко, а Петербург – еще дальше. Так что, изымите из текста этот злосчастный параграф, и пусть Сенат ратифицирует все остальное.
– Хорошо, мистер президент, – ответил Эвертс, – я так и передам ваши слова сенатору Сарженту. Будут еще какие-либо указания?
– Видите ли, Эвертс, – задумчиво сказал президент Хейс, – совершенно другой вопрос в том – как тот проклятый параграф вообще попал в договор?
– Я уже телеграфировал Гранту, – ответил Эвертс. – Но мне ответил почему-то какой-то Альвин Джонсон. Пишет, что после того, как Грант договорился с русскими, Бокер что-то самовольно поменял в тексте договора, и президент Грант подписал его, даже не проверив содержимое.
– То есть как это подписал не проверив содержимого?! – удивленно воскликнул Хейс. – Он же был обязан прочитать весь текст и поставить свои инициалы на каждой странице.
Госсекретарь пожал плечами:
– Джонсон пишет, что Грант полностью доверял Бокеру.
– Опять этот Бокер! – раздраженно бросил Хейс. – Мне надоело слышать эту фамилию. Как он мне надоел! Передайте в газеты, что он согласился на изменение текста договора, не согласовав это с Грантом – нашим главным посланником.
– Мистер президент, мы этого не можем сделать, – осторожно сказал Эвертс. – Тогда все будут высмеивать именно вас, и только вас. Ведь все тексты договора приходили к нам по телеграфу.
– И про Калифорнию тоже? – раздраженно спросил Хейс.
– Я еще не проверял, – уклончиво ответил Эвертс.
– Ну тогда проверьте! – резко сказал ему президент. – А что если мы скажем газетчикам, что Грант спился и не заметил, что русские подменили страницу в договоре?
– Нет, этого мы сделать не можем, – решительно заявил госсекретарь. – Во-первых, Грант все еще очень популярен – шутка ли, ведь именно он победил в Гражданской войне. Ну, а, во-вторых, если они упомянут про этот параграф, то русские обязательно проверят, что именно мы ратифицировали. И тогда уж точно разразится скандал.
Президент Хейс в раздражении стукнул кулаком по столу:
– Ох уж этот проклятый Бокер! Все проблемы у нас из-за него!
– А вы знаете, мистер президент, – вкрадчиво сказал госсекретарь Эвертс, – что когда Бокер был нашим послом в Османской империи, то его жена оставалась здесь, в Филадельфии?
– Ну, и что с того? – недовольно спросил Хейс.
– Дело в том, – сказал Эвертс, – что турки известны тем, что обожают содомию. Их греховные пристрастия даже вошли в пословицу. Может, и Бокер содомит?
– А его жена ездила с ним в Россию? – на этот раз с нескрываемым интересом спросил Хейс.
– В Петербург да, – ответил Эвертс, нервно облизав губы. – Но теперь она в Карлсбаде, на водах. В Константинополь же Бокер опять поехал без своей драгоценной половины. Быть может, у него там с тех пор остался любовник, и именно поэтому он так охотно туда помчался?
Президент Хейс молитвенно поднял глаза к потолку:
– Эвертс, передайте во все газеты: посланника Бокера мы изгоняем с дипломатической службы за нарушение заповедей Божьих. Если же спросят, то так и скажите – за содомию.
– Хорошо, – ответил Эвертс, потирая руки, – я сделаю это с большим удовольствием. А тот параграф, значит, мы убираем из договора?
– Да, конечно, – сказал президент Хейс, – я же вам уже сказал об этом. А теперь ступайте, Эвертс, и не мешайте мне молиться. И да поможет нам Господь во всех наших начинаниях…
Осень в Константинополе – одно из самых лучших времен года, которую можно сравнить лишь с весной. Тихо греет неяркое осеннее солнце. Его косые лучи пробиваются через кроны деревьев парка у дворца Долмабахче. Железная рука новых хозяев вымела с улиц древнего города весь мусор, оставив только добропорядочных граждан и усердных тружеников. Нет и в помине, толп нищих, бродяг и шаек уличных воров и мошенников, о которых мне в письмах так красочно живописал мой давний друг Джордж Бокер.
Порядок югороссы поддерживают идеальный. В центральных районах на каждом углу стоит полицейский, именуемый тут городовым, а по улицам прохаживаются патрули, в основном Национальной гвардии. А у самого дворца Долмабахче и армейские. Тоже своего рода Реконструкция, только со знаком плюс.
Как рассказал мне гостиничный портье, толстый усатый турок, через слово славивший Аллаха, а через два – адмирала Ларионова, относятся новые власти ко всем одинаково. Всякого рода ушлых личностей, аналогичных нашим «саквояжникам», югоросские власти тут же высылают обратно, в суровые объятия Российского правосудия. А тех, кто не является подданным Российской империи, судят по своим законам, довольно строгим. По словам портье, после захвата Константинополя сюда ломанулось немало разных подозрительных личностей. Но их очень быстро отловили, и кого отправили назад в Одессу, кого – еще подальше. А некоторых за нынешние и прошлые грехи повесили. Были ли среди них янки, сие моему информатору неведомо, но почему бы и нет. Реконструкция закончилась, а легкие деньги для таких типов – как стакан вина для пьяницы, за которым они готовы пойти хоть на край света. Было бы забавным увидеть кого-нибудь из моих старых недругов висящим в петле… Хотя, т-с-с-с, как намекал мне президент Дэвис, и для нашей бедной Южной Каролины все может перемениться, причем в самое ближайшее время.
А вот и мой старый университетский друг Джордж Бокер… Идет, задумчиво поглядывая по сторонам. Я знал, что он тоже здесь в Константинополе, но совсем не ожидал, что встречу его в первый же день. Узнав, что он съехал из гостиницы и в качестве гостя проживает в резиденции Долмабахче, я сегодня же, как джентльмен джентльмену, собирался послать ему свою визитку. Но случилось то, что случилось.
Увидев меня, Джордж с изяществом поздоровался со мной, приподняв цилиндр. Правда, всю эту викторианскую чопорность испортила широкая радостная улыбка моего бывшего однокашника.
– Билл, какая встреча! – сказал он мне. – Как я рад тебя видеть!
– Джордж, – ответил я, – мне тоже приятно встретить тебя здесь, за тысячи миль от дома! Сколько же лет мы не виделись? Кажется, в последний раз мы встречались на моей свадьбе?
– Да, Билл, помню, – сказал Джордж, увлекая меня к ближайшей свободной скамейке, во множестве расставленные вдоль парковой дорожки. – Ваше поместье, дом с колоннами, парк, табачные поля… А что ты делаешь в Константинополе?
Я вздохнул, усаживаясь поудобней:
– Поместье я за сущие гроши продал какому-то «саквояжнику», после чего уехал в Европу. С тех пор живу на свои сбережения в Париже. Точнее, жил, пока деньги не кончились. К счастью, мне предложили работу в константинопольском отделении одной из торговых фирм. Только сегодня приехал в Константинополь и сразу же встретил тебя…
Поделиться книгой: