Помоги проекту - поделись книгой:
Благодаря Модильяни Анна вновь осознала, что поэзия может доставлять физическое удовольствие, какими бы целомудренными ни были стихи. Когда голоса звучат в унисон, тела на скамейке сближаются – нет ничего более сладостного. Поэзия – это то, чем делятся, Анна забыла простую истину. Вот что значит общаться с неправильными людьми. В Санкт-Петербурге в «Башне» Иванова для поэтов его круга поэзия – спорт, повод для мелкого и крупного соперничества. Блок против Гумилева, Гумилев против Иванова, Кузьмин против Мережковского. Гиппиус со всеми и против всех. Гнилой дух Петербурга. Каждый в погоне за славой, за таким признанием и такими привилегиями, каких не будет у собратьев по перу. Все стремятся очаровать прекрасных сирен и сделать карьеру среди акул; вечер за вечером слушая льстивые лживые речи, привыкаешь к ним, постепенно впитываешь миазмы.
Модильяни считает поэзию живым источником, который охлаждает горячую голову и освежает взгляд на мир. Поэзия спасительна и духовна. Самый литературно образованный «монпарнасец» делает из книг Данте, Лотреамона[55] и Верлена своего рода часословы.
Единственный недочет в поэтическом обмене между Ахматовой и Модильяни: Амедео расстраивается, что не понимает стихотворений своей подруги, в которых, по его мнению, наверняка таятся чудеса.
Но зачем вам мои русские стихи? Мы и так друг друга понимаем. Чего же еще желать?
Мужчины всегда желают большего.
Начать все с самого начала и не спешить, рефлексировать – как йоги, которые задерживают дыхание и мысленно дышат каждым органом по очереди, нельзя поддаться беспорядочным эмоциям и потеряться в тумане страстей.
Надо спокойно продолжить рассказ из дальнего зала ресторанчика. Мы не думали, что увидимся вновь на этом свете. Никто из нас не пытался что-либо предпринять, и все-таки в наших жестах сквозило разочарование. Когда я говорил вам о египетских залах Лувра, ваши глаза туманились. Вы напоминаете царицу Каромаму из двадцать второй династии, сказал я, умолчав об остальном. Стоило предлагать вам убедиться в этом вместе? Вы приехали в Париж не одна. Я вынул блокнот и оценил мягкость контуров вашей прически. Вы почувствовали мой ласкающий взгляд? Вы склонили голову.
В другом конце зала, за кофеваркой, кассирша и какой-то офицер мечтали о своем, а ваш муж строил из себя важную птицу. Эти либералы-мужья нужны исключительно для проформы, и нет ничего хуже такого брака, подумал я. Его крутой затылок. Абсурдная форма черепа. Я отмечал все. В моей голове внезапно возникла и рассеялась идея дуэли, из которой я выхожу победителем, готовым завоевать вас. Меня преследовали идиотские мысли. Перед вами я был словно перед королевой, существующей вне времени и пространства, я терялся, отдаваясь созерцанию наивысшей красоты. Меня охватывали дрожь, смятение, а затем радость, необъятная радость, безвыходная и чистая, не нуждающаяся в короновании объятиями.
Овладеть женщиной или нарисовать ее?
«Овладеть», – ответит обычный мужчина. Что же скажет художник? Страсть к женщине, которую рисуешь, никогда не угасает, напротив, она растет от одного рисунка к другому.
Продолжить рассказ в прежнем ритме – и вновь в ресторанчике на бульваре Монпарнас, где счастливый случай свел нас. На этот раз мы покинем «Ротонду» вместе, пройдем по улице Ренн, затем по улице Бонапарта. Здесь вы останавливались годом раньше, не правда ли? Вы говорили, что в то утро шел дождь. Я покачал головой: чертово небо, чертов свет, вечно ускользающий и отнюдь не милый моему итальянскому взору.
Левый берег заканчивается здесь. Вот Сена, отделяющая нас от убогих и беспечных фаланстеров галерей Правого берега. Этаких лабораторий вкуса, который приносил доход. Вы ведь знавали Воллара, Бернхейма, Дюран-Рюеля[56]? Среди их клиентов были русские миллионеры. Матисса коллекционировал какой-то богач из Москвы. «Что ж, пускай Матисс украшает особняки торговцев», – позволил я себе реплику. Поймите меня правильно, я не отношусь к Матиссу пренебрежительно. Движение и яркие цвета – очень в моде в наше время. Но я смотрю вперед, меня интересует не столетие, а вечность. Вечно то, что меня возвышает и перед чем я становлюсь на колени: ваше лицо. Позвольте мне продолжить.
С той минуты, что я увидел ваше лицо, другие лица перестали для меня существовать, и ваше лицо сделалось моим творением.
Шучу ли я? Рядом с вами я всегда серьезен.
Осторожнее, Анна, здесь лужа, вы запачкаете свои красивые чулки. Ах, шелковые чулочки, драгоценные камни! Мне очень нравится ваше колье. Не говорите, откуда оно. Пойдемте к фараонам дворца Медичи, я покажу вам царицу из великой династии, о которой думал Создатель, ваяя ваше лицо. Египетский зал. Мой рай на берегах Сены. Если завтра удача отвернется от нас, если вы вдруг решите уехать в Россию, я буду утешаться, думая, что благодаря мне вы приблизились к самому красивому, что есть в Париже.
В середине 1960-х, когда речь заходила о том, что Ахматова оставит в качестве архивов и наследия, поэтесса раздражалась: «Какое еще наследие? Модильяни? Забирайте рисунок и проваливайте!» Анна, нарисованная Модильяни. Ахматова повсюду возила этот портрет за собой – из Москвы в Ленинград, на Фонтанку, и вешала там, где находила свободный клочок стены. Рисунок словно оберегал ее.
Профиль мечтательницы, сидящей на невидимом диване, задумчивая одалиска, напоминающая посетителям, что они явились в гости не абы к какой литературной даме. Афина с седыми волосами, которая с целью выживания устраивала немыслимые празднества на страницах книг, императрица, нежная по отношению к обездоленным, резкая с теми, кто ей докучал, удивительная женщина, живущая несколькими жизнями.
Изысканная путешественница, светская икона, свидетельница таинств.
«Единственный уцелевший рисунок из шестнадцати подаренных», – утверждала Анна. Что же стало с другими? Деликатный вопрос.
Когда Анне его задавали, она отвечала непринужденно. Остальные рисунки Моди? Они были с ней, когда она вернулась в Россию в 1911 году. Моди хотел, чтобы поэтесса развесила их по комнате, и она бы с удовольствием это сделала, но, увы, жизнь не предоставила ей «своей комнаты», как выражалась Вирджиния Вулф.
– Пятнадцать рисунков? Исчезли в огне, – спокойно подытоживала Ахматова.
– В огне! Но кто их сжег и как?
Ахматова поднимала глаза. Ах, необразованная молодежь, еще не родившаяся на свет, когда Россия горела! Пожары 1918 года, поборы и бесчинства 1919 года, бесконечные беспорядки следующих лет, на кострах наша жизнь превращалась в пепел, их разжигали палачи и мы сами во избежание худших надругательств. Чистки 1930-х. Судебные процессы. Исчезновения. От страха кровь стыла в жилах. Мы не чувствовали ничего, кроме страха. Страх был единственным чувством, благодаря которому мы оставались людьми, понимаете? В итоге мы даже стали ценить страх. Впрочем, он заставлял трусить и прогибаться и лучших из нас.
Молодые люди кивали. «Трогательные и глупые», – с печалью думала Ахматова. Объяснять некоторые вещи бесполезно. Что ни скажи, окажешься злодеем – несправедливым по отношению к умершим, жестоким по отношению к живым.
Единственный выход – создать нерушимую, неопровержимую версию прошлого и ее придерживаться. Согласно своей теории, Анна утверждала, что пятнадцать рисунков Модильяни исчезли так или иначе. Порой она улыбалась, воображая, что некоторые рисунки использовали в качестве бумаги для самокруток. Сигареты из Модильяни, раскуриваемые красногвардейцами.
Анна умолкала, заполняла тишину необязательными жестами. Сигареты из Модильяни – что это? Черный юмор? Или быстрый сеанс экзорцизма?
Некоторые особо чувствительные люди, безутешные перед лицом чужой потери, донимали Анну вопросами относительно пятнадцати рисунков. Писал ли Модильяни с натуры? В мастерской? В Люксембургском саду? Узнавала ли Анна себя?
Поэтесса повышала голос: «У кого-нибудь есть сигарета?» Посетители задерживали дыхание. Полуприкрыв глаза, Анна наслаждалась своим авторитетом. Раньше у Ахматовой была молодость, красота, теперь – умудренность испытаниями.
«Я никогда не позировала для Модильяни. Никогда. Об этом и речь не заходила. Я не была его вдохновительницей или музой. Музы – для художников, лишенных темперамента, изобретение мужчин, стремящихся задушить творческий потенциал женщины.
Плотное кольцо одиночества, которое я видела вокруг него, наверное, связано с тем, что, в отличие от своих приятелей во главе с Пикассо, Модильяни не был охотником за юбками. Для многих мужчин страсть идет рука об руку с презрением, но только не для Амедео. Мужчины, которые якобы любят женщин, на самом деле любят подчинять себе женщин. Любить женщину в принципе легко, каждый может просто полюбить, в этом нет ничего особенного. Но настоящее чувство, настоящий экстаз – любить женщину как личность, тебе равную. Вот это искусство. Модильяни относился ко мне как к равной, и я воспринимала его так же. Мы были равны во всем, в том числе – в ожидании.
В мае 1911 года я еще не опубликовала ни одного сборника, а Модильяни не продал ни одной картины. Все на Монпарнасе считали его гением, но никто не хотел покупать его полотна. Мы оба тогда лишь предчувствовали жизнь.
Как он меня рисовал?
По памяти. Это вас удивляет? У каждого художника свои методы. Модильяни, конечно, всегда рисовал по мотивам, но в моем присутствии лишь раз, когда я позировала ему в Лувре среди цариц и танцовщиц. Амедео просил меня стоять так, чтобы мой профиль совпадал с профилем какой-нибудь царицы, – лицо становилось участником творческого процесса, неким приспособлением, имеющим значение лишь для самого художника. Кого Модильяни рисовал? Живую Анну или воображаемую?
Он любил, когда я носила ожерелье из больших жемчужин и делала гладкую прическу. Он называл это «твой египетский стиль». Мое сходство с египетскими царицами поражало его, но не меня. Впрочем, я всего лишь поэт, скульпторы и художники видят мир иначе.
Чему я научилась у Моди? Быть может, именно этому: зрение обостряется благодаря внутреннему взору. Научиться видеть можно лишь самостоятельно».
Три золотых купола, презрительно взирающих на серость квартала, где преобладают цинк, чугун и строгий стиль. Между Монсо, Курсель и Терн, на границе 17-го и 8-го округов православная церковь, задуманная царем Александром I давным-давно, но построенная лишь спустя полвека в 1861 году: церковь Святого Александра Невского на улице Дарю. Будучи хорошо знакомым с «русской деревней» на Монпарнасе, Модильяни не стал дожидаться Анну, чтобы посетить неовизантийскую церковь, чья красота вызывала восторг лишь у православных. Амедео привлекали все места религиозного культа – там он успокаивался и черпал вдохновение: мечети, синагоги, католические церкви; Модильяни нуждался в красоте, в мистическом чувстве, в сосредоточенности и тишине. На улице Дарю он был не раз, но появление Анны все изменило.
«Должна вас предупредить, что я утратила свою детскую веру», – сказала Анна, поправляя платок на голове. Правда ли это? Или русские до такой степени порабощены божественными силами, что неверие у них просто поза? Анна утверждает, что не верит, но тогда откуда внезапно напряжение и скованность в плечах? В церкви продают ломкие свечи из желтого воска. Анна покупает две свечи. Она выглядит так, словно внезапно выросла; ее лицо, обрамленное шелковым платком, на фоне суровой красоты икон кажется еще более значительным, чем в ином окружении. Богородица Умиление в окладе из потемневшего серебра. Ангелы-воители над адским огнем под толстым стеклом, отделанным бархатом. Это темное место не впускает в себя свет, словно свет способен вспугнуть молитвы. Полумрак – мыслитель его ценит, художника он пугает.
Модильяни слушает свое сердце. Отдает ли он живописи всего себя? Достиг ли он своего потолка? Глаза вспоминают изменчивый свет парижского неба и усилия, приложенные, чтобы запечатлеть его. Уловки света, его загадки, изобретательность – совладать со всем этим все равно что завоевать хитроумную обольстительницу. Быть может, стоит вернуться к полотнам. Снова заняться живописью, не забывая об уроках, которые преподал камень…
Пламя двух свечей Анны колеблется перед столиком с кружевной накидкой. «На нем иконы, подаренные церкви семьями в благодарность за Божью милость», – говорит Анна. Большинство икон средних размеров, некоторые – почти черные. Модильяни не собирался изучать иконы с профессиональной точки зрения, и все-таки удержаться он не может. Анна тем временем украдкой крестится.
Удивительно тонкая стилизация лиц. Роскошные складчатые ризы, из которых выглядывают руки аскетов. В иконах нет ничего сентиментального, они не внушают человеку поддельных эмоций, не отвлекают от созерцания божественного. Беллини[57] не мог удержаться и вечно рисовал святых дев с лицами своих любовниц, но мастеров иконописи интересует не плотская любовь, а как любовь воплощает и демонстрирует нам божественные силы.
Модильяни всегда прохладно относился к иконам и сердился на себя, тем не менее в этот раз что-то подогревает его интерес, он чувствует неожиданное возбуждение. Посмотри ближе, внимательнее, какая загадка таится в этих формах и цветах? Как линия первого плана начинает контур лица? Как цветы раскрываются перед бескрайним небом? Если Амедео и вернется к живописи, то для того чтобы рисовать такие же неземные лица.
А вдруг возвращение к живописи возможно?
По взгляду Модильяни Анна понимает: произошло необыкновенное.
Помимо служб, церковь на улице Дарю открыта для посетителей только два часа в день. Второе воскресенье Троицыного дня, дневная служба проводится в честь всех святых земли Русской и рождества Иоанна Крестителя. Молоденькие блондиночки, серьезные, как нигде, складывают руки в молитве перед иконостасом. Я перехожу от одной иконы к другой. Где бы поставить свечку? Перед Богородицей, чей оклад только что поцеловала женщина в сандалиях? Я думаю о покойных родственниках, которых тронул бы мой визит в русскую церковь: о дедушке из Курска, о православной матери, я хотела бы посвятить им все мои мысли, но перед глазами то и дело встает Модильяни.
Тем же вечером я возвращаюсь к своим записям: портрет Поля Александра, выполненный на стыке 1911-го и 1912-го годов, ознаменовал возвращение Модильяни к живописи после встречи с Анной Ахматовой. Я открываю скупленные за несколько недель монографии, раскладываю их на полу, рассматриваю портреты один за другим, наконец дохожу до «Материнства» 1919 года.
Рыжая девушка, одетая по-крестьянски, – Жанна Эбютерн, которую Модильяни встретил в 1917 году в академии Коларосси. Поперек ее коленей лежит младенец, явно напоминающий Христа с полотен великих художников прошлого, – это девочка Джованна. Жанне Эбютерн было двадцать лет, когда она сделала Модильяни отцом. Вопиющая молодость, которую Модильяни не пытается скрыть, лишь придает портрету силы. Широкие планы оранжевого, охрового цвета, оттенка жженой земли подготавливают взгляд к алому и золотому, словно раскаленное солнце, фону. В ярко-голубых глазах читается меланхоличная нежность юной девушки, ставшей матерью. От этой картины веет покоем. Думал ли Модильяни об иконах, рисуя это золотое, охровое «Материнство»? Я знаю одно: окажись картина в церкви среди икон или в «красном углу» какого-нибудь дома, она не была бы лишней…
В 1906 году, чтобы оказаться в доме номер 13 по улице Равиньян, где Гертруду Стайн ждал Пикассо, спешащий запечатлеть ее уникальное величие, писательнице пришлось сесть на запряженный лошадьми омнибус, который соединял площадь Бланш с площадью Одеона. Целое путешествие! Пятью годами позже линия метро Север – Юг уже проложена через весь Париж. Работы потребовали больших усилий: пути предполагалось довести до Монмартра сквозь толщу песчаника, пронизанного пустотами. Чуть позже, когда появится необходимость открыть три новые станции, обнаружат несколько новых пустот. В связи с этим впоследствии план линии Север – Юг изменят.
Скорость, идол футуристов, переворачивает прежний уклад жизни столицы. Интенсивность движения на бульваре Распай меняет дух Монпарнаса, и все прощаются со старым миром, от которого устали, – об этом, присоединяясь к всеобщей усталости, пишет Аполлинер. На Монмартре мир тоже умирает. Улица Жюно, которую, несмотря на дебри виноградников и мельницы, можно преодолеть в два счета, вдруг начинает проявлять амбиции, свойственные престижным кварталам. Прощайте, лачужки Маки, где живописцы пророчили себе большое будущее.
Старые товарищи до сих пор проводят время у Сакре-Кёр, среди каменщиков, плотников и каменотесов, создающих базилику. Романо-византийскую колокольню высотой в девяносто четыре метра начали строить в 1875 году. Говорят, что красное вино на Монмартре стало более кислым, суп все еще дают бесплатно, но надолго ли хватит старых привычек, никто не знает. Еще говорят, что возводить базилику на месте гибели коммунаров – кощунство. Никакая архитектурная красота не воскресит умерших. Прекрасный белый камень никогда не смоет кровь, пролитую палачом Адольфом Тьером.
Рабочие говорят на профессиональном жаргоне. Обсуждают плотность древесины, равновесие объемов, давление сводов. Модильяни, как вечный ученик и труженик, остается связанным с этим братством мозолистых рук. Когда интеллектуальный шарм бульваров встает поперек горла, художник сбегает на Монмартр.
Однажды он предлагает Анне пойти вместе с ним.
Отправиться на фуникулере цвета «Шоколада Менье» было бы менее утомительно, особенно учитывая каблуки, но Моди предпочитает пешие прогулки.
Они обостряют зрение. Я просто в ярости от собственного зрения, шепчет он. Хотелось бы приставить себе глаза животного, обладающего сумеречным зрением. Кота? Гепарда? Летучей мыши? Шутит ли Амедео? Безумен ли он? С ним Анна никогда не знает, что к чему, и ей это нравится.
Навстречу идет карлица. Моди ей улыбается.
Анна думает: привлек бы ее этот человек настолько, будь он менее странным, менее молчаливым? Ее муж не умел молчать. Молчание – искусство. Анна вспоминает красноречивых ораторов, которыми восхищался и которых копировал Коля. Глубокие люди говорят мало. Слова легко слетают с языка у пьяниц, у соблазнителей, у льстецов. Болтовня – своего рода тирания по отношению к интеллекту. Книги способны искажать истину. А живопись? Где для живописца грань, за которой начинается лицемерие? Анна воздерживается от вопроса.
Моди вышагивает на приличном расстоянии от нее.
Кто сказал, что настоящий аристократизм предполагает наличие неразрывной цепочки связей?
Анна продолжает рефлексировать. Разговоры. Зачем они нужны, если люди понимают друг друга без слов? Вернувшись в Россию, она станет избегать общества краснобаев с берегов Невы, осядет в Царском Селе, обещает себе Анна. Поэзия тогда наполнится правдой жизни: вот забытый в комнате платок, вот след помады на стакане, вот покачиваются люстры.
Поймать реальность сачком, запереть в сундуке и выпустить на свет, лишь найдя точное слово.
Способна ли она на это? Да!
Анна берет под руку мужчину, с которым ей так хорошо.
Они остановились поесть луковый суп, слишком тяжелое блюдо для теплого сезона. Появление прекрасной пары под закоптелым от табака потолком замечают все. И все перешептываются. Чем эти двое отличаются от других? Сознают ли они свое превосходство, свой грядущий триумф? Их колени соприкасаются под столом, но не руки. Анна хочет доесть суп, Моди ее пригласил. Денег у него нет, она знает; то, как небрежно Амедео бросает монеты на стол, отражает его презрительное к ним отношение.
Пройдемся еще.
На улицах темнеет, вдали все окрашивается в голубовато-фиолетовые тона, небо бледное, а крыши серые, необычные фасады с орнаментами из искусственного мрамора и кирпичные стены тонут в сумерках. Но огромная базилика на фоне черноты выглядит еще белее, чем прежде.
Анна замедляет шаг. Моди берет ее за руку.
Теперь они бессмертны.
Анна дрожит, Моди волнуется.
– Вам не страшно?
– Страшно? Мне?
Они пересекают пустырь. Дальше – лабиринт притонов. Фонари и сияющая газовым светом реклама. Кое-где небольшие поросли одуванчиков. Поблескивающая жидкость на мостовой – то ли кровь, то ли бензин. Тесные подозрительные лавки с низкими потолками; жилища, озаряемые тусклым светом одинокой лампы; громкие крики на первых этажах; лохани с мыльной водой; женщины с растрепанными волосами. Анна пытается запомнить все. «Вот он – настоящий Париж», – думает Ахматова.
Влюбленные шагают вперед, связанные друг с другом чем-то невидимым.
Не собственными чувствами.
Что-то неопределенное исходит от их жестов, разделяет мужчину и женщину, отдаляет их друг от друга. Они созерцают глицинии на старых стенах, прикасаются губами к розам, выбивающимся из-за ограды.
Сна ни в одном глазу. Радость и сон несовместны.
«Модильяни любил бродить по Парижу ночами, и частенько, услыхав его шаги на моей уснувшей улице, я выскакивала из-за стола, подходила к закрытому окну и сквозь жалюзи наблюдала за его тенью (…). Модильяни был единственным мужчиной в моей жизни, который мог оказаться под моими окнами посреди ночи. Я не возражала, ничего не говорила, и он не знал, что я смотрела на него сверху».
Контролировать чувства. Они сознательно пытались – вплоть до самого расставания. Анна помнила, что она замужем, и не за кем-то, а за поэтом Николаем Степановичем Гумилевым, соучредителем журнала «Аполлон», создателем «Цеха поэтов», лучшим читателем и советчиком Ахматовой. Модильяни тоже был женат – на своих молотках, резцах, кантовках, на еще не решенных проблемах молодости, препятствиях и горечи. В поведении Ахматовой и Модильяни не было ни малейшего цинизма или такой осторожности, которая умаляет значение происходящего, была лишь разделенная на двоих печаль: оба знали, что находятся в самом начале своей творческой жизни, а потому встреча, какой бы невероятной она ни казалась, не должна никого из них сбить с пути.
Ясность ума приносит боль, не дает радости заполонить сознание. Горе от ума нагружает каждое мгновение результатами анализа реальности.
Получается целая интеллектуальная ширма.
Переизбыток уважения и достоинства.
Неразборчивый лепет сердца заглушается весомыми доводами рассудка. Модильяни и Ахматова спорят обо всем – не только об искусстве, но еще и об аэронавтике, которой увлекается Амедео. Двумя годами ранее, 25 июля 1909 года, Луи Блерио впервые пересек Ла-Манш на моноплане собственного изготовления, так «Блерио XI» открыл небо сорвиголовам. Французские пилоты геройствовали один за другим: капитан Белланже и его перелет Париж – Бордо за 8 часов 28 минут; пятиминутный полет пилота Лемартена и семерки его пассажиров на знаменитом моноплане, оснащенном 14 цилиндрами; наконец, Пьер Прие, перелетевший из Лондона в Париж всего за 3 часа 56 минут.
Модильяни восхищался этими борцами за мечту бесконечно, из Рима или с Капри бомбардировал письмами Оскара Гилья, своего товарища по школе Фаттори во Флоренции: «Мой страх меня стимулирует. Я жажду открыть новые формы, поставить новые вопросы, узреть новое искусство, дотронуться до прекрасного. Я чувствую оргазм, но этот оргазм лишь предвестник невероятной радости, за которой последует головокружительная беспрерывная активность ума».
Унять страх. Небесные рыцари подавали отличный пример. «Братья!» – думал о них Модильяни. Тестируя собственноручно сделанные парашюты, некоторые прыгали с первого этажа Эйфелевой башни. Многие так и не поднялись.
«Моя современница», – говорит Анна, радуясь, что родилась в один год со скандальной красавицей Эйфелевой башней. О красоте башни из пудлингового железа велись жаркие споры. Посаженная посреди пустынной эспланады Марсова поля, лишенной каруселей и звуков ярмарочной музыки, Эйфелева башня напоминает гигантский подсвечник, забытый у лилипутов шутником Гулливером. Модильяни иронизировал над кубистскими фантазиями, которые виделись в «трагическом светильнике» многим экспертам по анализу структуры, синтезированию и методичному разбору – в основном творчества Делоне и прочих художников современности, любимцев каждого галериста.
Модильяни не хочет никакой современности. Что за туманный концепт? Какой самообман! «Единственное время, в котором существует искусство, – вечность», – твердит Амедео своей спутнице. В его экзальтированной интонации проскальзывают нотки ярости. Скрытое отчаяние? Где первопричина? В согласии? В утешении? Неужели все мужчины одинаковы, и в итоге все сводится к тому, что они ищут мать в любовнице?
В этом уже давно знакомом голосе Анна слышит не просто возмущение, но вопрос, чересчур глобальный для нее. «Это друг, не брат и не враг. Друг». Анна хочет остаться другом.
«Художник должен вести диалог со своей эпохой», – мягко замечает Ахматова. Идти в ногу со временем – не значит подчиняться ему, напротив, надо ухватиться за эпоху, сотворить из ее острых углов свою крепость. Такова позиция Ахматовой и нового поколения русских поэтов. Анна объясняет это нервному художнику. Предыдущее поколение, игравшее в оккультизм, себя иссушило и в итоге совершенно потерялось. Произведение искусства может родиться лишь от физического, а не только эмоционального контакта со Вселенной.
Анна подносит ладони в перчатках к пылающим щекам – противоречить мужчине, которым восторгаешься больше всех на свете, не так легко. Она слышит собственный голос словно в громкоговоритель: «Художник должен ухватить реальность идеальным движением звука, линии…»
Моди снова берет Анну за руку. Ему нравится, что она с ним откровенна. Прямота. Не все женщины на нее способны. В Ахматовой нет ничего такого, что, как правило, делает человеческую компанию невыносимой. Она искренняя и естественная.
Не говорить о любви с тем, кто ее дарит; не говорить о любви с единственным человеком, способным унять вашу тревогу, сжав вашу руку в своей, – идеальная тактика для того, кто боится разочарований. Как долго она работает?
Поделиться книгой: