Фейерверк в пробирке

– Не очень белые?

– Не очень белые. И на врачебные не похожи. У меня такой халат был, когда я в пекарне, на хлебозаводе, работал.

– А они о чем с ним говорили?

– Да ни о чем. Сделали укол – и на носилки.

– Какой укол? – спросил Алешка.

– А я знаю? Успокаивающий. Он очень взволновался, когда их увидел. Руками… то есть одной рукой замахал и сказал: «Ну что вам еще от меня надо?»

– А они что? – Алешка слушал затаив дыхание.

– Да ничего. Говорят: «Не боись, мужик, мы тебя вылечим». Нет, не так. Вот так: «Успокойтесь, больной, мы вам поможем». И укол ему вкололи. Он и затих.

– Я так и думал, – вздохнул Алешка. – А больше никто его не навещал?

– В тот день-то? – стал припоминать Вася. – А! Вот как вы ушли, девушка его навестила. Невеста, что ли…

– Какая девушка?

– Молодая. Женского пола.

– Как зовут?

– Не знаю. Женька ее Лидочкой называл. Или Людочкой.

– Или Милочкой, – сердито вздохнул Алешка.

– Точно! – согласился бомж Вася. – Леночкой. Так и сказал, когда она прощалась: «До свидания, Аллочка».

Глава III

Находка на чердаке

Алешка вернулся в школу к третьему уроку. Он зачем-то постоял перед «Нашей гордостью», наверное, в очередной раз полюбовался маминой фотографией, а потом пошел в свой класс.

– Как бабушка? – с тревожной заботой встретила его Любаша.

– Чья? – уточнил Алешка.

– Ваша, конечно.

– В порядке! – похвалился заботливый внучек. – Я ей апельсинов подарил и все наволочки перетаскал.

Любаша удивилась – Алешка спохватился:

– Из прачечной. А завтра опять к ней поеду. Надо из прачечной простыни забрать.

Чтобы совсем не запутаться, Любаша предпочла его дальше не расспрашивать. Алешка вообще ее слабость. Она ему многое прощает. И, кажется, немного побаивается.

– «Тогда мы идем к вам!» – объявил Алешка и пошел ко мне. – Ты вот тут, Дим, – с укором заявил, – ничего не делаешь, только учишься, а вот я целый грузовик наволочек перетаскал на пятый этаж. Пешком.

– А зачем нам столько наволочек?

Алешка ответил не сразу – дождался, пока мимо, топоча и ржа, промчится стадо первоклашек, и сказал:

– Нашей школе угрожает опасность.

Удивил. Там, где собирается в кучку больше трех пацанов, там всегда возникает опасность. А уж когда их тысяча!.. Тысяча опасностей.

– Зря смеешься, Дим, – грустно укорил меня Алешка. – Школу хочут взорвать.

– Хотят, – поправил я. И этому тоже не удивился. Сколько раз уже пытались. Как контрольная в седьмых классах, сразу в милицию звонок. И никаких контрольных.

– Дим, – серьезно сказал Алешка. – Нужно проверить одно дело. Ты мне поможешь. И тебя потом тоже повесят на «Нашу гордость». Ну, не тебя, конечно, целиком, а твою фотографию. Обязательно повесят!

– Надеюсь, не посмертно? – усмехнулся я.

– Я тоже на это надеюсь. Достань мне ключи от чердака.

Да, это задачка. Всеми ключами в нашей школе командуют два человека – охранник Костя и наш завхоз, он же трудовик – учитель по трудовому воспитанию нашего неуправляемого контингента. Как говорит директор-полковник. Ну, с охранником не договоришься, а вот Блин-картошка – человек простодушный и доверчивый. Вроде меня.

У него в подвальной каморке, точь-в-точь как у папы Карло, вместо нарисованного очага висела рама от картины. Сама картина не сохранилась (это было живописное полотно под названием «Учащиеся седьмого класса на уборке урожая черешни в Краснодарском крае»), но в нее были вбиты гвоздики, на которых висели ключи. А над каждым ключом – указующая бирка. «Каб. дир.», «Каб. зав.», «Спортзал», «Учит.» и так далее до «Подв.» и «Чер.». Подвал и чердак, значит.

Ключи наш Блин-картошка выдавал под роспись в толстой тетради. «Ключ взял – ключ сдал». И надеяться, что он, в свете последних требований по борьбе с терроризмом, добровольно выдаст ключи от чердака, – это большая наивность. От которой мы давно уже избавились.

Остается простая военная хитрость. На грани кражи. Впрочем, если что-то взял без спроса и вернул (тоже без спроса) – это уже не кража. Так в Уголовном кодексе написано. И наказание за это не воспоследует. Если, конечно, ты этим чем-то не успел что-то натворить.

Короче говоря, я сбежал в подвал и постучался в дверь каморки. За дверью слышались грустные звуки флейты. Блин-картошка, учитель по труду, мечтал быть учителем пения. Но для этого ему не хватало специального образования. И потому мелодии из его флейты выходили робкие и печальные.

Сейчас он тоже готовился к выступлению на торжествах во имя Дня нашей школы.

– Можно, Иван Кузьмич? – спросил я, входя в каморку.

Блин-картошка отнял от губ флейту, положил ее на верстак.

– Знаешь, Дим, что я сейчас играл? – задушевно спросил он.

– Наверное, полонез. Который Огиньски. – Угадать было нетрудно. Ничего другого Блин-картошка играть не умел.

– Ты молодец, глубоко изучил мировую музыкальную культуру, – похвалил меня флейтист с трудовым уклоном.

– И вы тоже, – похвалил я его. Кукушка с петухом. – Иван Кузьмич, меня Анна Петровна прислала за ключом.

– Сними, распишись, – он снова приложил флейту к губам. – Не потеряй, блин-картошка. А то ухи оторву.

– Что вы, Иван Кузьмич!

– Да, ты мальчик аккуратный. Давай я тебе сыграю. Твой любимый полонез.

– В другой раз, Иван Кузьмич, – одной рукой я снял с гвоздика ключ от кабинета физики, а другой – от чердака. – Анна Петровна ждет.

Я расписался в тетради и выскочил за дверь. Успев краем глаза заметить, что из двери, за которой занимались наши химики-подпольщики, тянется струйкой вонючий дымок. Уж если кто и взорвет нашу школу, так это они – алхимики!

Перед последним уроком мы с Алешкой пробрались на чердак. Включили свет.

Здесь было здорово. Пыльно, все завалено старым школьным имуществом. Со следами деятельности наших предшественников. Три дырявых глобуса – будто ими в футбол играли, старые учебники, макет доменной печи в разрезе, доска из линолеума, на которой сохранилась историческая надпись мелом: «Ирка – дура!» Бродя меж этих остатков, мы вдруг шарахнулись, наткнувшись на останки – в углу стоял почти полный скелет со школьной форменной фуражкой на голом черепе. Такие фуражки носили наши отцы и деды.

– Пригодится, – сказал Алешка про скелет и шмыгнул в сторону: – А вот и он! Так я и знал!

В дальнем углу стоял, прислонившись к стене, еще один стенд. Но далеко не «Наша гордость». Совсем наоборот. Стенд назывался «Им стыдно!».

Под таким убийственным заголовком располагались еще три: «Прогульщики», «Двоечники», «Хулиганы». И под каждой надписью – колонка соответствующих фотографий учеников с сияющими лицами.

Алешка почему-то стал очень внимательно их рассматривать. Потом вдруг хихикнул и сказал:

– Обрадовать тебя, Дим?

– Попробуй, – буркнул я. – Только побыстрей. – Я уже волновался – скоро надо ключи возвращать.

– У нас с тобой, Дим, три папы!

– Куда нам столько! – успел я машинально среагировать. И сказал по существу: – Отставить глупости!

– Полюбуйся, – произнес Алешка. – Он теперь у нас в руках! Смотри! – и Алешка ткнул пальцем в фотографию под надписью «Прогульщики».

Это был наш папа!

– А это кто? – и Алешка показал на вторую колонку. – Этот двоечник – тоже наш папочка!

– И хулиган есть? – обрадовался я.

– А как же! Вот он! Только уже постарше.

Да, на этом стенде был запечатлен весь творческий путь нашего безупречного полковника милиции: прогульщик, двоечник, хулиган.

И тут я сообразил, почему наш полковник-директор распорядился в первый же свой день в нашей школе отправить этот стенд на чердак. Во-первых, это непедагогично, а во-вторых, чтобы мы не брали плохие примеры с хороших родителей.

Алешка это открытие совершил, так сказать, попутно. Еще пошарив глазами по стенду, он, что-то прошептав, содрал с него одну из фотографий и сунул ее в карман.

– Все, – проговорил он. – Пошли, Дим. Он у нас в руках!

– Кто? Папа?

– И папа тоже.

Я благополучно вернул и те, и другие ключи на место. Прослушал грустный полонез, и мы пошли домой.

Алешка шел весело – будто весь свой рюкзачок пятерками набил. Он всю дорогу подпрыгивал, то срывал листок с дерева, то гнал перед собой с оглушительным дребезгом пустую банку из-под пива и даже полаял на собачонку, которая брехала на нас со своего балкона.

Это у него здорово получалось. Алешка вообще знает язык птиц и зверей. Однажды в каком-то чужом дворе на нас бросилась с грозным лаем собака. Крупнее овчарки. Я замер. Алешка глазом не моргнул. Он только чуть рыкнул. Как рычит перед нападением уверенный в себе волкодав.

Надо было видеть! Собака присела на задние лапы, поджав хвост, и заскулила, будто жалобно извинялась: «Простите, я вас с кем-то спутала. Больше не буду». И скрылась в подъезде.

– Ты чего резвишься? – спросил я.

– Я, Дим, скоро преступление предотвратю.

– Предотвращу, – поправил я. – А какое?

– Все то же, Дим. Но ты не обижайся, тебя тоже похвалят.

– Выражайтесь яснее!

– Я тебе кое-что расскажу, Дим, и ты все поймешь…

И Алешка рассказал. Я, правда, не уловил в его рассказе логики, но признал Алешкину правоту. Оказывается, бомж Вася, у постели которого Алешка просидел почти два часа, кое-что выболтал ему от скуки. Из своей богатой приключениями бродячей жизни.

Бомж Вася в их бездомной компании был самым хитрым. Точнее – предусмотрительным. Когда бездомные люди и их собаки захватили детскую площадку в парке и заселили все теремки, горки и сказочные избушки, бомж Вася понял раньше всех, что это добром не кончится. Рано или поздно их отсюда выгонят, а может, заберут в милицию. И когда он это понял, то стал искать себе прибежище более надежное. И он нашел его. В том же теремке. Под полом терраски.

Вася аккуратно отодрал две доски – внизу под ними оказалось вполне жилое помещение. Как говорится, без окон и дверей. Скрытое от посторонних глаз. Вася, со свойственной ему домовитостью, оборудовал его, сделал необходимые припасы и благополучно перезимовал в нем.

– А что? – говорил он Алешке. – Низковато, конечно. Перемещаюсь в основном на четвереньках. Но сухо, не дует. И никому в голову не придет.

– Темно, – с сочувствием заметил Алешка. – Холодно.

– А свет зачем? Как десяток свечей запалю – до утра тепла хватает. И света. Можно всю ночь читать. А снаружи не видно, я проверял.

– Свечей не напасешься. Дорого ведь.

Вася посмеялся:

– Если покупать их – дорого. А мне их дарят. Да еще спасибо говорят… А как дело было? Брожу возле одного ресторанчика, подъедаюсь. А у них там мода такая – даже днем для клиента ставят они на столик зажженную свечу. Огарков остается – тьма! Официант их потом со столиков собирает – и вон, на помойку. Мне только подобрать остается…

Алешка слушал Васю и все больше его жалел. А тот – ничего, смеется.

– Один раз этот официант, Никита его зовут, увидал, что я огарки собираю, и даже испугался. Добрый человек. «Ты что, – говорит, – их кушаешь?» И с тех пор каждый день мне в пакетик стал складывать свечи и всякую вкусную еду. Там ведь много ее остается, туда голодные не ходят.

И вот живет Вася в теремке подпольщиком, не тужит. Тепло, сухо. А главное – не скучно. В теремке, на терраске, всякие люди собираются. И разговоры всякие ведут. У Васи над головой. А тот все это слушает.

– Вот, Лех, вместо радио. Столько всяких новостей! И чего я только про наш микрорайон не узнал! Кто женится, кто разводится. Кто приехал, кто уехал. Кто чего продал, а кто чего купил.

Алешка – молодец. Он терпеливо слушал Васю, который никак не спешил добраться до главного. Но, как мы потом узнали, в его рассказе главным было все.