Бородино (сборник)

Отчего

Мне грустно, потому что я тебя люблю,И знаю: молодость цветущую твоюНе пощадит молвы коварное гоненье.За каждый светлый день иль сладкое мгновеньеСлезами и тоской заплатишь ты судьбе.Мне грустно… потому что весело тебе.

Из Гете

Горные вершиныСпят во тьме ночной;Тихие долиныПолны свежей мглой;Не пылит дорога,Не дрожат листы…Подожди немного,Отдохнешь и ты.

Ребенку

О грезах юности томим воспоминаньем,С отрадой тайною и тайным содроганьем,Прекрасное дитя, я на тебя смотрю…О, если б знало ты, как я тебя люблю!Как милы мне твои улыбки молодые,И быстрые глаза, и кудри золотые,И звонкий голосок! – Не правда ль, говорят,Ты на нее похож? – Увы! года летят;Страдания ее до срока изменили,Но верные мечты тот образ сохранилиВ груди моей; тот взор, исполненный огня,Всегда со мной. А ты, ты любишь ли меня?Не скучны ли тебе непрошеные ласки?Не слишком часто ль я твои целую глазки?Слеза моя ланит твоих не обожгла ль?Смотри ж, не говори ни про мою печаль,Ни вовсе обо мне. К чему? Ее, быть может,Ребяческий рассказ рассердит иль встревожит…Но мне ты всё поверь. Когда в вечерний часПред образом с тобой заботливо склонясь,Молитву детскую она тебе шепталаИ в знаменье креста персты твои сжимала,И все знакомые родные именаТы повторял за ней, – скажи, тебя онаНи за кого еще молиться не учила?Бледнея, может быть, она произносилаНазвание, теперь забытое тобой…Не вспоминай его… Что имя? – звук пустой!Дай бог, чтоб для тебя оно осталось тайной.Но если как-нибудь, когда-нибудь, случайноУзнаешь ты его – ребяческие дниТы вспомни, и его, дитя, не прокляни!

А. О. Смирновой

В простосердечии невеждыКороче знать вас я желал,Но эти сладкие надеждыТеперь я вовсе потерял.Без вас хочу сказать вам много,При вас я слушать вас хочу;Но молча вы глядите строго,И я, в смущении, молчу.Что ж делать?.. Речью неискуснойЗанять ваш ум мне не дано…Всё это было бы смешно,Когда бы не было так грустно…

Тучи

Тучки небесные, вечные странники!Степью лазурною, цепью жемчужноюМчитесь вы, будто как я же, изгнанники,С милого севера в сторону южную.Кто же вас гонит: судьбы ли решение?Зависть ли тайная? злоба ль открытая?Или на вас тяготит преступление?Или друзей клевета ядовитая?Нет, вам наскучили нивы бесплодные…Чужды вам страсти и чужды страдания;Вечно холодные, вечно свободные,Нет у вас родины, нет вам изгнания.

Валерик

Я к вам пишу случайно; право,Не знаю как и для чего.Я потерял уж это право.И что скажу вам? – ничего!Что помню вас? – но, Боже правый,Вы это знаете давно;И вам, конечно, всё равно.И знать вам также нету нужды,Где я? что я? в какой глуши?Душою мы друг другу чужды,Да вряд ли есть родство души.Страницы прошлого читая,Их по порядку разбираяТеперь остынувшим умом,Разуверяюсь я во всем.Смешно же сердцем лицемеритьПеред собою столько лет;Добро б еще морочить свет!Да и притом что пользы веритьТому, чего уж больше нет?..Безумно ждать любви заочной?В наш век все чувства лишь на срок;Но я вас помню – да и точно,Я вас никак забыть не мог!Во-первых, потому, что многоИ долго, долго вас любил,Потом страданьем и тревогойЗа дни блаженства заплатил;Потом в раскаянье бесплодномВлачил я цепь тяжелых летИ размышлением холоднымУбил последний жизни цвет.С людьми сближаясь осторожно,Забыл я шум младых проказ,Любовь, поэзию, – но васЗабыть мне было невозможно.И к мысли этой я привык,Мой крест несу я без роптанья:То иль другое наказанье?Не всё ль одно. Я жизнь постиг;Судьбе, как турок иль татарин,За всё я ровно благодарен;У Бога счастья не прошуИ молча зло переношу.Быть может, небеса ВостокаМеня с ученьем их пророкаНевольно сблизили. ПритомИ жизнь всечасно кочевая,Труды, заботы ночь и днем,Всё, размышлению мешая,Приводит в первобытный видБольную душу: сердце спит,Простора нет воображенью…И нет работы голове…Зато лежишь в густой травеИ дремлешь под широкой теньюЧинар иль виноградных лоз;Кругом белеются палатки;Казачьи тощие лошадкиСтоят рядком, повеся нос;У медных пушек спит прислуга,Едва дымятся фитили;Попарно цепь стоит вдали;Штыки горят под солнцем юга.Вот разговор о старинеВ палатке ближней слышен мне;Как при Ермолове ходилиВ Чечню, в Аварию, к горам;Как там дрались, как мы их били,Как доставалося и нам;И вижу я неподалекуУ речки, следуя пророку,Мирной татарин свой намазТворит, не подымая глаз;А вот кружком сидят другие.Люблю я цвет их желтых лиц,Подобный цвету ноговиц,Их шапки, рукава худые,Их темный и лукавый взорИ их гортанный разговор.Чу – дальний выстрел! ПрожужжалаШальная пуля… славный звук…Вот крик – и снова всё вокругЗатихло… но жара уж спа́ла,Ведут коней на водопой,Зашевелилася пехота;Вот проскакал один, другой!Шум, говор. Где вторая рота?Что, вьючить? – что же капитан?Повозки выдвигайте живо!«Савельич!» – «Ой ли?» – «Дай огниво!»Подъем ударил барабан –Гудит музыка полковая;Между колоннами въезжая,Звенят орудья. ГенералВперед со свитой поскакал…Рассыпались в широком поле,Как пчелы, с гиком казаки;Уж показалися значкиТам на опушке – два, и боле.А вот в чалме один мюридВ черкеске красной ездит важно,Конь светло-серый весь кипит,Он машет, кличет – где отважный?Кто выдет с ним на смертный бой!..Сейчас, смотрите: в шапке чернойКазак пустился гребенской;Винтовку выхватил проворно,Уж близко… выстрел… легкий дым…Эй вы, станичники, за ним…Что? ранен!.. – Ничего, безделка…И завязалась перестрелка…Но в этих сшибках удалыхЗабавы много, толку мало;Прохладным вечером, бывало,Мы любовалися на нихБез кровожадного волненья,Как на трагический балет;Зато видал я представленья,Каких у вас на сцене нет…Раз – это было под Гихами –Мы проходили темный лес;Огнем дыша, пылал над намиЛазурно-яркий свод небес.Нам был обещан бой жестокий.Из гор Ичкерии далекойУже в Чечню на братний зовТолпы стекались удальцов.Над допотопными лесамиМелькали маяки кругом;И дым их то вился столпом,То расстилался облаками;И оживилися леса;Скликались дико голосаПод их зелеными шатрами.Едва лишь выбрался обозВ поляну, дело началось;Чу! в арьергард орудья просят;Вот ружья из кустов <вы>носят,Вот тащат за ноги людейИ кличут громко лекарей;А вот и слева, из опушки,Вдруг с гиком кинулись на пушки;И градом пуль с вершин деревОтряд осыпан. Впереди жеВсё тихо – там между кустовБежал поток. Подходим ближе.Пустили несколько гранат;Еще подвинулись; молчат;Но вот над бревнами завалаРужье как будто заблистало;Потом мелькнуло шапки две;И вновь всё спряталось в траве.То было грозное молчанье,Не долго длилося оно,Но <в> этом странном ожиданьеЗабилось сердце не одно.Вдруг залп… глядим: лежат рядами,Что нужды? здешние полкиНарод испытанный… «В штыки,Дружнее!» – раздалось за нами.Кровь загорелася в груди!Все офицеры впереди…Верхом помчался на завалы,Кто не успел спрыгнуть с коня…«Ура!» – и смолкло. – «Вон кинжалы,В приклады!» – и пошла резня.И два часа в струях потокаБой длился. Резались жестоко,Как звери, молча, с грудью грудь,Ручей телами запрудили.Хотел воды я зачерпнуть…(И зной и битва утомилиМеня), но мутная волнаБыла тепла, была красна.На берегу, под тенью дуба,Пройдя завалов первый ряд,Стоял кружок. Один солдатБыл на коленах; мрачно, грубоКазалось выраженье лиц,Но слезы капали с ресниц,Покрытых пылью… на шинели,Спиною к дереву, лежалИх капитан. Он умирал;В груди его едва чернелиДве ранки; кровь его чуть-чутьСочилась. Но высоко грудьИ трудно подымалась, взорыБродили страшно, он шептал…«Спасите, братцы. – Тащат в горы.Постойте – ранен генерал…Не слышат…» Долго он стонал,Но всё слабей и понемногуЗатих и душу отдал Богу;На ружья опершись, кругомСтояли усачи седые…И тихо плакали… потомЕго остатки боевыеНакрыли бережно плащомИ понесли. Тоской томимый,Им вслед смотрел <я> недвижимый.Меж тем товарищей, друзейСо вздохом возле называли;Но не нашел в душе моейЯ сожаленья, ни печали.Уже затихло всё; телаСтащили в кучу; кровь теклаСтруею дымной по каменьям,Ее тяжелым испареньемБыл полон воздух. ГенералСидел в тени на барабанеИ донесенья принимал.Окрестный лес, как бы в тумане,Синел в дыму пороховом.А там вдали грядой нестройной,Но вечно гордой и спокойной,Тянулись горы – и КазбекСверкал главой остроконечной.И с грустью тайной и сердечнойЯ думал: Жалкий человек.Чего он хочет!.. небо ясно,Под небом места много всем,Но беспрестанно и напрасноОдин враждует он – зачем?»Галуб прервал мое мечтанье,Ударив по плечу; он былКунак мой; я его спросил,Как месту этому названье?Он отвечал мне: «Валерик,А перевесть на ваш язык,Так будет речка смерти: верно,Дано старинными людьми».«А сколько их дралось примерноСегодня?» – «Тысяч до семи».«А много горцы потеряли?»«Как знать? – зачем вы не считали!»«Да! будет, – кто-то тут сказал, –Им в память этот день кровавый!»Чеченец посмотрел лукавоИ головою покачал.Но я боюся вам наскучить,В забавах света вам смешныТревоги дикие войны;Свой ум вы не привыкли мучитьТяжелой думой о конце;На вашем молодом лицеСледов заботы и печалиНе отыскать, и вы едва лиВблизи когда-нибудь видали,Как умирают. Дай вам богИ не видать: иных тревогДовольно есть. В самозабвеньеНе лучше ль кончить жизни путь?И беспробудным сном заснутьС мечтой о близком пробужденье?Теперь прощайте: если васМой безыскусственный рассказРазвеселит, займет хоть малость,Я буду счастлив. А не так?Простите мне его как шалостьИ тихо молвите: чудак!..

Завещание

Наедине с тобою, брат,Хотел бы я побыть:На свете мало, говорят,Мне остается жить!Поедешь скоро ты домой:Смотри ж… Да что? моей судьбой,Сказать по правде, оченьНикто не озабочен.А если спросит кто-нибудь…Ну, кто бы ни спросил,Скажи им, что навылет в грудьЯ пулей ранен был,Что умер честно за царя,Что плохи наши лекаряИ что родному краюПоклон я посылаю.Отца и мать мою едва льЗастанешь ты в живых…Признаться, право, было б жальМне опечалить их;Но если кто из них и жив,Скажи, что я писать ленив,Что полк в поход послалиИ чтоб меня не ждали.Соседка есть у них одна…Как вспомнишь, ка́к давноРасстались!.. Обо мне онаНе спросит… всё равно,Ты расскажи всю правду ей,Пустого сердца не жалей;Пускай она поплачет…Ей ничего не значит!

1841

Оправдание

Когда одни воспоминаньяО заблуждениях страстей,Наместо славного названья,Твой друг оставит меж людей,И будет спать в земле безгласноТо сердце, где кипела кровь,Где так безумно, так напрасноС враждой боролася любовь,Когда пред общим приговоромТы смолкнешь, голову склоня,И будет для тебя позоромЛюбовь безгрешная твоя, –Того, кто страстью и порокомЗатмил твои младые дни,Молю: язвительным упрекомТы в оный час не помяни.Но пред судом толпы лукавойСкажи, что судит нас инойИ что прощать святое правоСтраданьем куплено тобой.

Родина

Люблю отчизну я, но странною любовью!   Не победит ее рассудок мой.      Ни слава, купленная кровью,Ни полный гордого доверия покой,Ни темной старины заветные преданьяНе шевелят во мне отрадного мечтанья.   Но я люблю – за что, не знаю сам –   Ее степей холодное молчанье,   Ее лесов безбрежных колыханье,Разливы рек ее, подобные морям;Проселочным путем люблю скакать в телегеИ, взором медленным пронзая ночи тень,Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,Дрожащие огни печальных деревень;Люблю дымок спаленной жнивы,В степи ночующий обозИ на холме средь желтой нивыЧету белеющих берез.С отрадой многим незнакомой,Я вижу полное гумно,Избу, покрытую соломой,С резными ставнями окно;И в праздник, вечером росистым,Смотреть до полночи готовНа пляску с топаньем и свистомПод говор пьяных мужичков.

«На севере диком стоит одиноко…»

На севере диком стоит одиноко   На голой вершине соснаИ дремлет, качаясь, и снегом сыпучим   Одета, как ризой, она.И снится ей всё, что в пустыне далекой,В том крае, где солнца восход,Одна и грустна на утесе горючемПрекрасная пальма растет.

Последнее новоселье

Меж тем как Франция, среди рукоплесканийИ кликов радостных, встречает хладный прахПогибшего давно среди немых страданий   В изгнанье мрачном и в цепях;Меж тем как мир услужливой хвалоюВенчает позднего раскаянья порывИ вздорная толпа, довольная собою,   Гордится, прошлое забыв, –Негодованию и чувству дав свободу,Поняв тщеславие сих праздничных забот,Мне хочется сказать великому народу:   Ты жалкий и пустой народ!Ты жалок потому, что вера, слава, гений,Всё, всё великое, священное земли,С насмешкой глупою ребяческих сомнений   Тобой растоптано в пыли.Из славы сделал ты игрушку лицемерья,Из вольности – орудье палача,И все заветные отцовские поверья   Ты им рубил, рубил сплеча, –Ты погибал… и он явился, с строгим взором,Отмеченный божественным перстом,И признан за вождя всеобщим приговором,   И ваша жизнь слилася в нем, –И вы окрепли вновь в тени его державы,И мир трепещущий в безмолвии взиралНа ризу чудную могущества и славы,   Которой вас он одевал.Один – он был везде, холодный, неизменный,Отец седых дружин, любимый сын молвы,В степях египетских, у стен покорной Вены,   В снегах пылающей Москвы.А вы что́ делали, скажите, в это время,   Когда в полях чужих он гордо погибал?   Вы потрясали власть избранную, как бремя,   Точили в темноте кинжал!Среди последних битв, отчаянных усилий,В испуге не поняв позора своего,Как женщина, ему вы изменили,   И, как рабы, вы предали его!Лишенный прав и места гражданина,Разбитый свой венец он снял и бросил сам,И вам оставил он в залог родного сына –   Вы сына выдали врагам!Тогда, отяготив позорными цепями,Героя увезли от плачущих дружин,И на чужой скале, за синими морями,   Забытый, он угас один –Один, – замучен мщением бесплодным,   Безмолвною и гордою тоской –И, как простой солдат, в плаще своем походном   Зарыт наемною рукой…

* * *

   Но годы протекли, и ветреное племяКричит: «Подайте нам священный этот прах!Он наш; его теперь, великой жатвы семя,   Зароем мы в спасенных им стенах!»И возвратился он на родину; безумно,Как прежде, вкруг него теснятся и бегутИ в пышный гроб, среди столицы шумной,   Остатки тленные кладут.Желанье позднее увенчано успехом!И краткий свой восторг сменив уже другим,Гуляя, топчет их с самодовольным смехом   Толпа, дрожавшая пред ним.

* * *

   И грустно мне, когда подумаю, что нынеНарушена святая тишинаВокруг того, кто ждал в своей пустынеТак жадно, столько лет спокойствия и сна!И если дух вождя примчится на свиданьеС гробницей новою, где прах его лежит,   Какое в нем негодованье   При этом виде закипит!Как будет он жалеть, печалию томимый,О знойном острове, под небом дальних стран,Где сторожил его, как он непобедимый,   Как он великий, океан!

‹Графине Ростопчиной›

Я верю: под одной звездоюМы с вами были рождены;Мы шли дорогою одною,Нас обманули те же сны.Но что ж! – от цели благороднойОторван бурею страстей,Я позабыл в борьбе бесплоднойПреданья юности моей.Предвидя вечную разлуку,Боюсь я сердцу волю дать;Боюсь предательскому звукуМечту напрасную вверять…Так две волны несутся дружноСлучайной, вольною четойВ пустыне моря голубой:Их гонит вместе ветер южный;Но их разрознит где-нибудьУтёса каменная грудь…И, полны холодом привычным,Они несут брегам различным,Без сожаленья и любви,Свой ропот сладостный и томный,Свой бурный шум, свой блеск заемныйИ ласки вечные свои.

Договор

Пускай толпа клеймит презреньемНаш неразгаданный союз,Пускай людским предубежденьемТы лишена семейных уз.Но перед идолами светаНе гну колени я мои;Как ты, не знаю в нем предметаНи сильной злобы, ни любви.Как ты, кружусь в веселье шумном,Не отличая никого:Делюся с умным и безумным,Живу для сердца своего.Земного счастья мы не ценим,Людей привыкли мы ценить:Себе мы оба не изменим,А нам не могут изменить.В толпе друг друга мы узнали,Сошлись и разойдемся вновь.Была без радостей любовь,Разлука будет без печали.

Утес

Ночевала тучка золотаяНа груди утеса-великана;Утром в путь она умчалась рано,По лазури весело играя;Но остался влажный след в морщинеСтарого утеса. ОдинокоОн стоит, задумался глубоко,И тихонько плачет он в пустыне.

Спор

Как-то раз перед толпою   Соплеменных горУ Казбека с Шат-горою[3]   Был великий спор.«Берегись! – сказал Казбеку   Седовласый Шат, –Покорился человеку   Ты недаром, брат!Он настроит дымных келий   По уступам гор;В глубине твоих ущелий   Загремит топор;И железная лопата   В каменную грудь,Добывая медь и злато,   Врежет страшный путь.Уж проходят караваны   Через те скалы,Где носились лишь туманы   Да цари-орлы.Люди хитры! Хоть и труден   Первый был скачок,Берегися! многолюден   И могуч Восток!»«Не боюся я Востока! –   Отвечал Казбек, –Род людской там спит глубоко   Уж девятый век.Посмотри: в тени чинары   Пену сладких винНа узорные шальвары   Сонный льет грузин;И склонясь в дыму кальяна   На цветной диван,У жемчужного фонтана   Дремлет Тегеран.Вот у ног Ерусалима,   Богом сожжена,Безглагольна, недвижима   Мертвая страна;Дальше, вечно чуждый тени,   Моет желтый НилРаскаленные ступени   Царственных могил.Бедуин забыл наезды   Для цветных шатровИ поет, считая звезды,   Про дела отцов.Всё, что здесь доступно оку,   Спит, покой ценя…Нет, не дряхлому Востоку   Покорить меня!»«Не хвались еще заране! –   Молвил старый Шат, –Вот на Севере в тумане   Что-то видно, брат!»Тайно был Казбек огромный   Вестью той смущен;И, смутясь, на север темный   Взоры кинул он;И туда в недоуменье   Смотрит, полный дум:Видит странное движенье,   Слышит звон и шум.От Урала до Дуная,   До большой реки,Колыхаясь и сверкая,   Движутся полки;Веют белые султаны,   Как степной ковыль;Мчатся пестрые уланы,   Подымая пыль;Боевые батальоны   Тесно в ряд идут;Впереди несут знамены,   В барабаны бьют;Батареи медным строем   Скачут и гремят,И, дымясь, как перед боем,   Фитили горят.И, испытанный трудами   Бури боевой,Их ведет, грозя очами,   Генерал седой.Идут все полки могучи,   Шумны, как поток,Страшно-медленны, как тучи,   Прямо на восток.И, томим зловещей думой,   Полный черных снов,Стал считать Казбек угрюмый   И не счел врагов.Грустным взором он окинул   Племя гор своих,Шапку[4] на́ брови надвинул –   И навек затих.

Сон

В полдневный жар в долине ДагестанаС свинцом в груди лежал недвижим я;Глубокая еще дымилась рана,По капле кровь точилася моя.Лежал один я на песке долины;Уступы скал теснилися кругом,И солнце жгло их желтые вершиныИ жгло меня – но спал я мертвым сном.И снился мне сияющий огнямиВечерний пир в родимой стороне.Меж юных жен, увенчанных цветами,Шел разговор веселый обо мне.Но в разговор веселый не вступая,Сидела там задумчиво одна,И в грустный сон душа ее младаяБог знает чем была погружена;И снилась ей долина Дагестана;Знакомый труп лежал в долине той;В его груди, дымясь, чернела рана,И кровь лилась хладеющей струей.

Тамара

В глубокой теснине Дарьяла,Где роется Терек во мгле,Старинная башня стояла,Чернея на черной скале.В той башне высокой и теснойЦарица Тамара жила:Прекрасна, как ангел небесный,Как демон, коварна и зла.И там сквозь туман полуночиБлистал огонек золотой,Кидался он путнику в очи,Манил он на отдых ночной.И слышался голос Тамары:Он весь был желанье и страсть,В нем были всесильные чары,Была непонятная власть.На голос невидимой периШел воин, купец и пастух:Пред ним отворялися двери,Встречал его мрачный евну́х.На мягкой пуховой постели,В парчу и жемчу́г убрана,Ждала она гостя. ШипелиПред нею два кубка вина.Сплетались горячие руки,Уста прилипали к устам,И странные, дикие звукиВсю ночь раздавалися там.Как будто в ту башню пустуюСто юношей пылких и женСошлися на свадьбу ночную,На тризну больших похорон.Но только что утра сияньеКидало свой луч по горам,Мгновенно и мрак и молчаньеОпять воцарялися там.Лишь Терек в теснине Дарьяла,Гремя, нарушал тишину;Волна на волну набегала,Волна погоняла волну;И с плачем безгласное телоСпешили они унести;В окне тогда что-то белело,Звучало оттуда: прости.И было так нежно прощанье,Так сладко тот голос звучал,Как будто восторги свиданьяИ ласки любви обещал.

Листок

Дубовый листок оторвался от ветки родимойИ в степь укатился, жестокою бурей гонимый;Засох и увял он от холода, зноя и горяИ вот наконец докатился до Черного моря.У Черного моря чинара стоит молодая;С ней шепчется ветер, зеленые ветви лаская;На ветвях зеленых качаются райские птицы;Поют они песни про славу морской царь-девицы.И странник прижался у корня чинары высокой;Приюта на время он молит с тоскою глубокой,И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый,До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.Один и без цели по свету ношуся давно я,Засох я без тени, увял я без сна и покоя.Прими же пришельца меж листьев своих               изумрудных,Немало я знаю рассказов мудреных и чудных».«На что мне тебя? – отвечает младая чинара, –Ты пылен и желт, – и сынам моим свежим не пара.Ты много видал – да к чему мне твои небылицы?Мой слух утомили давно уж и райские птицы,Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю!Я солнцем любима, цвету для него и блистаю;По небу я ветви раскинула здесь на просторе,И корни мои умывает холодное море».

«Выхожу один я на дорогу…»

1

Выхожу один я на дорогу;Сквозь туман кремнистый путь блестит;Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,И звезда с звездою говорит.

2

В небесах торжественно и чудно!Спит земля в сиянье голубом…Что же мне так больно и так трудно?Жду ль чего? жалею ли о чем?

3

Уж не жду от жизни ничего я,И не жаль мне прошлого ничуть;Я ищу свободы и покоя!Я б хотел забыться и заснуть!

4

Но не тем холодным сном могилы…Я б желал навеки так заснуть,Чтоб в груди дремали жизни силы,Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

5

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,Про любовь мне сладкий голос пел,Надо мной чтоб вечно зеленеяТемный дуб склонялся и шумел.

«Нет, не тебя так пылко я люблю…»

1

Нет, не тебя так пылко я люблю,Не для меня красы твоей блистанье:Люблю в тебе я прошлое страданьеИ молодость погибшую мою.

2

Когда порой я на тебя смотрю,В твои глаза вникая долгим взором:Таинственным я занят разговором,Но не с тобой я сердцем говорю.

3

Я говорю с подругой юных дней;В твоих чертах ищу черты другие;В устах живых уста давно немые,В глазах огонь угаснувших очей.

Пророк

С тех пор как вечный судияМне дал всеведенье пророка,В очах людей читаю яСтраницы злобы и порока.Провозглашать я стал любвиИ правды чистые ученья:В меня все ближние моиБросали бешено каменья.Посыпал пеплом я главу,Из городов бежал я нищий,И вот в пустыне я живу,Как птицы, даром Божьей пищи;Завет Предвечного храня,Мне тварь покорна там земная;И звезды слушают меня,Лучами радостно играя.Когда же через шумный градЯ пробираюсь торопливо,То старцы детям говорятС улыбкою самолюбивой:«Смотрите: вот пример для вас!Он горд был, не ужился с нами:Глупец, хотел уверить нас,Что Бог гласит его устами!Смотрите ж, дети, на него:Как он угрюм и худ и бледен!Смотрите, как он наг и беден,Как презирают все его!»

Поэмы

Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова

   Ох, ты гой еси, царь Иван Васильевич!Про тебя нашу песню сложили мы,Про твово любимого опричникаДа про смелого купца, про Калашникова;Мы сложили ее на старинный лад,Мы певали ее под гуслярный звонИ причитывали да присказывали.Православный народ ею тешился,А боярин Матвей РомодановскийНам чарку поднес меду пенного,А боярыня его белолицаяПоднесла нам на блюде серебряномПолотенце новое, шелком шитое.Угощали нас три дни, три ночи,И всё слушали – не наслушались.

I

   Не сияет на небе солнце красное,Не любуются им тучки синие:То за трапезой сидит во златом венце,Сидит грозный царь Иван Васильевич.Позади его стоят стольники,Супротив его всё бояре да князья,По бокам его всё опричники;И пирует царь во славу Божию,В удовольствие свое и веселие.   Улыбаясь, царь повелел тогдаВина сладкого заморскогоНацедить в свой золоченый ковшИ поднесть его опричникам.– И все пили, царя славили.   Лишь один из них, из опричников,Удалой боец, буйный молодец,В золотом ковше не мочил усов;Опустил он в землю очи темные,Опустил головушку на широку грудь –А в груди его была дума крепкая.   Вот нахмурил царь брови черныеИ навел на него очи зоркие,Словно ястреб взглянул с высоты небесНа младого голубя сизокрылого, –Да не поднял глаз молодой боец.Вот об землю царь стукнул палкою,И дубовый пол на полчетвертиОн железным пробил оконечником –Да не вздрогнул и тут молодой боец.Вот промолвил царь слово грозное –И очнулся тогда добрый молодец.   «Гей ты, верный наш слуга, Кирибеевич,Аль ты думу затаил нечестивую?Али славе нашей завидуешь?Али служба тебе честная прискучила?Когда всходит месяц – звезды радуются,Что светлей им гулять по поднебесью;А которая в тучку прячется,Та стремглав на землю падает…Неприлично же тебе, Кирибеевич,Царской радостью гнушатися;А из роду ты ведь Скуратовых,И семьею ты вскормлен Малютиной!..»   Отвечает так Кирибеевич,Царю грозному в пояс кланяясь:   «Государь ты наш, Иван Васильевич!Не кори ты раба недостойного:Сердца жаркого не залить вином,Думу черную – не запотчевать!А прогневал я тебя – воля царская:Прикажи казнить, рубить голову,Тяготит она плечи богатырские,И сама к сырой земле она клонится».   И сказал ему царь Иван Васильевич:«Да об чем тебе, молодцу, кручиниться?Не истерся ли твой парчевой кафтан?Не измялась ли шапка соболиная?Не казна ли у тебя поистратилась?Иль зазубрилась сабля закаленная?Или конь захромал, худо кованный?Или с ног тебя сбил на кулачном бою,На Москве-реке, сын купеческий?»   Отвечает так Кирибеевич,Покачав головою кудрявою:   «Не родилась та рука заколдованнаяНи в боярском роду, ни в купеческом;Аргамак мой степной ходит весело;Как стекло горит сабля вострая;А на праздничный день твоей милостьюМы не хуже другого нарядимся.   Как я сяду-поеду на лихом конеЗа Москву-реку покататися,Кушачком подтянуся шелковым,Заломлю на бочок шапку бархатную,Черным соболем отороченную, –У ворот стоят у тесовыихКрасны девушки да молодушкиИ любуются, глядя, перешептываясь;Лишь одна не глядит, не любуется,Полосатой фатой закрывается…   На святой Руси, нашей матушке,Не найти, не сыскать такой красавицы:Ходит плавно – будто лебедушка;Смотрит сладко – как голубушка;Молвит слово – соловей поет;Горят щеки ее румяные,Как заря на небе Божием;Косы русые, золотистые,В ленты яркие заплетенные,По плечам бегут, извиваются,С грудью белою цалуются.Во семье родилась она купеческой,Прозывается Аленой Дмитревной.   Как увижу ее, я и сам не свой:Опускаются руки сильные,Помрачаются очи бойкие;Скучно, грустно мне, православный царь,Одному по свету маяться,Опостыли мне кони легкие,Опостыли наряды парчовые,И не надо мне золотой казны:С кем казною своей поделюсь теперь?Перед кем покажу удальство свое?Перед кем я нарядом похвастаюсь?Отпусти меня в степи приволжские,На житье на вольное, на казацкое.Уж сложу я там буйную головушкуИ сложу на копье бусурманское;И разделят по себе злы татаровьяКоня доброго, саблю оструюИ седельце браное черкасское.Мои очи слезные коршун выклюет,Мои кости сирые дождик вымоет,И без похорон горемычный прахНа четыре стороны развеется!..»   И сказал, смеясь, Иван Васильевич:«Ну, мой верный слуга! я твоей беде,Твоему горю пособить постараюся.Вот возьми перстенек ты мой яхонтовыйДа возьми ожерелье жемчужное.Прежде свахе смышленой покланяйсяИ пошли дары драгоценныеТы своей Алене Дмитревне:Как полюбишься – празднуй свадебку,Не полюбишься – не прогневайся».   Ох ты гой еси, царь Иван Васильевич!Обманул тебя твой лукавый раб,Не сказал тебе правды истинной,Не поведал тебе, что красавицаВ церкви Божией перевенчана,Перевенчана с молодым купцомПо закону нашему христианскому…

* * *

   Ай, ребята, пойте – только гусли стройте!Ай, ребята, пейте – дело разумейте!Уж потешьте вы доброго бояринаИ боярыню его белолицую!

II

   За прилавкою сидит молодой купец,Статный молодец Степан Парамонович,По прозванию Калашников;Шелковые товары раскладывает,Речью ласковой гостей он заманивает,Злато, серебро пересчитывает.Да недобрый день задался ему:Ходят мимо баре богатые,В его лавочку не заглядывают.   Отзвонили вечерню во святых церквах;За Кремлем горит заря туманная;Набегают тучки на небо, –Гонит их метелица распеваючи;Опустел широкий гостиный двор.Запирает Степан ПарамоновичСвою лавочку дверью дубовоюДа замком немецким со пружиною;Злого пса-ворчуна зубастогоНа железную цепь привязывает,И пошел он домой, призадумавшись,К молодой хозяйке за Москву-реку.   И приходит он в свой высокий дом,И дивится Степан Парамонович:Не встречает его молода жена,Не накрыт дубовый стол белой скатертью,А свеча перед образом еле теплится.И кличет он старую работницу:«Ты скажи, скажи, Еремеевна,А куда девалась, затаиласяВ такой поздний час Алена Дмитревна?А что детки мои любезные –Чай, забегались, заигралися,Спозаранку спать уложилися?»   «Господин ты мой, Степан Парамонович,Я скажу тебе диво дивное:Что к вечерне пошла Алена Дмитревна;Вот уж поп прошел с молодой попадьей,Засветили свечу, сели ужинать, –А по сю пору твоя хозяюшкаИз приходской церкви не вернулася.А что детки твои малыеПочивать не легли, не играть пошли –Плачем плачут, всё не унимаются».   И смутился тогда думой крепкоюМолодой купец Калашников;И он стал к окну, глядит на улицу –А на улице ночь темнехонька;Валит белый снег, расстилается,Заметает след человеческий.   Вот он слышит, в сенях дверью хлопнули,Потом слышит шаги торопливые;Обернулся, глядит, – сила крестная! –Перед ним стоит молода жена,Сама бледная, простоволосая,Косы русые расплетенныеСнегом-инеем пересыпаны;Смотрят очи мутные, как безумные;Уста шепчут речи непонятные.   «Уж ты где, жена, жена, шаталася?На каком подворье, на площади,Что растрепаны твои волосы,Что одёжа твоя вся изорвана?Уж гуляла ты, пировала ты,Чай, с сынками все боярскими!..Не на то пред святыми иконамиМы с тобой, жена, обручалися,Золотыми кольцами менялися!..Как запру я тебя за железный замок,За дубовую дверь окованную,Чтобы свету Божьего ты не видела,Мое имя честное не порочила…»   И, услышав то, Алена ДмитревнаЗадрожала вся, моя голубушка,Затряслась как листочек осиновый,Горько-горько она восплакалась,В ноги мужу повалилася.   «Государь ты мой, красно солнышко,Иль убей меня, или выслушай!Твои речи – будто острый нож;От них сердце разрывается.Не боюся смерти лютыя,Не боюся я людской молвы,А боюсь твоей немилости.   От вечерни домой шла я нонечеВдоль по улице одинёшенька.И послышалось мне, будто снег хрустит;Оглянулася – человек бежит.Мои ноженьки подкосилися,Шелковой фатой я закрылася.И он сильно схватил меня за рукиИ сказал мне так тихим шепотом:«Что пужаешься, красная красавица?Я не вор какой, душегуб лесной,Я слуга царя, царя грозного,Прозываюся Кирибеевичем,А из славной семьи из Малютиной…»Испугалась я пуще прежнего;Закружилась моя бедная головушка.И он стал меня цаловать-ласкать,И, цалуя, все приговаривал:«Отвечай мне, чего тебе надобно,Моя милая, драгоценная!Хочешь золота али жемчугу?Хочешь ярких камней аль цветной парчи?Как царицу я наряжу тебя,Станут все тебе завидовать,Лишь не дай мне умереть смертью грешною:Полюби меня, обними меняХоть единый раз на прощание!»И ласкал он меня, цаловал меня;На щеках моих и теперь горят,Живым пламенем разливаютсяПоцалуи его окаянные…А смотрели в калитку соседушки,Смеючись, на нас пальцем показывали…   Как из рук его я рвануласяИ домой стремглав бежать бросилась,И остались в руках у разбойникаМой узорный платок, твой подарочек,И фата моя бухарская.Опозорил он, осрамил меня,Меня честную, непорочную, –И что скажут злые соседушки,И кому на глаза покажусь теперь?   «Ты не дай меня, свою верную жену,Злым охульникам в поругание!На кого, кроме тебя, мне надеяться?У кого просить стану помощи?На белом свете я сиротинушка:Родной батюшка уж в сырой земле,Рядом с ним лежит моя матушка,А мой старший брат, сам ты ведаешь,На чужой сторонушке пропал без вести.А меньшой мой брат – дитя малое,Дитя малое, неразумное…»   Говорила так Алена Дмитревна,Горючьми слезами заливалася.Посылает Степан ПарамоновичЗа двумя меньшими братьями;И пришли его два брата, поклонилися,И такое слово ему молвили:«Ты поведай нам, старшой наш брат,Что с тобой случилось, приключилося,Что послал ты за нами во темную ночь,Во темную ночь морозную?»   «Я скажу вам, братцы любезные,Что лиха беда со мною приключилася:Опозорил семью нашу честнуюЗлой опричник царский Кирибеевич;А такой обиды не стерпеть душеДа не вынести сердцу молодецкому.Уж как завтра будет кулачный бойНа Москве-реке при самом царе,И я выйду тогда на опричника,Буду насмерть биться, до последних сил;А побьет он меня – выходите выЗа святую правду-матушку.Не сробейте, братцы любезные!Вы моложе меня, свежей силою,На вас меньше грехов накопилося,Так авось Господь вас помилует!»   И в ответ ему братья молвили:«Куда ветер дует в подне́бесьи,Туда мчатся и тучки послушные,Когда сизый орел зовет голосомНа кровавую долину побоища,Зовет пир пировать, мертвецов убирать,К нему малые орлята слетаются:Ты наш старший брат, нам второй отец;Делай сам, как знаешь, как ведаешь,А уж мы тебя, родного, не выдадим».

* * *

   Ай, ребята, пойте – только гусли стройте!Ай, ребята, пейте – дело разумейте!Уж потешьте вы доброго бояринаИ боярыню его белолицую!

III

   Над Москвой великой, златоглавою,Над стеной кремлевской белокаменнойИз-за дальних лесов, из-за синих гор,По тесовым кровелькам играючи,Тучки серые разгоняючи,Заря алая подымается;Разметала кудри золотистые,Умывается снегами рассыпчатыми,Как красавица, глядя в зеркальце,В небо чистое смотрит, улыбается.Уж зачем ты, алая заря, просыпалася?На какой ты радости разыгралася?   Как сходилися, собиралисяУдалые бойцы московскиеНа Москву-реку, на кулачный бой,Разгуляться для праздника, потешиться.И приехал царь со дружиною,Со боярами и опричниками,И велел растянуть цепь серебряную,Чистым золотом в кольцах спаянную,Оцепили место в двадцать пять сажень,Для охотницкого бою, одиночного.И велел тогда царь Иван ВасильевичКлич кликать звонким голосом:«Ой, уж где вы, добрые молодцы?Вы потешьте царя нашего батюшку!Выходите-ка во широкий круг;Кто побьет кого, того царь наградит;А кто будет побит, тому Бог простит!»   И выходит удалой Кирибеевич,Царю в пояс молча кланяется,Скидает с могучих плеч шубу бархатную,Подпершися в бок рукою правою,Поправляет другой шапку алую,Ожидает он себе противника…Трижды громкий клич прокликали –Ни один боец и не тронулся,Лишь стоят да друг друга поталкивают.   На просторе опричник похаживает,Над плохими бойцами подсмеивает:«Присмирели, небось, призадумались?Так и быть, обещаюсь, для праздника,Отпущу живого с покаянием,Лишь потешу царя нашего батюшку».   Вдруг толпа раздалась в обе стороны –И выходит Степан Парамонович,Молодой купец, удалой боец,По прозванию Калашников.Поклонился прежде царю грозному,После белому Кремлю да святым церквам,А потом всему народу русскому.Горят очи его соколиные,На опричника смотрят пристально.Супротив него он становится,Боевые рукавицы натягивает,Могутные плечи распрямливаетДа кудряву бороду поглаживает.   И сказал ему Кирибеевич:«А поведай мне, добрый молодец,Ты какого роду-племени,Каким именем прозываешься?Чтобы знать, по ком панихиду служить,Чтобы было чем и похвастаться».   Отвечает Степан Парамонович:«А зовут меня Степаном Калашниковым,А родился я от честнова отца,И жил я по закону Господнему:Не позорил я чужой жены,Не разбойничал ночью темною,Не таился от свету небесного…И промолвил ты правду истинную:По одном из нас будут панихиду петь,И не позже как завтра в час полуденный;И один из нас будет хвастаться,С удалыми друзьями пируючи…Не шутку шутить, не людей смешитьК тебе вышел я теперь, бусурманский сын, –Вышел я на страшный бой, на последний бой!»   И, услышав то, КирибеевичПобледнел в лице, как осенний снег;Бойки очи его затуманились,Между сильных плеч пробежал мороз,На раскрытых устах слово замерло…   Вот молча оба расходятся, –Богатырский бой начинается.   Размахнулся тогда КирибеевичИ ударил впервой купца Калашникова,И ударил его посередь груди –Затрещала грудь молодецкая,Пошатнулся Степан Парамонович;На груди его широкой висел медный крестСо святыми мощами из Киева, –И погнулся крест и вдавился в грудь;Как роса из-под него кровь закапала;И подумал Степан Парамонович:«Чему быть суждено, то и сбудется;Постою за правду до последнева!»Изловчился он, приготовился,Собрался со всею силоюИ ударил своего ненавистникаПрямо в левый висок со всего плеча.   И опричник молодой застонал слегка,Закачался, упал замертво;Повалился он на холодный снег,На холодный снег, будто сосенка,Будто сосенка, во сыром боруПод смолистый под корень подрубленная.И, увидев то, царь Иван ВасильевичПрогневался гневом, топнул о землюИ нахмурил брови черные;Повелел он схватить удалова купцаИ привесть его пред лицо свое.   Как возговорил православный царь:«Отвечай мне по правде, по совести,Вольной волею или не́хотяТы убил насмерть мово верного слугу,Мово лучшего бойца Кирибеевича?»   «Я скажу тебе, православный царь:Я убил его вольной волею,А за что, про что – не скажу тебе,Скажу только Богу единому.Прикажи меня казнить – и на плаху нестьМне головушку повинную;Не оставь лишь малых детушек,Не оставь молодую вдовуДа двух братьев моих своей милостью…»   «Хорошо тебе, детинушка,Удалой боец, сын купеческий,Что ответ держал ты по совести.Молодую жену и сирот твоихИз казны моей я пожалую,Твоим братьям велю от сего же дняПо всему царству русскому широкомуТорговать безданно, беспошлинно.А ты сам ступай, детинушка,На высокое место лобное,Сложи свою буйную головушку.Я топор велю наточить-навострить,Палача велю одеть-нарядить,В большой колокол прикажу звонить,Чтобы знали все люди московские,Что и ты не оставлен моей милостью…»   Как на площади народ собирается,Заунывный гудит-воет колокол,Разглашает всюду весть недобрую.По высокому месту лобномуВо рубахе красной с яркой запонкой,С большим топором навостренныим,Руки голые потираючи,Палач весело похаживает,Удалова бойца дожидается, –А лихой боец, молодой купец,Со родными братьями прощается:   «Уж вы, братцы мои, други кровные,Поцалуемтесь да обнимемтесьНа последнее расставание.Поклонитесь от меня Алене Дмитревне,Закажите ей меньше печалиться,Про меня моим детушкам не сказывать;Поклонитесь дому родительскому,Поклонитесь всем нашим товарищам,Помолитесь сами в церкви БожиейВы за душу мою, душу грешную!»   И казнили Степана КалашниковаСмертью лютою, позорною;И головушка бесталаннаяВо крови на плаху покатилася.   Схоронили его за Москвой-рекой,На чистом поле промеж трех дорог:Промеж Тульской, Рязанской, Владимирской,И бугор земли сырой тут насыпали,И кленовый крест тут поставили.И гуляют-шумят ветры буйныеНад его безымянной могилкою.И проходят мимо люди добрые:Пройдет стар человек – перекрестится,Пройдет молодец – приосанится,Пройдет девица – пригорюнится,А пройдут гусляры – споют песенку.

* * *

   Гей вы, ребята удалые,Гусляры молодые,Голоса заливные!Красно начинали – красно и кончайте,Каждому правдою и честью воздайте.      Тороватому боярину слава!      И красавице боярыне слава!      И всему народу христианскому слава!1837

Демон

(Восточная повесть)

Часть I

I

   Печальный Демон, дух изгнанья,Летал над грешною землей,И лучших дней воспоминаньяПред ним теснилися толпой;Тех дней, когда в жилище светаБлистал он, чистый херувим,Когда бегущая кометаУлыбкой ласковой приветаЛюбила поменяться с ним,Когда сквозь вечные туманы,Познанья жадный, он следилКочующие караваныВ пространстве брошенных светил;Когда он верил и любил,Счастливый первенец творенья!Не знал ни злобы, ни сомненья,И не грозил уму егоВеков бесплодных ряд унылый…И много, много… и всегоПрипомнить не имел он силы!

II

   Давно отверженный блуждалВ пустыне мира без приюта:Вослед за веком век бежал,Как за минутою минута,Однообразной чередой.Ничтожной властвуя землей,Он сеял зло без наслажденья,Нигде искусству своемуОн не встречал сопротивленья.И зло наскучило ему.

III

   И над вершинами КавказаИзгнанник рая пролетал:Под ним Казбек, как грань алмаза,Снегами вечными сиял,И, глубоко внизу чернея,Как трещина, жилище змея,Вился излучистый Дарьял,И Терек, прыгая, как львицаС косматой гривой на хребте,Ревел – и горный зверь и птица,Кружась в лазурной высоте,Глаголу вод его внимали;И золотые облакаИз южных стран, издалекаЕго на север провожали;И скалы тесною толпой,Таинственной дремоты полны,Над ним склонялись головой,Следя мелькающие волны;И башни замков на скалахСмотрели грозно сквозь туманы –У врат Кавказа на часахСторожевые великаны!И дик и чуден был вокругВесь Божий мир; но гордый духПрезрительным окинул окомТворенье Бога своего,И на челе его высокомНе отразилось ничего.

IV

   И перед ним иной картиныКрасы живые расцвели:Роскошной Грузии долиныКовром раскинулись вдали;Счастливый, пышный край земли!Столпообразные раины,Звонко-бегущие ручьиПо дну из камней разноцветных,И кущи роз, где соловьиПоют красавиц, безответныхНа сладкий голос их любви;Чинар развесистые сени,Густым венчанные плющом,Пещеры, где палящим днемТаятся робкие олени;И блеск, и жизнь, и шум листов,Стозвучный говор голосов,Дыханье тысячи растений!И полдня сладострастный зной,И ароматною росойВсегда увлаженные ночи,И звезды яркие, как очи,Как взор грузинки молодой!..Но, кроме зависти холодной,Природы блеск не возбудилВ груди изгнанника бесплоднойНи новых чувств, ни новых сил;И всё, что пред собой он видел,Он презирал иль ненавидел.

V

   Высокий дом, широкий дворСедой Гудал себе построил…Трудов и слез он много стоилРабам послушным с давних пор.С утра на скат соседних горОт стен его ложатся тени.В скале нарублены ступени;Они от башни угловойВедут к реке, по ним мелькая,Покрыта белою чадрой[5],Княжна Тамара молодаяК Арагве ходит за водой.

VI

   Всегда безмолвно на долиныГлядел с утеса мрачный дом;Но пир большой сегодня в нем –Звучит зурна́[6], и льются вины –Гудал сосватал дочь свою,На пир он созвал всю семью.На кровле, устланной коврами,Сидит невеста меж подруг:Средь игр и песен их досугПроходит. Дальними горамиУж спрятан солнца полукруг;В ладони мерно ударяя,Они поют – и бубен свойБерет невеста молодая.И вот она, одной рукойКружа его над головой,То вдруг помчится легче птицы,То остановится, – глядит –И влажный взор ее блеститИз-под завистливой ресницы;То черной бровью поведет,То вдруг наклонится немножко,И по ковру скользит, плыветЕе божественная ножка;И улыбается она,Веселья детского полна.Но луч луны, по влаге зыбкойСлегка играющий порой,Едва ль сравнится с той улыбкой,Как жизнь, как молодость, живой.

VII

   Клянусь полночною звездой,Лучом заката и востока,Властитель Персии златойИ ни единый царь земнойНе целовал такого ока;Гарема брызжущий фонтанНи разу жаркою пороюСвоей жемчужною росоюНе омывал подобный стан!Еще ничья рука земная,По милому челу блуждая,Таких волос не расплела;С тех пор как мир лишился рая,Клянусь, красавица такаяПод солнцем юга не цвела.

VIII

   В последний раз она плясала.Увы! заутра ожидалаЕе, наследницу Гудала,Свободы резвую дитя,Судьба печальная рабыни,Отчизна, чуждая поныне,И незнакомая семья.И часто тайное сомненьеТемнило светлые черты;И были все ее движеньяТак стройны, полны выраженья,Так полны милой простоты,Что если б Демон, пролетая,В то время на нее взглянул,То, прежних братий вспоминая,Он отвернулся б – и вздохнул…

IX

   И Демон видел… На мгновеньеНеизъяснимое волненьеВ себе почувствовал он вдруг.Немой души его пустынюНаполнил благодатный звук –И вновь постигнул он святынюЛюбви, добра и красоты!..И долго сладостной картинойОн любовался – и мечтыО прежнем счастье цепью длинной,Как будто за звездой звезда,Пред ним катилися тогда.Прикованный незримой силой,Он с новой грустью стал знаком;В нем чувство вдруг заговорилоРодным когда-то языком.То был ли признак возрожденья?Он слов коварных искушеньяНайти в уме своем не мог…Забыть? – забвенья не дал Бог:Да он и не взял бы забвенья!..…………………………

Х

   Измучив доброго коня,На брачный пир к закату дняСпешил жених нетерпеливый.Арагвы светлой он счастливоДостиг зеленых берегов.Под тяжкой ношею даровЕдва, едва переступая,За ним верблюдов длинный рядДорогой тянется, мелькая:Их колокольчики звенят.Он сам, властитель Синодала,Ведет богатый караван.Ремнем затянут ловкий стан;Оправа сабли и кинжалаБлестит на солнце; за спинойРужье с насечкой вырезной.Играет ветер рукавамиЕго чухи[7], – кругом онаВся галуном обложена.Цветными вышито шелкамиЕго седло; узда с кистями;Под ним весь в мыле конь лихойБесценной масти, золотой.Питомец резвый КарабахаПрядет ушьми и, полный страха,Храпя косится с крутизныНа пену скачущей волны.Опасен, узок путь прибрежный!Утесы с левой стороны,Направо глубь реки мятежной.Уж поздно. На вершине снежнойРумянец гаснет; встал туман…Прибавил шагу караван.

XI

   И вот часовня на дороге…Тут с давних лет почиет в БогеКакой-то князь, теперь святой,Убитый мстительной рукой.С тех пор на праздник иль на битву,Куда бы путник ни спешил,Всегда усердную молитвуОн у часовни приносил;И та молитва сберегалаОт мусульманского кинжала.Но презрел удалой женихОбычай прадедов своих.Его коварною мечтоюЛукавый Демон возмущал:Он в мыслях, под ночною тьмою,Уста невесты целовал.Вдруг впереди мелькнули двое,И больше – выстрел! – что такое?..Привстав на звонких[8] стременах,Надвинув на брови папах[9],Отважный князь не молвил слова;В руке сверкнул турецкий ствол,Нагайка щелк – и, как орел,Он кинулся… и выстрел снова!И дикий крик и стон глухойПромчались в глубине долины –Недолго продолжался бой:Бежали робкие грузины!

XII

   Затихло все; теснясь толпой,На трупы всадников поройВерблюды с ужасом глядели;И глухо в тишине степнойИх колокольчики звенели.Разграблен пышный караван;И над телами христианЧертит круги ночная птица!Не ждет их мирная гробницаПод слоем монастырских плит,Где прах отцов их был зарыт;Не придут сестры с матерями,Покрыты длинными чадрами,С тоской, рыданьем и мольбами,На гроб их из далеких мест!Зато усердною рукоюЗдесь у дороги, над скалоюНа память водрузится крест;И плющ, разросшийся весною,Его, ласкаясь, обовьетСвоею сеткой изумрудной;И, своротив с дороги трудной,Не раз усталый пешеходПод Божьей тенью отдохнет…

XIII

   Несется конь быстрее лани,Храпит и рвется, будто к брани;То вдруг осадит на скаку,Прислушивается к ветерку,Широко ноздри раздувая;То, разом в землю ударяяШипами звонкими копыт,Взмахнув растрепанною гривой,Вперед без памяти летит.На нем есть всадник молчаливый!Он бьется на седле порой,Припав на гриву головой.Уж он не правит поводами,Задвинул ноги в стремена,И кровь широкими струямиНа чепраке его видна.Скакун лихой, ты господинаИз боя вынес как стрела,Но злая пуля осетинаЕго во мраке догнала!

XIV

   В семье Гудала плач и стоны,Толпится на дворе народ:Чей конь примчался запаленныйИ пал на камни у ворот?Кто этот всадник бездыханный?Хранили след тревоги браннойМорщины смуглого чела.В крови оружие и платье;В последнем бешеном пожатьеРука на гриве замерла.Недолго жениха младого,Невеста, взор твой ожидал:Сдержал он княжеское слово,На брачный пир он прискакал…Увы! но никогда уж сноваНе сядет на коня лихого!..

XV

   На беззаботную семьюКак гром слетела Божья кара!Упала на постель свою,Рыдает бедная Тамара;Слеза катится за слезой,Грудь высоко и трудно дышит;И вот она как будто слышитВолшебный голос над собой:«Не плачь, дитя! не плачь напрасно!Твоя слеза на труп безгласныйЖивой росой не упадет:Она лишь взор туманит ясный,Ланиты девственные жжет!Он далеко, он не узнает,Не оценит тоски твоей;Небесный свет теперь ласкаетБесплотный взор его очей;Он слышит райские напевы…Что жизни мелочные сны,И стон и слезы бедной девыДля гостя райской стороны?Нет, жребий смертного творенья,Поверь мне, ангел мой земной,Не стоит одного мгновеньяТвоей печали дорогой!   На воздушном океане,   Без руля и без ветрил,   Тихо плавают в тумане   Хоры стройные светил;   Средь полей необозримых   В небе ходят без следа   Облаков неуловимых   Волокнистые стада.   Час разлуки, час свиданья –   Им ни радость, ни печаль;   Им в грядущем нет желанья   И прошедшего не жаль.   В день томительный несчастья   Ты об них лишь вспомяни;   Будь к земному без участья   И беспечна, как они!»«Лишь только ночь своим покровомВерхи Кавказа осенит,Лишь только мир, волшебным словомЗавороженный, замолчит;Лишь только ветер над скалоюУвядшей шевельнет травою,И птичка, спрятанная в ней,Порхнет во мраке веселей;И под лозою виноградной,Росу небес глотая жадно,Цветок распустится ночной;Лишь только месяц золотойИз-за горы тихонько встанетИ на тебя украдкой взглянет, –К тебе я стану прилетать;Гостить я буду до денницыИ на шелковые ресницыСны золотые навевать…»

XVI

   Слова умолкли в отдаленье,Вослед за звуком умер звук.Она, вскочив, глядит вокруг…Невыразимое смятеньеВ ее груди; печаль, испуг,Восторга пыл – ничто в сравненье.Все чувства в ней кипели вдруг;Душа рвала свои оковы,Огонь по жилам пробегал,И этот голос чудно-новый,Ей мнилось, все еще звучал.И перед утром сон желанныйГлаза усталые смежил;Но мысль ее он возмутилМечтой пророческой и странной.Пришлец туманный и немой,Красой блистая неземной,К ее склонился изголовью;И взор его с такой любовью,Так грустно на нее смотрел,Как будто он об ней жалел.То не был ангел-небожитель,Ее божественный хранитель:Венец из радужных лучейНе украшал его кудрей.То не был ада дух ужасный,Порочный мученик – о нет!Он был похож на вечер ясный:Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет!..

Часть II

I

   «Отец, отец, оставь угрозы,Свою Тамару не брани;Я плачу: видишь эти слезы,Уже не первые они.Напрасно женихи толпоюСпешат сюда из дальних мест…Не мало в Грузии невест;А мне не быть ничьей женою!..О, не брани, отец, меня.Ты сам заметил: день от дняЯ вяну, жертва злой отравы!Меня терзает дух лукавыйНеотразимою мечтой;Я гибну, сжалься надо мной!Отдай в священную обительДочь безрассудную свою;Там защитит меня Спаситель,Пред ним тоску мою пролью.На свете нет уж мне веселья…Святыни миром осеня,Пусть примет сумрачная келья,Как гроб, заранее меня…»

II

   И в монастырь уединенныйЕе родные отвезли,И власяницею смиреннойГрудь молодую облекли.Но и в монашеской одежде,Как под узорною парчой,Все беззаконною мечтойВ ней сердце билося, как прежде.Пред алтарем, при блеске свеч,В часы торжественного пенья,Знакомая, среди моленья,Ей часто слышалася речь.Под сводом сумрачного храмаЗнакомый образ иногдаСкользил без звука и следаВ тумане легком фимиама;Сиял он тихо, как звезда;Манил и звал он… но куда?..

III

   В прохладе меж двумя холмамиТаился монастырь святой.Чинар и тополей рядамиОн окружен был – и порой,Когда ложилась ночь в ущелье,Сквозь них мелькала, в окнах кельи,Лампада грешницы младой.Кругом, в тени дерев миндальных,Где ряд стоит крестов печальных,Безмолвных сторожей гробниц,Спевались хоры легких птиц.По камням прыгали, шумелиКлючи студеною волной,И под нависшею скалой,Сливаясь дружески в ущелье,Катились дальше, меж кустов,Покрытых инеем цветов.

IV

   На север видны были горы.При блеске утренней Авроры,Когда синеющий дымокКурится в глубине долины,И, обращаясь на восток,Зовут к молитве муэцины,И звучный колокола гласДрожит, обитель пробуждая;В торжественный и мирный час,Когда грузинка молодаяС кувшином длинным за водойС горы спускается крутой,Вершины цепи снеговойСветло-лиловою стенойНа чистом небе рисовались,И в час заката одевалисьОни румяной пеленой;И между них, прорезав тучи,Стоял, всех выше головой,Казбек, Кавказа царь могучий,В чалме и ризе парчевой.

V

   Но, полно думою преступной,Тамары сердце недоступноВосторгам чистым. Перед нейВесь мир одет угрюмой тенью;И все ей в нем предлог мученью –И утра луч и мрак ночей.Бывало, только ночи соннойПрохлада землю обоймет,Перед Божественной иконойОна в безумье упадетИ плачет; и в ночном молчаньеЕе тяжелое рыданьеТревожит путника вниманье;И мыслит он: «То горный духПрикованный в пещере стонет!»И чуткий напрягая слух,Коня измученного гонит…

VI

   Тоской и трепетом полна,Тамара часто у окнаСидит в раздумье одинокомИ смотрит вдаль прилежным оком,И целый день, вздыхая, ждет…Ей кто-то шепчет: он придет!Недаром сны ее ласкали,Недаром он являлся ей,С глазами полными печалиИ чудной нежностью речей.Уж много дней она томится,Сама не зная почему;Святым захочет ли молиться –А сердце молится ему;Утомлена борьбой всегдашней,Склонится ли на ложе сна:Подушка жжет, ей душно, страшно,И вся, вскочив, дрожит она;Пылают грудь ее и плечи,Нет сил дышать, туман в очах,Объятья жадно ищут встречи,Лобзанья тают на устах………………………………………………………

VII

   Вечерней мглы покров воздушныйУж холмы Грузии одел.Привычке сладостной послушный,В обитель Демон прилетел.Но долго, долго он не смелСвятыню мирного приютаНарушить. И была минута,Когда казался он готовОставить умысел жестокой.Задумчив у стены высокойОн бродит: от его шаговБез ветра лист в тени трепещет.Он поднял взор: ее окно,Озарено лампадой, блещет;Кого-то ждет она давно!И вот средь общего молчаньяЧингура[10] стройное бряцаньеИ звуки песни раздались;И звуки те лились, лились,Как слезы, мерно друг за другом;И эта песнь была нежна,Как будто для земли онаБыла на небе сложена!Не ангел ли с забытым другомВновь повидаться захотел,Сюда украдкою слетелИ о былом ему пропел,Чтоб усладить его мученье?..Тоску любви, ее волненьеПостигнул Демон в первый раз;Он хочет в страхе удалиться…Его крыло не шевелится!И, чудо! из померкших глазСлеза тяжелая катится…Поныне возле кельи тойНасквозь прожженный виден каменьСлезою жаркою, как пламень,Нечеловеческой слезой!..

VIII

   И входит он, любить готовый,С душой, открытой для добра,И мыслит он, что жизни новойПришла желанная пора.Неясный трепет ожиданья,Страх неизвестности немой,Как будто в первое свиданьеСпознались с гордою душой.То было злое предвещанье!Он входит, смотрит – перед нимПосланник рая, херувим,Хранитель грешницы прекрасной,Стоит с блистающим челомИ от врага с улыбкой яснойПриосенил ее крылом;И луч божественного светаВдруг ослепил нечистый взор,И вместо сладкого приветаРаздался тягостный укор:

IX

   «Дух беспокойный, дух порочный,Кто звал тебя во тьме полночной?Твоих поклонников здесь нет,Зло не дышало здесь поныне;К моей любви, к моей святынеНе пролагай преступный след.Кто звал тебя?»Ему в ответЗлой дух коварно усмехнулся;Зарделся ревностию взгляд;И вновь в душе его проснулсяСтаринной ненависти яд.«Она моя! – сказал он грозно, –Оставь ее, она моя!Явился ты, защитник, поздно,И ей, как мне, ты не судья.На сердце, полное гордыни,Я наложил печать мою;Здесь больше нет твоей святыни,Здесь я владею и люблю!»И ангел грустными очамиНа жертву бедную взглянулИ медленно, взмахнув крылами,В эфире неба потонул.…………………………..

Х

Тамара

   О! кто ты? речь твоя опасна!Тебя послал мне ад иль рай?Чего ты хочешь?..

Демон

      Ты прекрасна!

Тамара

Но молви, кто ты? отвечай…

Демон

   Я тот, которому внималаТы в полуночной тишине,Чья мысль душе твоей шептала,Чью грусть ты смутно отгадала,Чей образ видела во сне.Я тот, чей взор надежду губит;Я тот, кого никто не любит;Я бич рабов моих земных,Я царь познанья и свободы,Я враг небес, я зло природы,И, видишь, – я у ног твоих!Тебе принес я в умиленьеМолитву тихую любви,Земное первое мученьеИ слезы первые мои.О! выслушай – из сожаленья!Меня добру и небесамТы возвратить могла бы словом.Твоей любви святым покровомОдетый, я предстал бы там,Как новый ангел в блеске новом;О! только выслушай, молю, –Я раб твой, – я тебя люблю!Лишь только я тебя увидел –И тайно вдруг возненавиделБессмертие и власть мою.Я позавидовал невольноНеполной радости земной;Не жить, как ты, мне стало больно,И страшно – розно жить с тобой.В бескровном сердце луч нежданныйОпять затеплился живей,И грусть на дне старинной раныЗашевелилася, как змей.Что без тебя мне эта вечность?Моих владений бесконечность?Пустые звучные слова,Обширный храм – без божества!

Тамара

   Оставь меня, о дух лукавый!Молчи, не верю я врагу…Творец… Увы! я не могуМолиться… гибельной отравойМой ум слабеющий объят!Послушай, ты меня погубишь;Твои слова – огонь и яд…Скажи, зачем меня ты любишь!

Демон

   Зачем, красавица? Увы,Не знаю!.. Полон жизни новой,С моей преступной головыЯ гордо снял венец терновый,Я все былое бросил в прах:Мой рай, мой ад в твоих очах.Люблю тебя нездешней страстью,Как полюбить не можешь ты:Всем упоением, всей властьюБессмертной мысли и мечты.В душе моей, с начала мира,Твой образ был напечатлён.Передо мной носился онВ пустынях вечного эфира.Давно тревожа мысль мою,Мне имя сладкое звучало;Во дни блаженства мне в раюОдной тебя недоставало.О! если б ты могла понять,Какое горькое томленьеВсю жизнь, века без разделеньяИ наслаждаться и страдать,За зло похвал не ожидать,Ни за добро вознагражденья;Жить для себя, скучать собойИ этой вечною борьбойБез торжества, без примиренья!Всегда жалеть и не желать,Всё знать, всё чувствовать, всё видеть,Стараться всё возненавидетьИ всё на свете презирать!..Лишь только Божие проклятьеИсполнилось, с того же дняПрироды жаркие объятьяНавек остыли для меня;Синело предо мной пространство;Я видел брачное убранствоСветил, знакомых мне давно…Они текли в венцах из злата;Но что же? прежнего собратаНе узнавало ни одно.Изгнанников, себе подобных,Я звать в отчаянии стал,Но слов и лиц и взоров злобных,Увы! я сам не узнавал.И в страхе я, взмахнув крылами,Помчался – но куда? зачем?Не знаю… прежними друзьямиЯ был отвергнут; как Эдем,Мир для меня стал глух и нем.По вольной прихоти теченьяТак поврежденная ладьяБез парусов и без руляПлывет, не зная назначенья;Так ранней утренней поройОтрывок тучи громовой,В лазурной вышине чернея,Один, нигде пристать не смея,Летит без цели и следа,Бог весть откуда и куда!И я людьми недолго правил,Греху недолго их учил,Всё благородное бесславилИ всё прекрасное хулил;Недолго… пламень чистой верыЛегко навек я залил в них…А стоили ль трудов моихОдни глупцы да лицемеры?И скрылся я в ущельях гор;И стал бродить, как метеор,Во мраке полночи глубокой…И мчался путник одинокой,Обманут близким огоньком;И в бездну падая с конем,Напрасно звал – и след кровавыйЗа ним вился по крутизне…Но злобы мрачные забавыНедолго нравилися мне!В борьбе с могучим ураганом,Как часто, подымая прах,Одетый молньей и туманом,Я шумно мчался в облаках,Чтобы в толпе стихий мятежнойСердечный ропот заглушить,Спастись от думы неизбежнойИ незабвенное забыть!Что повесть тягостных лишений,Трудов и бед толпы людскойГрядущих, прошлых поколений,Перед минутою однойМоих непризнанных мучений?Что люди? что их жизнь и труд?Они прошли, они пройдут…Надежда есть – ждет правый суд.Простить он может, хоть осудит!Моя ж печаль бессменно тут,И ей конца, как мне, не будет;И не вздремнуть в могиле ей!Она то ластится, как змей,То жжет и плещет, будто пламень.То давит мысль мою, как камень –Надежд погибших и страстейНесокрушимый мавзолей!..

Тамара

   Зачем мне знать твои печали,Зачем ты жалуешься мне?Ты согрешил…

Демон

      Против тебя ли?

Тамара

Нас могут слышать!..

Демон

      Мы одне.

Тамара

А Бог!

Демон

   На нас не кинет взгляда:Он занят небом, не землей!

Тамара

А наказанье, муки ада?

Демон

Так что ж? Ты будешь там со мной!

Тамара

   Кто б ни был ты, мой другслучайный, –Покой навеки погубя,Невольно я с отрадой тайной,Страдалец, слушаю тебя.Но если речь твоя лукава,Но если ты, обман тая…О! пощади! Какая слава?На что душа тебе моя?Ужели небу я дорожеВсех, не замеченных тобой?Они, увы! прекрасны тоже;Как здесь, их девственное ложеНе смято смертною рукой…Нет! дай мне клятву роковую…Скажи, – ты видишь: я тоскую;Ты видишь женские мечты!Невольно страх в душе ласкаешь…Но ты всё понял, ты всё знаешь –И сжалишься, конечно, ты!Клянися мне… от злых стяжанийОтречься ныне дай обет.Ужель ни клятв, ни обещанийНенарушимых больше нет?..

Демон

   Клянусь я первым днем творенья,Клянусь его последним днем,Клянусь позором преступленьяИ вечной правды торжеством.Клянусь паденья горькой мукой,Победы краткою мечтой;Клянусь свиданием с тобойИ вновь грозящею разлукой.Клянуся сонмищем духов,Судьбою братий мне подвластных,Мечами ангелов бесстрастных,Моих недремлющих врагов;Клянуся небом я и адом,Земной святыней и тобой,Клянусь твоим последним взглядом,Твоею первою слезой,Незлобных уст твоих дыханьем,Волною шелковых кудрей,Клянусь блаженством и страданьем,Клянусь любовию моей:Я отрекся́ от старой мести,Я отрекся́ от гордых дум;Отныне яд коварной лестиНичей уж не встревожит ум;Хочу я с небом примириться,Хочу любить, хочу молиться,Хочу я веровать добру.Слезой раскаянья сотруЯ на челе, тебя достойном,Следы небесного огня –И мир в неведенье спокойномПусть доцветает без меня!О! верь мне: я один понынеТебя постиг и оценил:Избрав тебя моей святыней,Я власть у ног твоих сложил.Твоей любви я жду, как дара,И вечность дам тебе за миг;В любви, как в злобе, верь, Тамара,Я неизменен и велик.Тебя я, вольный сын эфира,Возьму в надзвездные края;И будешь ты царицей мира,Подруга первая моя;Без сожаленья, без участьяСмотреть на землю станешь ты,Где нет ни истинного счастья,Ни долговечной красоты,Где преступленья лишь да казни,Где страсти мелкой только жить;Где не умеют без боязниНи ненавидеть, ни любить.Иль ты не знаешь, что такоеЛюдей минутная любовь?Волненье крови молодое, –Но дни бегут и стынет кровь!Кто устоит против разлуки,Соблазна новой красоты,Против усталости и скукиИ своенравия мечты?Нет! не тебе, моей подруге,Узнай, назначено судьбойУвянуть молча в тесном кругеРевнивой грубости рабой,Средь малодушных и холодных,Друзей притворных и врагов,Боязней и надежд бесплодных,Пустых и тягостных трудов!Печально за стеной высокойТы не угаснешь без страстей,Среди молитв, равно далекоОт божества и от людей.О нет, прекрасное созданье,К иному ты присуждена;Тебя иное ждет страданье,Иных восторгов глубина;Оставь же прежние желаньяИ жалкий свет его судьбе:Пучину гордого познаньяВзамен открою я тебе.Толпу духов моих служебныхЯ приведу к твоим стопам;Прислужниц легких и волшебныхТебе, красавица, я дам;И для тебя с звезды восточнойСорву венец я золотой;Возьму с цветов росы полночной;Его усыплю той росой;Лучом румяного закатаТвой стан, как лентой, обовью,Дыханьем чистым ароматаОкрестный воздух напою;Всечасно дивною игроюТвой слух лелеять буду я;Чертоги пышные построюИз бирюзы и янтаря;Я опущусь на дно морское,Я полечу за облака,Я дам тебе все, все земное –Люби меня!..

XI

И он слегкаКоснулся жаркими устамиЕе трепещущим губам;Соблазна полными речамиОн отвечал ее мольбам.Могучий взор смотрел ей в очи!Он жег ее. Во мраке ночиНад нею прямо он сверкал,Неотразимый, как кинжал.Увы! злой дух торжествовал!Смертельный яд его лобзаньяМгновенно в грудь ее проник.Мучительный, ужасный крикНочное возмутил молчанье.В нем было всё: любовь, страданье,Упрек с последнею мольбойИ безнадежное прощанье –Прощанье с жизнью молодой.

XII

   В то время сторож полуночный,Один вокруг стены крутойСвершая тихо путь урочный,Бродил с чугунною доской,И возле кельи девы юнойОн шаг свой мерный укротилИ руку над доской чугунной,Смутясь душой, остановил.И сквозь окрестное молчанье,Ему казалось, слышал онДвух уст согласное лобзанье,Минутный крик и слабый стон.И нечестивое сомненьеПроникло в сердце старика…Но пронеслось еще мгновенье,И стихло всё; издалекаЛишь дуновенье ветеркаРоптанье листьев приносило,Да с темным берегом унылоШепталась горная река.Канон угодника святогоСпешит он в страхе прочитать,Чтоб наважденье духа злогоОт грешной мысли отогнать;Крестит дрожащими перстамиМечтой взволнованную грудьИ молча скорыми шагамиОбычный продолжает путь.……………………….

XIII

   Как пери спящая мила,Она в гробу своем лежала,Белей и чище покрывалаБыл томный цвет ее чела.Навек опущены ресницы…Но кто б, о небо! не сказал,Что взор под ними лишь дремалИ, чудный, только ожидалИль поцелуя иль денницы?Но бесполезно луч дневнойСкользил по ним струей златой,Напрасно их в немой печалиУста родные целовали…Нет! смерти вечную печатьНичто не в силах уж сорвать!

XIV

   Ни разу не был в дни весельяТак разноцветен и богатТамары праздничный наряд.Цветы родимого ущелья(Так древний требует обряд)Над нею льют свой ароматИ сжаты мертвою рукоюКак бы прощаются с землею!И ничего в ее лицеНе намекало о концеВ пылу страстей и упоенья;И были все ее чертыИсполнены той красоты,Как мрамор, чуждый выраженья,Лишенной чувства и ума,Таинственной, как смерть сама.Улыбка странная застыла,Мелькнувши по ее устам.О многом грустном говорилаОна внимательным глазам:В ней было хладное презреньеДуши, готовой отцвести,Последней мысли выраженье,Земле беззвучное прости.Напрасный отблеск жизни прежней,Она была еще мертвей,Еще для сердца безнадежнейНавек угаснувших очей.Так в час торжественный заката,Когда, растаяв в море злата,Уж скрылась колесница дня,Снега Кавказа, на мгновеньеОтлив румяный сохраня,Сияют в темном отдаленье.Но этот луч полуживойВ пустыне отблеска не встретит,И путь ничей он не осветитС своей вершины ледяной!..

XV

   Толпой соседи и родныеУж собрались в печальный путь.Терзая локоны седые,Безмолвно поражая грудь,В последний раз Гудал садитсяНа белогривого коня,И поезд тронулся. Три дня,Три ночи путь их будет длиться:Меж старых дедовских костейПриют покойный вырыт ей.Один из праотцев Гудала,Грабитель странников и сёл,Когда болезнь его сковалаИ час раскаянья пришел,Грехов минувших в искупленьеПостроить церковь обещалНа вышине гранитных скал,Где только вьюги слышно пенье,Куда лишь коршун залетал.И скоро меж снегов КазбекаПоднялся одинокий храм,И кости злого человекаВновь успокоилися там;И превратилася в кладбищеСкала, родная облакам:Как будто ближе к небесамТеплей посмертное жилище?..Как будто дальше от людейПоследний сон не возмутится…Напрасно! мертвым не приснитсяНи грусть, ни радость прошлых дней.

XVI

   В пространстве синего эфираОдин из ангелов святыхЛетел на крыльях золотых,И душу грешную от мираОн нёс в объятиях своих.И сладкой речью упованьяЕе сомненья разгонял,И след проступка и страданьяС нее слезами он смывал.Издалека уж звуки раяК ним доносилися – как вдруг,Свободный путь пересекая,Взвился из бездны адский дух.Он был могущ, как вихорь шумный,Блистал, как молнии струя,И гордо в дерзости безумнойОн говорит: «Она моя!»   К груди хранительной прижалась,Молитвой ужас заглуша,Тамары грешная душа.Судьба грядущего решалась,Пред нею снова он стоял,Но, Боже! – кто б его узнал?Каким смотрел он злобным взглядом,Как полон был смертельным ядомВражды, не знающей конца –И веяло могильным хладомОт неподвижного лица.«Исчезни, мрачный дух сомненья! –Посланник неба отвечал: –Довольно ты торжествовал;Но час суда теперь настал –И благо Божие решенье!Дни испытания прошли;С одеждой бренною землиОковы зла с нее ниспали.Узнай! давно ее мы ждали!Ее душа была из тех,Которых жизнь – одно мгновеньеНевыносимого мученья,Недосягаемых утех:Творец из лучшего эфираСоткал живые струны их,Они не созданы для мира,И мир был создан не для них!Ценой жестокой искупилаОна сомнения свои…Она страдала и любила –И рай открылся для любви!»   И ангел строгими очамиНа искусителя взглянулИ, радостно взмахнув крылами,В сиянье неба потонул.И проклял Демон побежденныйМечты безумные свои,И вновь остался он, надменный,Один, как прежде, во вселеннойБез упованья и любви!..

_______

   На склоне каменной горыНад Койшаурскою долинойЕще стоят до сей порыЗубцы развалины старинной.Рассказов, страшных для детей,О них еще преданья полны…Как призрак, памятник безмолвный,Свидетель тех волшебных дней,Между деревьями чернеет.Внизу рассыпался аул,Земля цветет и зеленеет;И голосов нестройный гулТеряется, и караваныИдут, звеня, издалека,И, низвергаясь сквозь туманы,Блестит и пенится река.И жизнью вечно молодою,Прохладой, солнцем и весноюПрирода тешится шутя,Как беззаботное дитя.   Но грустен замок, отслужившийКогда во очередь свою,Как бедный старец, пережившийДрузей и милую семью.И только ждут луны восходаЕго незримые жильцы:Тогда им праздник и свобода!Жужжат, бегут во все концы.Седой паук, отшельник новый,Прядет сетей своих основы;Зеленых ящериц семьяНа кровле весело играет;И осторожная змеяИз темной щели выползаетНа плиту старого крыльца,То вдруг совьется в три кольца,То ляжет длинной полосоюИ блещет, как булатный меч,Забытый в поле давних сеч,Ненужный падшему герою!..Всё дико; нет нигде следовМинувших лет: рука вековПрилежно, долго их сметала,И не напомнит ничегоО славном имени Гудала,О милой дочери его!   Но церковь на крутой вершине,Где взяты кости их землей,Хранима властию святой,Видна меж туч еще поныне.И у ворот ее стоятНа страже черные граниты,Плащами снежными покрыты;И на груди их вместо латЛьды вековечные горят.Обвалов сонные громадыС уступов, будто водопады,Морозом схваченные вдруг,Висят, нахмурившись, вокруг.И там метель дозором ходит,Сдувая пыль со стен седых,То песню долгую заводит,То окликает часовых;Услыша вести в отдаленьеО чудном храме, в той стране,С востока облака однеСпешат толпой на поклоненье;Но над семьей могильных плитДавно никто уж не грустит.Скала угрюмого КазбекаДобычу жадно сторожит,И вечный ропот человекаИх вечный мир не возмутит.1829–1838

Мцыри

Вкушая, вкусих мало меда, и се аз умираю.

1-я Книга Царств

[11]

1

Немного лет тому назад,Там, где, сливаяся, шумят,Обнявшись, будто две сестры,Струи Арагвы и Куры,Был монастырь. Из-за горыИ нынче видит пешеходСтолбы обрушенных ворот,И башни, и церковный свод;Но не курится уж под нимКадильниц благовонный дым,Не слышно пенье в поздний часМолящих иноков за нас.Теперь один старик седой,Развалин страж полуживой,Людьми и смертию забыт,Сметает пыль с могильных плит,Которых надпись говоритО славе прошлой – и о том,Как, удручен своим венцом,Такой-то царь, в такой-то год,Вручал России свой народ.

_______

И Божья благодать сошлаНа Грузию! – она цвелаС тех пор в тени своих садов,Не опасаяся врагов,За гранью дружеских штыков.

2

Однажды русский генералИз гор к Тифлису проезжал;Ребенка пленного он вез.Тот занемог, не перенесТрудов далекого пути.Он был, казалось, лет шести;Как серна гор, пуглив и дикИ слаб и гибок, как тростник.Но в нем мучительный недугРазвил тогда могучий духЕго отцов. Без жалоб онТомился – даже слабый стонИз детских губ не вылетал,Он знаком пищу отвергалИ тихо, гордо умирал.Из жалости один монахБольного призрел, и в стенахХранительных остался он,Искусством дружеским спасен.Но, чужд ребяческих утех,Сначала бегал он от всех,Бродил безмолвен, одинок,Смотрел, вздыхая, на восток,Томим неясною тоскойПо стороне своей родной.Но после к плену он привык,Стал понимать чужой язык,Был окрещен святым отцомИ, с шумным светом незнаком,Уже хотел во цвете летИзречь монашеский обет,Как вдруг однажды он исчезОсенней ночью. Темный лесТянулся по горам кругом.Три дня все поиски по немНапрасны были, но потомЕго в степи без чувств нашлиИ вновь в обитель принесли.Он страшно бледен был и худИ слаб, как будто долгий труд,Болезнь иль голод испытал.Он на допрос не отвечалИ с каждым днем приметно вял.И близок стал его конец.Тогда пришел к нему чернецС увещеваньем и мольбой;И, гордо выслушав, больнойПривстал, собрав остаток сил,И долго так он говорил:

3

«Ты слушать исповедь моюСюда пришел, благодарю.Всё лучше перед кем-нибудьСловами облегчить мне грудь;Но людям я не делал зла,И потому мои делаНемного пользы вам узнать, –А душу можно ль рассказать?Я мало жил, и жил в плену.Таких две жизни за одну,Но только полную тревог,Я променял бы, если б мог.Я знал одной лишь думы власть,Одну – но пламенную страсть:Она, как червь, во мне жила,Изгрызла душу и сожгла.Она мечты мои звалаОт келий душных и молитвВ тот чудный мир тревог и битв,Где в тучах прячутся скалы,Где люди вольны, как орлы.Я эту страсть во тьме ночнойВскормил слезами и тоской;Ее пред небом и землейЯ ныне громко признаюИ о прощенье не молю.

4

Старик! я слышал много раз,Что ты меня от смерти спас –Зачем?.. Угрюм и одинок,Грозой оторванный листок,Я вырос в сумрачных стенахДушой дитя, судьбой монах.Я никому не мог сказатьСвященных слов: «отец» и «мать».Конечно, ты хотел, старик,Чтоб я в обители отвыкОт этих сладостных имен, –Напрасно: звук их был рожденСо мной. Я видел у другихОтчизну, дом, друзей, родных,А у себя не находилНе только милых душ – могил!Тогда, пустых не тратя слез,В душе я клятву произнес:Хотя на миг когда-нибудьМою пылающую грудьПрижать с тоской к груди другой,Хоть незнакомой, но родной.Увы, теперь мечтанья теПогибли в полной красоте,И я, как жил, в земле чужойУмру рабом и сиротой.

5

Меня могила не страшит:Там, говорят, страданье спитВ холодной вечной тишине;Но с жизнью жаль расстаться мне.Я молод, молод… Знал ли тыРазгульной юности мечты?Или не знал, или забыл,Как ненавидел и любил;Как сердце билося живейПри виде солнца и полейС высокой башни угловой,Где воздух свеж и где поройВ глубокой скважине стены,Дитя неведомой страны,Прижавшись, голубь молодойСидит, испуганный грозой?Пускай теперь прекрасный светТебе постыл; ты слаб, ты сед,И от желаний ты отвык.Что за нужда? Ты жил, старик!Тебе есть в мире что забыть,Ты жил – я также мог бы жить!

6

Ты хочешь знать, что видел яНа воле? – Пышные поля,Холмы, покрытые венцомДерев, разросшихся кругом,Шумящих свежею толпойКак братья в пляске круговой.Я видел груды темных скал,Когда поток их разделял,И думы их я угадал:Мне было свыше то дано!Простерты в воздухе давноОбъятья каменные их,И жаждут встречи каждый миг;Но дни бегут, бегут года –Им не сойтися никогда!Я видел горные хребты,Причудливые как мечты,Когда в час утренней зариКурилися, как алтари,Их выси в небе голубом,И облачко за облачком,Покинув тайный свой ночлег,К востоку направляло бег –Как будто белый караванЗалетных птиц из дальних стран!Вдали я видел сквозь туман,В снегах, горящих, как алмаз,Седой, незыблемый Кавказ;И было сердцу моемуЛегко, не знаю почему.Мне тайный голос говорил,Что некогда и я там жил,И стало в памяти моейПрошедшее ясней, ясней…

7

И вспомнил я отцовский дом,Ущелье наше, и кругомВ тени рассыпанный аул;Мне слышался вечерний гулДомой бегущих табуновИ дальний лай знакомых псов.Я помнил смуглых стариков,При свете лунных вечеровПротив отцовского крыльцаСидевших с важностью лица;И блеск оправленных ножонКинжалов длинных… и как сонВсё это смутной чередойВдруг пробегало предо мной.А мой отец? он как живойВ своей одежде боевойЯвлялся мне, и помнил яКольчуги звон, и блеск ружья,И гордый непреклонный взор,И молодых моих сестер…Лучи их сладостных очейИ звук их песен и речейНад колыбелию моей…В ущелье там бежал поток.Он шумен был, но неглубок;К нему, на золотой песок,Играть я в полдень уходилИ взором ласточек следил,Когда они перед дождемВолны касалися крылом.И вспомнил я наш мирный домИ пред вечерним очагомРассказы долгие о том,Как жили люди прежних дней,Когда был мир еще пышней.

8

Ты хочешь знать, что делал яНа воле? Жил – и жизнь мояБез этих трех блаженных днейБыла б печальней и мрачнейБессильной старости твоей.Давным-давно задумал яВзглянуть на дальние поля,Узнать, прекрасна ли земля,Узнать, для воли иль тюрьмыНа этот свет родимся мы.И в час ночной, ужасный час,Когда гроза пугала вас,Когда, столпясь при алтаре,Вы ниц лежали на земле,Я убежал. О, я как братОбняться с бурей был бы рад!Глазами тучи я следил,Рукою молнию ловил…Скажи мне, что средь этих стенМогли бы дать вы мне взаменТой дружбы краткой, но живойМеж бурным сердцем и грозой?..

9

Бежал я долго, – где, куда?Не знаю! ни одна звездаНе озаряла трудный путь.Мне было весело вдохнутьВ мою измученную грудьНочную свежесть тех лесов,И только! Много я часовБежал и, наконец, устав,Прилег между высоких трав;Прислушался: погони нет.Гроза утихла. Бледный светТянулся длинной полосойМеж темным небом и землей,И различал я, как узор,На ней зубцы далеких гор;Недвижим, молча я лежал.Порой в ущелии шакалКричал и плакал, как дитя,И, гладкой чешуей блестя,Змея скользила меж камней;Но страх не сжал души моей:Я сам, как зверь, был чужд людейИ полз и прятался, как змей.

10

Внизу глубоко подо мнойПоток, усиленный грозой,Шумел, и шум его глухойСердитых сотне голосовПодобился. Хотя без слов,Мне внятен был тот разговор,Немолчный ропот, вечный спорС упрямой грудою камней.То вдруг стихал он, то сильнейОн раздавался в тишине;И вот, в туманной вышинеЗапели птички, и востокОзолотился; ветерокСырые шевельнул листы;Дохнули сонные цветы,И, как они, навстречу дню,Я поднял голову мою…Я осмотрелся; не таю:Мне стало страшно: на краюГрозящей бездны я лежал,Где выл, крутясь, сердитый вал;Туда вели ступени скал;Но лишь злой дух по ним шагал,Когда, низверженный с небес,В подземной пропасти исчез.

11

Кругом меня цвел Божий сад;Растений радужный нарядХранил следы небесных слез,И кудри виноградных лозВились, красуясь меж дерёвПрозрачной зеленью листов;И грозды полные на них,Серег подобье дорогих,Висели пышно, и поройК ним птиц летал пугливый рой.И снова я к земле припалИ снова вслушиваться сталК волшебным, странным голосам;Они шептались по кустам,Как будто речь свою велиО тайнах неба и земли;И все природы голосаСливались тут; не раздалсяВ торжественный хваленья часЛишь человека гордый глас.Всё, что́ я чувствовал тогда,Те думы – им уж нет следа;Но я б желал их рассказать,Чтоб жить, хоть мысленно, опять.В то утро был небесный сводТак чист, что ангела полетПрилежный взор следить бы мог;Он так прозрачно был глубок,Так полон ровной синевой!Я в нем глазами и душойТонул, пока полдневный знойМои мечты не разогнал,И жаждой я томиться стал.

12

Тогда к потоку с высоты,Держась за гибкие кусты,С плиты на плиту я, как мог,Спускаться начал. Из-под ногСорвавшись, камень иногдаКатился вниз – за ним браздаДымилась, прах вился столбом;Гудя и прыгая, потомОн поглощаем был волной;И я висел над глубиной,Но юность вольная сильна,И смерть казалась не страшна!Лишь только я с крутых высотСпустился, свежесть горных водПовеяла навстречу мне,И жадно я припал к волне.Вдруг – голос – легкий шум шагов…Мгновенно скрывшись меж кустов,Невольным трепетом объят,Я поднял боязливый взглядИ жадно вслушиваться стал:И ближе, ближе все звучалГрузинки голос молодой,Так безыскусственно живой,Так сладко вольный, будто онЛишь звуки дружеских именПроизносить был приучен.Простая песня то была,Но в мысль она мне залегла,И мне, лишь сумрак настает,Незримый дух ее поет.

13

Держа кувшин над головой,Грузинка узкою тропойСходила к берегу. ПоройОна скользила меж камней,Смеясь неловкости своей.И беден был ее наряд;И шла она легко, назадИзгибы длинные чадрыОткинув. Летние жарыПокрыли тенью золотойЛицо и грудь ее; и знойДышал от уст ее и щек.И мрак очей был так глубок,Так полон тайнами любви,Что думы пылкие моиСмутились. Помню только яКувшина звон, – когда струяВливалась медленно в него,И шорох… больше ничего.Когда же я очнулся вновьИ отлила от сердца кровь,Она была уж далеко;И шла, хоть тише, – но легко,Стройна под ношею своей,Как тополь, царь ее полей!Недалеко, в прохладной мгле,Казалось, приросли к скалеДве сакли дружною четой:Над плоской кровлею однойДымок струился голубой.Я вижу будто бы теперь,Как отперлась тихонько дверь…И затворилася опять!..Тебе, я знаю, не понятьМою тоску, мою печаль,И если б мог, – мне было б жаль;Воспоминанья тех минутВо мне, со мной пускай умрут.

14

Трудами ночи изнурен,Я лег в тени. Отрадный сонСомкнул глаза невольно мне…И снова видел я во снеГрузинки образ молодой.И странной, сладкою тоскойОпять моя заныла грудь.Я долго силился вздохнуть –И пробудился. Уж лунаВверху сияла, и однаЛишь тучка кралася за ней,Как за добычею своей,Объятья жадные раскрыв.Мир темен был и молчалив;Лишь серебристой бахромойВершины цепи снеговойВдали сверкали предо мнойДа в берега плескал поток.В знакомой сакле огонекТо трепетал, то снова гас:На небесах в полночный часТак гаснет яркая звезда!Хотелось мне… но я тудаВзойти не смел. Я цель одну,Пройти в родимую страну,Имел в душе – и превозмогСтраданье голода, как мог.И вот дорогою прямойПустился, робкий и немой.Но скоро в глубине леснойИз виду горы потерялИ тут с пути сбиваться стал.

15

Напрасно в бешенстве поройЯ рвал отчаянной рукойТерновник, спутанный плющом:Всё лес был, вечный лес кругом,Страшней и гуще каждый час;И миллионом черных глазСмотрела ночи темнотаСквозь ветви каждого куста…Моя кружилась голова;Я стал влезать на дерева;Но даже на краю небесВсе тот же был зубчатый лес.Тогда на землю я упал;И в исступлении рыдал,И грыз сырую грудь земли,И слезы, слезы потеклиВ нее горячею росой…Но, верь мне, помощи людскойЯ не желал… Я был чужойДля них навек, как зверь степной;И если б хоть минутный крикМне изменил – клянусь, старик,Я б вырвал слабый мой язык.

16

Ты помнишь детские года:Слезы не знал я никогда;Но тут я плакал без стыда.Кто видеть мог? Лишь темный лесДа месяц, плывший средь небес!Озарена его лучом,Покрыта мохом и песком,Непроницаемой стенойОкружена, передо мнойБыла поляна. Вдруг по нейМелькнула тень, и двух огнейПромчались искры… и потомКакой-то зверь одним прыжкомИз чащи выскочил и лег,Играя, навзничь на песок.То был пустыни вечный гость –Могучий барс. Сырую костьОн грыз и весело визжал;То взор кровавый устремлял,Мотая ласково хвостом,На полный месяц, – и на немШерсть отливалась серебром.Я ждал, схватив рогатый сук,Минуту битвы; сердце вдругЗажглося жаждою борьбыИ крови… да, рука судьбыМеня вела иным путем…Но нынче я уверен в том,Что быть бы мог в краю отцовНе из последних удальцов.

17

Я ждал. И вот в тени ночнойВрага почуял он, и войПротяжный, жалобный, как стон,Раздался вдруг… и начал онСердито лапой рыть песок,Встал на дыбы, потом прилег,И первый бешеный скачокМне страшной смертию грозил…Но я его предупредил.Удар мой верен был и скор.Надежный сук мой, как топор,Широкий лоб его рассек…Он застонал, как человек,И опрокинулся. Но вновь,Хотя лила из раны кровьГустой, широкою волной,Бой закипел, смертельный бой!

18

Ко мне он кинулся на грудь;Но в горло я успел воткнутьИ там два раза повернутьМое оружье… Он завыл,Рванулся из последних сил,И мы, сплетясь, как пара змей,Обнявшись крепче двух друзей,Упали разом, и во мглеБой продолжался на земле.И я был страшен в этот миг.Как барс пустынный, зол и дик,Я пламенел, визжал, как он;Как будто сам я был рожденВ семействе барсов и волковПод свежим пологом лесов.Казалось, что слова людейЗабыл я – и в груди моейРодился тот ужасный крик,Как будто с детства мой языкК иному звуку не привык…Но враг мой стал изнемогать,Метаться, медленней дышать,Сдавил меня в последний раз…Зрачки его недвижных глазБлеснули грозно – и потомЗакрылись тихо вечным сном;Но с торжествующим врагомОн встретил смерть лицом к лицу,Как в битве следует бойцу!..

19

Ты видишь на груди моейСледы глубокие когтей;Еще они не зарослиИ не закрылись; но землиСырой покров их освежитИ смерть навеки заживит.О них тогда я позабыл,И, вновь собрав остаток сил,Побрел я в глубине лесной…Но тщетно спорил я с судьбой:Она смеялась надо мной!

20

Я вышел из лесу. И вотПроснулся день, и хороводСветил напутственных исчезВ его лучах. Туманный лесЗаговорил. Вдали аулКуриться начал. Смутный гулВ долине с ветром пробежал…Я сел и вслушиваться стал;Но смолк он вместе с ветерком.И кинул взоры я кругом:Тот край, казалось, мне знаком.И страшно было мне, понятьНе мог я долго, что опятьВернулся я к тюрьме моей;Что бесполезно столько днейЯ тайный замысел ласкал,Терпел, томился и страдал,И всё зачем?.. Чтоб в цвете лет,Едва взглянув на Божий свет,При звучном ропоте дубравБлаженство вольности познав,Унесть в могилу за собойТоску по родине святой,Надежд обманутых укорИ вашей жалости позор!..Еще в сомненье погружен,Я думал – это страшный сон…Вдруг дальний колокола звонРаздался снова в тишине –И тут всё ясно стало мне…О! я узнал его тотчас!Он с детских глаз уже не разСгонял виденья снов живыхПро милых ближних и родных,Про волю дикую степей,Про легких, бешеных коней,Про битвы чудные меж скал,Где всех один я побеждал!..И слушал я без слез, без сил.Казалось, звон тот выходилИз сердца – будто кто-нибудьЖелезом ударял мне в грудь.И смутно понял я тогда,Что мне на родину следаНе проложить уж никогда.

21

Да, заслужил я жребий мой!Могучий конь, в степи чужой,Плохого сбросив седока,На родину издалекаНайдет прямой и краткий путь…Что я пред ним? – напрасно грудьПолна желаньем и тоской:То жар бессильный и пустой,Игра мечты, болезнь ума.На мне печать свою тюрьмаОставила… Таков цветокТемничный: вырос одинокИ бледен он меж плит сырых,И долго листьев молодыхНе распускал, всё ждал лучейЖивительных. И много днейПрошло, и добрая рукаПечалью тронулась цветка,И был он в сад перенесен,В соседство роз. Со всех сторонДышала сладость бытия…Но что ж? Едва взошла заря,Палящий луч ее обжегВ тюрьме воспитанный цветок…

22

И как его, палил меняОгонь безжалостного дня.Напрасно прятал я в травуМою усталую главу:Иссохший лист ее венцомТерновым над моим челомСвивался, и в лицо огнемСама земля дышала мне.Сверкая быстро в вышине,Кружились искры; с белых скалСтруился пар. Мир Божий спалВ оцепенении глухомОтчаянья тяжелым сном.Хотя бы крикнул коростель,Иль стрекозы живая трельПослышалась, или ручьяРебячий лепет… Лишь змея,Сухим бурьяном шелестя,Сверкая желтою спиной,Как будто надписью златойПокрытый донизу клинок,Браздя рассыпчатый песок,Скользила бережно; потом,Играя, нежася на нем,Тройным свивалася кольцом;То, будто вдруг обожжена,Металась, прыгала онаИ в дальних пряталась кустах…

23

И было всё на небесахСветло и тихо. Сквозь парыВдали чернели две горы.Наш монастырь из-за однойСверкал зубчатою стеной.Внизу Арагва и Кура,Обвив каймой из серебраПодошвы свежих островов,По корням шепчущих кустовБежали дружно и легко…До них мне было далеко!Хотел я встать – передо мнойВсё закружилось с быстротой;Хотел кричать – язык сухойБеззвучен и недвижим был…Я умирал. Меня томилПредсмертный бред. Казалось мне,Что я лежу на влажном днеГлубокой речки – и былаКругом таинственная мгла.И, жажду вечную поя,Как лед, холодная струя,Журча, вливалася мне в грудь…И я боялся лишь заснуть, –Так было сладко, любо мне…А надо мною в вышинеВолна теснилася к волнеИ солнце сквозь хрусталь волныСияло сладостней луны…И рыбок пестрые стадаВ лучах играли иногда.И помню я одну из них:Она приветливей другихКо мне ласкалась. ЧешуейБыла покрыта золотойЕе спина. Она виласьНад головой моей не раз,И взор ее зеленых глазБыл грустно нежен и глубок…И надивиться я не мог:Ее сребристый голосокМне речи странные шептал,И пел, и снова замолкал.Он говорил: «Дитя мое,   Останься здесь со мной:В воде привольное житье   И холод и покой.

* * *

Я созову моих сестер:   Мы пляской круговойРазвеселим туманный взор   И дух усталый твой.

* * *

Усни! постель твоя мягка.   Прозрачен твой покров.Пройдут года, пройдут века   Под говор чудных снов.

* * *

О милый мой, не утаю,   Что я тебя люблю,Люблю, как вольную струю,   Люблю, как жизнь мою…»И долго, долго слушал я;И мнилось, звучная струяСливала тихий ропот свойС словами рыбки золотой.Тут я забылся. Божий светВ глазах угас. Безумный бредБессилью тела уступил…

24

Так я найдён и поднят был…Ты остальное знаешь сам.Я кончил. Верь моим словамИли не верь, мне всё равно.Меня печалит лишь одно:Мой труп холодный и немойНе будет тлеть в земле родной,И повесть горьких мук моихНе призовет меж стен глухихВниманье скорбное ничьеНа имя темное мое.

25

Прощай, отец… дай руку мне:Ты чувствуешь, моя в огне…Знай, этот пламень с юных дней,Таяся, жил в груди моей;Но ныне пищи нет ему,И он прожег свою тюрьмуИ возвратится вновь к тому,Кто всем законной чередойДает страданье и покой…Но что мне в том? – пускай в раю,В святом, заоблачном краюМой дух найдет себе приют…Увы! – за несколько минутМежду крутых и темных скал,Где я в ребячестве играл,Я б рай и вечность променял…

26

Когда я стану умирать,И, верь, тебе не долго ждать –Ты перенесть меня велиВ наш сад, в то место, где цвелиАкаций белых два куста…Трава меж ними так густа,И свежий воздух так душист,И так прозрачно-золотистИграющий на солнце лист!Там положить вели меня.Сияньем голубого дняУпьюся я в последний раз.Оттуда виден и Кавказ!Быть может, он с своих высотПривет прощальный мне пришлет,Пришлет с прохладным ветерком…И близ меня перед концомРодной опять раздастся звук!И стану думать я, что другИль брат, склонившись надо мной,Отер внимательной рукойС лица кончины хладный потИ что вполголоса поетОн мне про милую страну…И с этой мыслью я засну,И никого не прокляну!..»1839