Будь мудрым, человек!

— Их бьют? — переспросила я ошеломленно.

— Да, бьют, — передразнила меня Хэйзел. — Но тебе плевать, что будет с ними? Не знаю, Оркис, что с тобой произошло, пока ты была в отъезде, но результаты не очень приятные. Ты мне никогда не нравилась, хотя многие не понимали почему. Теперь поймут.

Никто из остальных ничего не сказал. Они явно разделяли мнение Хэйзел, но проверить мне это не удалось, ибо дверь открылась, и в комнату вошла целая группа медперсонала, возглавляемая молодой женщиной. Ей было около тридцати, и ее вид заставил меня облегченно вздохнуть. Она не была ни карлицей, ни толстой и безобразной мамашей. Окруженная своими миниатюрными коллегами, она могла показаться поначалу даже слишком высокой, но я сразу определила, что она чуть выше среднего роста — не более пяти футов и десяти дюймов. Нормальная, привлекательная молодая женщина с каштановыми волосами, пожалуй, несколько коротко остриженными, в черной в складку юбке, видневшейся из-под белого короткого халата. Старшая санитарка еле поспевала за своей широко шагавшей начальницей и что-то пыталась ей говорить, как видно, обо мне. Что-то о бредовых явлениях и моем недавнем прибытии из Центра.

Женщина, видимо врач, остановилась у моей кровати. Сопровождавшие ее санитарки, сбившись в кучку за ее спиной, с опаской поглядывали на меня.

Врач сунула мне в рот градусник и взяла меня за руку. Проверив пульс и убедившись, что жара у меня нет, она спросила:

— Головные боли? Боли в теле?

— Нет — ответила я.

Она пристально посмотрела на меня. Я спокойно выдержала ее взгляд.

— Так в чем же… — начала было она.

— Она сумасшедшая, — перебила ее Хэйзел из другого конца палаты. — Она утверждает, что потеряла память, а нас не знает и не знала никогда.

— Она говорила ужасные вещи, ужасные, — добавила другая из моих сопалатниц.

— У нее бред. Она утверждает, что умеет читать и писать, — поспешила дополнить Хэйзел.

Женщина-врач лишь улыбнулась.

— Вы действительно все это умеете? — спросила она меня.

— А почему бы нет, не понимаю. Это легко проверить.

Она несколько встревожилась и как бы растерялась, но затем быстро овладела собой и улыбнулась снисходительной и терпеливой улыбкой врача.

— Хорошо, — сказала она, как бы подыгрывая мне, и, вынув из кармана небольшой блокнот, протянула его мне вместе с карандашом. Карандаш показался страшно неудобным в моих неловких пальцах. Я никак не могла его обхватить, как следует, но все же изловчилась и написала: «Я прекрасно понимаю, что у меня галлюцинации и все вы часть этих галлюцинаций».

Не скажу, что у врача отвисла челюсть, когда она прочла мою записку, но улыбка исчезла с ее лица. Взгляд ее стал суровым и неприветливым. Все затихли, увидев выражение ее лица, словно я позволила себе нечто недозволенное, дерзкое и загадочное. Врач повернулась к Хэйзел:

— Что она вам говорила?

Хэйзел после короткого замешательства, собравшись с духом, выпалила:

— Ужасные вещи, доктор! Она говорила, что люди такие же двуполые, как звери и животные. Это отвратительно!

Женщина-врач, призадумавшись на мгновение, обратилась к старшей санитарке:

— Отвезите-ка ее в изолятор, я ее осмотрю.

Она не успела еще покинуть комнату, как санитарки уже занялись мною. Вот я уже на каталке, и меня быстро везут прочь из палаты.

— Итак, — мрачно промолвила врач, — перейдем к делу. Кто сказал вам эту ерунду о двух полах? Назовите имя.

Мы были одни в небольшой комнате, оклеенной розовыми в крапинку обоями. Санитарки, переместив меня с каталки на кровать, исчезли. Врач сидела, держа блокнот и карандаш наготове. Вид у нее был, как у следователя, не допускающего и мысли о возможности неудачи при допросе.

Но у меня было не то настроение, чтобы церемониться с ней, и я сразу же заявила, что не собираюсь делать из себя дуру и повторять все, что я говорила в палате.

Я была рассержена, я дрожала от гнева, но потом взяла себя в руки. А она продолжала:

— После того как вы оставили Центр Материнства, вы, разумеется, отдыхали. Куда вас отправили на отдых?

— Не знаю. Скажу вам то, что говорила другим. Галлюцинации, или бред, или как вы все это там называете, начались у меня в больнице, которую вы именуете Центром.

Терпеливо, но решительно, она прервала меня:

— Послушайте, Оркис. Когда вы уезжали в Центр шесть недель назад, вы были совершенно здоровы. Вы нормально родили. Но потом перед вашим возвращением домой кто-то успел набить вашу голову всякой ерундой да еще научил читать и писать. Вы мне скажете, кто это сделал? Предупреждаю, со мной не пройдет ваш трюк с потерей памяти. Если вы были способны запомнить весь этот гадкий вздор, который рассказали другим, вы способны вспомнить, от кого вы его слышали.

— О, ради бога, прекратите сами говорить ерунду! — воскликнула я.

Она вспыхнула.

— Я могу узнать в Центре, куда они направили вас на отдых, могу позвонить в санаторий и узнать, с кем вы общались. Вы избавите меня от лишних хлопот, если сами все расскажете. Советую вам сделать это. Ведь вы не хотите, чтобы вас силой заставили говорить? — заключила она угрожающе.

Я отрицательно покачала головой.

— Вы на ложном пути, доктор. Все эти галлюцинации, включая мое превращение в какую-то Оркис, начались именно в Центре. Как это произошло, я не знаю, что было до этого, я тоже не могу вспомнить.

Она нахмурилась, явно обеспокоенная.

— Какие галлюцинации? — спросила она осторожно.

— Как! Эта странная обстановка, в которой я оказалась, да и вы сами. — Я обвела рукой вокруг себя. — Мое огромное безобразное тело, эти карлицы, да и всё, всё! Проекция моего бессознательного «я», его состояние — вот что меня беспокоит! Это не может быть воплощением моих неосознанных желаний! Нет!

Она продолжала смотреть на меня, и тревога ее росла. Это было заметно.

— Кто говорил вам о неосознанных желаниях? — спросила она неуверенно.

— Не понимаю, почему даже сейчас я должна изображать из себя безмозглую дуру?

— Но мамаша не может знать таких вещей. Зачем вам это?

— Послушайте, — сказала я. — Я уже говорила вам и этим бедным дурам в палате, что никакая я не мамаша, я доктор медицинских наук и меня, видимо, мучают кошмары.

— Доктор медицинских наук? — переспросила она растерянно.

— Да, доктор медицинских наук. Я врач, ваша коллега.

Она продолжала с любопытством и недоверием смотреть на меня. Глаза ее с недоумением скользнули по моей необъятной фигуре.

— Вы говорите, что вы врач? — голос ее звучал странно.

— Да, если говорить языком обывателя, — согласилась я.

— Сущий вздор! — с негодованием и в некотором замешательстве воскликнула она. — Вы рождены и воспитаны быть мамашей. Вы — мамаша! Посмотрите на себя.

— Да, — с горечью согласилась я. — Посмотрите на меня.

Воцарилось молчание.

— Мне кажется, — сказала я, — что, невзирая на галлюцинации и все прочее, нам все же не следует обвинять друг друга в том, что мы говорим одни глупости. Может, вы объясните мне, где я нахожусь и кто я, по-вашему. Возможно, это даст толчок моей памяти.

Но она возразила:

— Не лучше ли будет, если начнете вы и расскажете все, что помните. Вы поможете мне понять, что вас беспокоит.

— Хорошо, — согласилась я и начала свой сбивчивый рассказ, насколько мне позволяла моя неверная память. Я рассказала все до того дня, когда разбился самолет и погиб Дональд…

Конечно, с моей стороны было глупо так попасться на удочку. Разумеется, она ничего не собиралась мне говорить. Когда она выслушала мой рассказ, она просто встала и ушла, оставив меня одну в бессильном гневе и негодовании.

Я стала ждать, когда в доме все стихнет. Наконец выключили музыку, ко мне заглянула сиделка и справилась, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь, вежливо выполняя установленный здесь порядок, и вскоре наступила полная тишина. Я решила подождать еще полчаса, а затем снова предприняла попытку подняться с кровати, на этот раз проделывая все очень осторожно и не торопясь. Самым трудным было из сидячего положения встать на ноги, но на этот раз мне это удалось, правда ценой жестокой одышки. Теперь я смогла уже добраться до двери. К счастью, она не была заперта. Я чуть приоткрыла ее. Коридор был пуст. Я вышла. Все двери, выходившие в коридор, были заперты. Останавливаясь у каждой, я прикладывалась к ней ухом, но слышала лишь ровное тяжелое дыхание спящих мамаш. Я отправилась в свой путь. Сделав несколько поворотов по коридору, я увидела знакомую дверь на улицу. К счастью, она тоже не была заперта. На мгновение я остановилась, прислушиваясь к тишине, а затем открыла дверь.

Передо мной была лужайка с четкими тенями от деревьев. Ярко светила луна. Сквозь стволы деревьев справа вдали блеснула гладь воды, слева я увидела дом, похожий на тот, из которого я только что вышла. Все окна его были темны.

Я стала раздумывать, что же делать дальше. Пленница своего огромного неповоротливого тела, я не могла на многое рассчитывать, но я твердо решила продолжать свой путь, пока есть возможность, и разузнать как можно больше.

Я приблизилась к краю уже знакомых ступеней — это по ним я поднималась сегодня, когда приехала сюда, — и начала медленно и осторожно спускаться, крепко держась за перила.

— Мамаша! — раздался сзади резкий голос. — Что вы здесь делаете?

Я обернулась. Белоснежный халат маленькой санитарки слепил глаза при лунном свете. Кроме нее, вокруг никого не было.

Не считая нужным ей отвечать, я сделала еще один шаг вниз по ступеням. Я чуть не плакала от досады, что так толста и неуклюжа и двигаюсь так медленно.

— Вернитесь, вернитесь сейчас же! — закричала санитарка.

Я продолжала не обращать на нее внимания. Тогда она засеменила за мной и ухватилась за край моего халата.

— Мамаша, — повторила она, — вы должны немедленно вернуться.

Я сделала еще один мучительный шаг по ступеням, а она еще крепче ухватилась за мою одежду. Пытаясь вырваться, я сильно подалась вперед. Раздался треск рвущейся материи, я обернулась… И последнее, что успела увидеть, были ступени лестницы, ринувшиеся мне навстречу…

Я открыла глаза.

— Вот так будет лучше, — услышала я голос. — Весьма неосмотрительно с вашей стороны, мамаша Оркис, решиться на такое. К счастью, все обошлось, а могло быть и хуже. Глупо, очень глупо. Мне стыдно за вас, право, очень стыдно…

Голова у меня раскалывалась от боли, я была в отчаянии от того, что вся эта нелепость продолжается. Но я вовсе не собиралась раскаиваться в содеянном и поэтому послала говорившую к черту. Малютка-санитарка в испуге уставилась на меня, а затем чопорно и осуждающе поджала губы. Залепив пластырем здоровенную ссадину на моем лбу, она молча удалилась.

Что ж, пришлось согласиться, что она права. На что я рассчитывала, на что надеялась, решаясь на такое? Что можно было сделать, таская за собой непомерный груз собственного громоздкого и уродливого тела? Лютая ненависть к себе, чувство полной беспомощности снова ввергли меня в отчаяние. Я боялась, что вот-вот расплачусь. Как мне хотелось снова быть стройной и гибкой, свободно распоряжаться своим телом. Я вспомнила, как Дональд однажды сравнил меня с тоненькой березкой, трепетавшей на ветру, и сказал, что мы как две сестрички. А спустя день или два…

Что это? От внезапной мысли я вдруг поднялась и села. Что-то во мне изменилось. Мой мозг прояснился, ко мне вернулась память. Я все вспомнила!.. От напряжения кровь гулко стучала в висках. Мне пришлось снова лечь и расслабиться. Теперь я вспомнила, вспомнила все, включая тот момент, когда доктор Хелльер сделал мне инъекцию чуинхуатина и сестра протерла ранку спиртом… Что же было потом? Сны, видения, которых я ждала?.. Не этот же мир абсурда со всеми его столь реальными подробностями, не этот кошмар?.. Что они сделали со мной?..

Я, должно быть, уснула, ибо, открыв глаза, увидела за окном яркий день, и мои маленькие мучительницы уже были здесь, чтобы помочь мне совершить утренний туалет.

Они быстро и ловко расстелили свои полотенца и стали поворачивать меня с боку на бок, совершая омовение. Я молча терпела все, ибо процедура освежила меня, а головная боль незаметно прошла.

К концу процедуры в дверь громко и требовательно постучали и, не дожидаясь ответа, в комнату вошли две женщины в темной униформе, украшенной серебряными пуговицами. Они напоминали мне уже виденных мною амазонок — красивые, высокие, широкоплечие, с хорошей выправкой. Маленькие санитарки с испуганным щебетом, бросив все, сгрудились в дальнем углу комнаты.

Вошедшие почтительно и официально приветствовали меня знакомым взмахом руки. Одна из них обратилась ко мне:

— Вы Оркис? Мамаша Оркис?

— Да, меня здесь так зовут, — сказала я.

Девушка в униформе, несколько смутившись, уже более мягким и, скорее, извиняющимся тоном, промолвила:

— У нас ордер на ваш арест. Пожалуйста, пройдемте с нами, мамаша.

В углу послышались возбужденные голоса и восклицания, но один взгляд девушки в униформе восстановил тишину.

— Приготовьте мамашу к отъезду, — приказала она.

Санитарки с опаской покинули свой угол, нервно косясь на девушек и пытаясь задобрить их льстивыми улыбками. Вторая из девушек поторопила их, но уже не таким строгим тоном.

— Давайте, давайте поскорее.

Сиделки не заставили себя просить и принялись за дело. Я была уже совсем одета, когда дверь отворилась и в комнату стремительно вошла врач. Неодобрительно взглянув на девушек в униформе, она резко спросила:

— Что все это значит? Что вам здесь нужно?

Старшая из двух коротко объяснила.

— Арестовать? — недоуменно воскликнула врач. — Арестовать мамашу? Неслыханно! В чем ее обвиняют?

— В проповедовании реакционных мыслей, — растерянно сказала одна из девушек.

Врач сурово воззрилась на нее.

— Ага, следовательно, по-вашему, мамаша реакционерка. Что вы еще намерены придумать? Убирайтесь отсюда!

— У нас ордер на арест, доктор! — запротестовали девушки.

— Глупости! Никто не имеет на это права. Вы когда-нибудь слышали, чтобы арестовывали мамашу?

— Нет, доктор.

— Ну вот видите, а вы хотите создать прецедент. Уходите.

Вид у девушек был растерянный и несчастный. И тогда доктору пришла в голову счастливая мысль: