Помоги проекту - поделись книгой:
Николай Гумилев отвечал ей такой же любовью. Однажды в Москве в букинистическом магазине на Сретенке я купил на свои студенческие копейки сборник Н. Гумилева «Жемчуга» (Стихи. 1907–1910 годы), изданный в книжном издательстве «Прометей» Н.Н. Михайлова в Санкт-Петербурге в 1918 году. В нем я не нашел стихов, прямо посвященных Ахматовой. Но сама Анна Андреевна, знаю из публикаций о ней, сделала на этом сборнике пометки стихов Гумилева, в которых без упоминания ее имени говорилось о ней.
Это было не раз…
Несмотря на развод, их дружба продолжалась. Николай Гумилев регулярно писал Анне Ахматовой, всякий раз вспоминая своего сына Леву как нежно любящий отец. 13 апреля 1913 года он посылает письмо Анне Ахматовой из Одессы. Вот его текст:
Писем Анне Ахматовой он написал немало, и почти каждое заканчивалось словами: «Целуй от меня Львеца», «Крепко целую тебя, маму и Леву», «Целую тебя и Левика». Особенно много писем он присылал с фронта. Они приходили с почтовым штемпелем — «Гвардейский запасной. Для пакетов». И опять в конце каждого письма: «Целую тебя, моя дорогая Аничка, а также маму, Леву и всех». В письме от 6 июля 1915 года, рассказывая о боях с неприятелем, «австрийцами, которые отвратительно стреляют», Гумилев опять пишет: «Целуй Львенка, я о нем часто вспоминаю и очень люблю».
Известный поэт, фотограф С. Городецкий сохранил снимок Анны Ахматовой с музеем Николаем Гумилевым в военной форме и с Георгиевским крестом на груди и сыном Львом, сделанный в 1915 году во время побывки фронтовика-солдата в Слепнево. Этот фотоснимок сейчас часто печатают в газетах. Но никто не объясняет, что Слепнево — это имение, часть которого принадлежала матери Николая Гумилева. Сюда, в дом свекрови, Анна Ахматова приезжала вместе с Гумилевым и одна. Ведь здесь у матери Николая Степановича рос и воспитывался ее сын Левушка. Анна Ахматова считала, что Слепнево сыграло большую роль в ее судьбе.
Почему я так подробно останавливаюсь на том времени, когда в Слепнево проходили детские годы нового талантливого человека — Льва Гумилева? Потому что в детстве в человеке закладываются основы его дальнейшей жизни. И Лев Гумилев — сын талантливых поэтов — конечно, знал в детстве и стихи своих родителей, и их стремление к прекрасному…
То были годы становления его личности. И ему как бы было определено самой судьбой стать великим. Ведь яблоко от яблони недалеко падает…
Его отец, поэт Николай Гумилев, серьезно увлекался историей (об этом, к сожалению, мало пишут), он мечтал исследовать Африку, объединить все африканские племена, создать для них общий язык. На собственные средства он предпринял три путешествия в Африку. Мечтал побывать в Азии, на Дальнем Востоке… Обо всем этом он, конечно же, рассказывал сыну, призывал его больше читать книг о чужеземных странах, знать мировую литературу, языки западных и восточных стран. Его слова падали, как добрые зерна, в душу мальчика, давая всходы.
Ему было всего девять лет, когда его отца расстреляли как участника контрреволюционного заговора. Затем пало горе на его мать — ее исключили из Союза писателей СССР.
Окончив среднюю школу в Ленинграде, Лев Гумилев подает документы в университет, но его не принимают в силу дворянского происхождения. Тогда он устраивается простым рабочим-коллектором в Геологическом комитете, участвует в работе экспедиций в Прибайкалье, Таджикистане, на Дону, в Крыму. В 1934 году ему удается, наконец, поступить в Ленинградский университет, но в 1935 его впервые арестовывают, бросают на несколько месяцев в тюрьму в камеру-одиночку, затем выпускают.
Из карточки политзаключенного Л.Н. Гумилева узнаем, что в 1938 году он снова подвергается аресту. И прямо с четвертого курса университета попадает на Беломорканал, затем в Норильск, где опять работает в геологической экспедиции. Кстати, вспоминая то время, Лев Гумилев в своей книге «Конец и вновь начало» («Айрис-пресс», Москва, 2000 год) пишет:
«Вообще, на Нижней Тунгуске место было очень суровое. Тайга — зеленая тюрьма. Летом там ужас, комары, мошка; в сентябре начинаются дожди, а с октября завалы снега. Ужасно тяжело там жить. И я, чтобы облегчить свое положение, пошел добровольцем на фронт. На передовой я был солдатом, и там было гораздо легче, чем в геофизической экспедиции от Норильского комбината».
Из книги мы узнаем, что Лев Николаевич участвовал во взятии Берлина, после Великой Победы вернулся с фронта в родной Ленинград, сдал экстерном в университете все экзамены, получил диплом историка, защитил кандидатскую диссертацию, стал работать научным сотрудником в Музее этнографии. Но после злополучного постановления Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» его начали преследовать, как и его мать Анну Ахматову. И уже, как мы знаем, в ноябре 1949 года он попадает в Лефортовскую тюрьму. А через 11 месяцев его повезли в Караганду в Карлаг. Позже Гумилев вспоминал:
«Я был уже опытный каторжанин и сказал, что долбать мерзлоту не буду — пусть меня лучше убьют. Но поскольку я никого не предал, у меня в бумагах была особая отметка: только тяжелые работы».
Действительно, в карточке политзаключенного Гумилева есть запись «высокого начальства»: использовать на тяжелых работах. Но вскоре он, попав в пургу на рытье канала, заболел и его положили в больницу.
Во многих публикациях о Льве Гумилеве утверждается, что в Карлаге он завершил свой мировой шедевр — книгу «Древние тюрки». Но это неверно. В Карлаге он завершил свою первую книгу о восточных гуннах — «Хунну». Она была напечатана позже в издательстве «Востокиздат». Конечно, Гумилев в Карлаге продолжал свою работу над книгой «Древние тюрки», начатую еще в декабре 1935 года. Но окончательно завершил ее в Омске в Камышлаге. Об этом он сообщает в предисловии к книге «Конец и вновь начало»:
«Потом меня перевели в Омск, там опять положили в больницу, и я написал книгу „Древние тюрки“. Таким образом, вернулся я из заключения с двумя работами».
Из карточки политзаключенного следует, что Л.Н. Гумилев пробыл в сталинских лагерях в общей сложности около 15 лет. И, пройдя сквозь черный ад застенков органов так называемой безопасности, выжил, больше того — создал свои великолепные книги, став знаменитым ученым. Несмотря на все ужасы Гулага, унижения и оскорбления, он оставался верен своей звезде.
Сам Лев Николаевич Гумилев вспоминает о своей лагерной жизни так:
«Четырнадцать лет просидел на каторге, так что я не кабинетный ученый, а каторжный. Некоторые ученые говорят, что работают как каторжники. Нет, простите, это не каторжный труд, а вольный. Они приходят домой, пьют чай, ездят гулять, а я был за колючей проволокой. А как работал? Думать надо. А иногда мог и писать. Когда начал работу о восточных гуннах, решил, чтобы у меня не отняли рукопись, обратиться к начальству. И начальство сказало:
„Подумаем!“ А так как думать оно не умело, то спросило более высокое начальство, и то сказало: „Гуннов — можно, стихи — нельзя!“
…Мне в лагерь прислали книжки — мама, мой покойный учитель Николай Васильевич Кюнер. Когда вышла книга переводов китайских хроник, где собраны сведения о народах, обитавших в Средней Азии в древнейшие времена, я их проштудировал и знал почти на память. Мама прислала книгу Киселева „Древняя история Южной Сибири“, потом „Древнетюркские надписи“, естественно, я их прочел по-русски и по-тюркски. Конспектировать у меня, конечно, возможности не было, но сидеть возле костра на закромке канавы, болтая ногами и разговаривая с казахами, татарами, узбеками, учить их язык, — такая возможность была…»
Его мать, Анна Андреевна Ахматова, как могла, помогала сыну, поддерживала его морально и материально.
Известен такой факт. Как-то Ахматова стояла в длинной очереди к тюремному окошку, чтобы передать сыну теплые вещи и продукты. Какая-то женщина с синими губами спросила ее:
— Говорят, Вы стихи пишете? А вот об этом Вы могли бы написать?
Ахматова, не задумываясь, громко ответила:
— Напишу.
И она, действительно, написала стихи о своей боли, поруганной материнской любви к сыну, несправедливо осужденному в годы сталинизма.
Окрыленный поддержкой матери, Лев Николаевич Гумилев продолжает свой научный поиск в Карлаге. Его поддерживают в этом замечательный предшественник, друг Г.Е. Грум-Гржимайло, прославивший историю народов Центральной Азии, его наставник Н.В. Кюнер, А.Ю. Якубовский, академик В.В. Струве, помогавшие ему в тяжелые лагерные годы.
Когда книга «Древние тюрки» вышла в свет, в своем предисловии «от автора» Лев Николаевич Гумилев выразил благодарность своему учителю М.И. Артамонову, профессорам С.Л. Тихвинскому и СВ. Каланину, рекомендовавшим книгу для печати, а также своим друзьям Л.А. Вознесенскому и Д.Е. Алчибаю, отмерившим вместе с ним заключение в лагерях Караганды и Норильска.
О Карлаге у Льва Николаевича остались самые тягостные впечатления. Он трудился в поселке Шерубай-Нура (ныне город Абай) на разработке богатого угольного месторождения, разных стройках Караганды, был истопником, топографом…
Солагерник Гумилева по абайской отсидке, узник Карлага, бывший телохранитель посла Франции в Китае Николай Иванович Мисливец, которого я разыскал в Караганде, мне рассказывал:
— Вел себя Лев Николаевич Гумилев на стройках города Абая (тогда поселок Шерубай-Нура) мужественно и отважно, всегда выполнял норму на кладке кирпича, штукатурки. Да и в бараке он никогда не нарушал режим, все свободное время отдавая чтению книг. Однажды пьяные уголовники решили устроить еврейский погром. Они посчитали Гумилева за еврея, ибо он сильно картавил. И вот погромщики толпой двинулись на Льва Николаевича, впереди шел уголовник огромного роста с топором в руке. Гумилев не испугался, сам соскочил с нар и сразу выбил топор из рук опешившего бандита, повалил его на пол, закричав: «Вызовите охрану!». Конвой прибыл вовремя, политзаключенные ликовали: всех уголовников отправили в изолятор.
Будучи чистокровным славянином, Лев Николаевич Гумилев охотно дружил с евреями, поддерживая их, а они его. Известна его дружба в Ленинграде с литературоведом Эммой Герштейн. Она не изменила этой дружбе даже тогда, когда Гумилев попал в Карлаг, посылала ему письма, бандероли. Больше того — она сохранила написанную в Карлаге книгу Гумилева о гуннах (хуннах), которую он сумел хитроумно переслать ей обычной почтовой посылкой (а это тридцать самодельных тетрадей!). В письме к Герштейн он признается:
«Милая, дорогая, неповторимая Эмма: то, что я Вам доверил, — лучшая часть меня, это как бы мой ребенок… Я очень хорошо понимаю, чего вам стоит такая изумительная забота о таком полусвине, как я. Поцелуйте маму.
Его очень беспокоила судьба книги, написанной в лагере, и он доверил ее Эмме Герштейн. В то же самое время в документе от 25 марта 1954 года, озаглавленном «Завещание для оперуполномоченного или следователя», он сообщал:
«Я написал „Историю хунну“ для собственного удовольствия и собственной души. В ней нет ничего антисоветского. Она написана так, как пишут книги на Сталинскую премию, только живее и, надеюсь, талантливее, чем у моих коллег-историков. Поэтому в случае моей смерти прошу рукопись не уничтожать, а отдать в рукописный отдел института востоковедения АН СССР в Ленинграде».
В его дневнике того времени читаем:
«Караганда. Холод, голод, бандеровцы, власовцы, тяжелая работа. К счастью, устроился топографом, потом истопником, потом переписывал чего-то… Друг — перс Рахим, бежавший от шаха. Учу персидский язык. Читаю в бараке лекции по истории. Привезли сына нашего ректора — Леву [2]. Очень хороший парень».
И далее:
«Расчистка снега, таскание бревен. И еще: работаю на разных стройках, кем попало. Подружился с Ханной — ирландским журналистом и востоковедом».
Но, конечно, самые душевные слова Льва Николаевича — о матери, которая ни на минуту не забывала о нем. 19 июля 1951 года он пишет ей:
«Милая мамочка! Подтверждаю получение посылки почт. № 277 и благодарю, только вперед вместо печенья посылай больше жиров и табаку: дешевле и лучше. Целую тебя».
Она присылает ему посылки с жирами и табаком. А вместе с ними стихи:
Лев Николаевич Гумилев после отбытия срока в «хрущевскую оттепель» в 1956 году был реабилитирован. Однако никакой научной работы ему не предложили. Долгое время он трудился дворником в Музее этнографии. И только в 1960 году он добивается выхода в свет книги «Хунны», а уже в следующем году защищает докторскую диссертацию на тему: «Древние тюрки (VI–VIII века)». Начинается его восхождение к славе, несмотря на полный запрет его публикаций по решению президиума Академии наук СССР. Он добивается защиты второй докторской диссертации (на соискание ученой степени доктора географических наук), становится известным ученым.
В мае 1996 года Акмолинский университет был преобразован в Евразийский университет имени Льва Николаевича Гумилева. Так закончились тернии великого ученого, так пришло к нему народное признание.
Глава двенадцатая
Обманутое поколение
Писатель Р.Ю. Махатадзе пристал ко мне: напиши о литераторах Грузии, которые отбывали свой срок в Карлаге. Кто теперь о них помнит, знает хотя бы их имена? И если расскажешь о них, то тебя грузины отблагодарят своим признанием за твой труд. Звонил мне Махатадзе почти каждый месяц и, как говорится, уговорил..
В карагандинском спецархиве Прокуратуры РК я узнал, что в Степлаге на рудниках Джезказгана отбывали наказания молодые писатели, студенты факультета философии Тбилисского университета Лев Софианиди, Гиви Магулария, Тенгиз Залдастанишвили, Отия Пачкория и другие. Они были осуждены за попытку организации контрреволюционных действий, антисоветскую агитацию и пропаганду в Грузии сроком на 25 лет с отбыванием наказания в особых лагерях СССР. Использовали их в Степлаге на открытых медных карьерах и в шахтах, а также на кирпичном заводе.
Отия Пачкория всем побратимам по тяжкому труду рассказывал, что он, изучая философию и диалектический материализм, нашел в политике Иосифа Сталина много отклонений от требований марксизма-ленинизма. Это прежде всего отрыв власти коммунистов от народа, отсутствие демократии на выборах в советы, преследования оппонентов, которых превратили во врагов народа и так далее. А самое губительное — это культ личности Сталина, необоснованное возвеличивание его дел. Конечно, говорить такое в сороковые-пятидесятые годы, после Великой Победы над фашистской Германией, было опасно и даже смертельно. Но у Отии Михайловича Пачкории (зэки его звали просто Отто) были единомышленники и даже последователи. К ним как раз относился его друг, ровесник Гиви Наевич Магулария, который осмелился назвать Сталина предателем народов СССР.
Забегая вперед, скажу, что выпущенные на свободу в 1955 году молодые литераторы Грузии сделали неплохую карьеру в литературе. Отия Пачкория вступил в члены Союза писателей СССР, долгое время работал заместителем главного редактора грузинского литературного журнала «Цискари» («Заря»). Гиви Магулария тоже стал членом Союза писателей СССР. Он выпустил несколько книг о Гулаге, в том числе о Степлаге, Кенгирском восстании политических заключенных в Джезказгане. О нем хорошо написал Шота Чаташвили в журнале «Дружба народов» № 3 за 2004 год.
Мне доводилось много раз встречаться в Жезказгане с узником Степлага, писателем Юрием Васильевичем Груниным. И он мне рассказал, что почти пять лет общался с литераторами из Грузии за колючей проволокой. Они даже научили его говорить по-грузински. В свободное время, сидя на нарах, Грунин переводил стихи грузинских поэтов на русский язык. Они тепло называли его «генацвале», охотно рассказывали о том, за что получили 25 лет отсидки в лагерях. Оказывается, где-то в 1946 году, еще будучи старшеклассниками, они создали в Тбилиси подпольную организацию «Смерть — Берии». В нее входили те, чьи отцы и матери пострадали или были убиты во время сталинских репрессий бериевскими палачами. Среди членов этой организации был и поэт Булат Окуджава. Как мы знаем, его отца в тридцатые годы расстреляли, а его мать, Ашхен Налбандян, 11 июля 1939 года осудили как контрреволюционерку к пяти годам лагерей и пяти годам ссылки. Отбывала она свой срок в Карлаге. Долгое время никто не знал, где именно, в каком месте. Недавно мне прислали из Москвы воспоминания лагерной подруги Ашхен Ксении Чудиновой «Памяти невернувшихся товарищей». В них она рассказывает, что ее вместе с Ашхен привезли из Москвы на распределительный пункт Карабас, оттуда в Бурму, а затем в Батык. В Бурме на сельхозработах было занято больше тысячи заключенных. Чудинову с Ашхен включили в овощеводческую бригаду, состоящую почти полностью из политзаключенных. Отношение к ним со стороны урки-бригадира было как к собственным рабам. Он давал им самую тяжелую работу, посылал убирать пересохший горох, стручки которого, как ножи, резали руки. Издеваясь над политзаключенными, бригадир кричал: «Замывайте свои грехи троцкистские, сволочи, а то убью!» В Батыке было немного легче, но недолго. Начальника отделения Мишина, очень отзывчивого человека, вскоре самого посадили за то, что хорошо относился к политзаключенным, не издевался над ними. «Как мы выжили, известно только Богу!» Но Ашхен Степановна Налбандян, Зина Салчаник, Софья Зильгерберг, Ксения Чудинова проявили большое терпение. Они создали свою подпольную партийную группу и тем спасались… Они дождались поезда № 51, который вывез их на волю в Москву из Караганды…
Спасся во время разгрома подпольной организации «Смерть — Берии» и сын Налбандян — Булат Окуджава. Видимо, молитвы матери из казахстанских степей дошли до Бога. В момент ареста группы антисталинских молодых борцов Булата Окуджавы в Тбилиси не оказалось, он выехал на учебу в литинститут в Москву. И, благородство душ его арестованных сотоварищей, никто из них не показал на него. Мол, на занятия литературного объединения он ходил, но в политической организации «Смерть — Берии» не состоял. Особо свидетели мучили друга Булата Окуджавы — Володю Цыбулевского, но он никого из друзей не выдал. Вернулся из Степлага Цыбулевский больной, но продолжал много и упорно заниматься литературой, переводами, даже издал свой сборник стихов. Но вскоре силы покинули его — он умер от силикозной болезни. А было ему всего-навсего 47 лет! Булат не прерывал с ним дружбу до самого последнего дня, навещал его в больнице, посвятил ему стихи «На фоне Пушкина снимается семейство» и «Былое нельзя воротить…»
Среди членов организации «Смерть — Берии» было немного девушек. Молодая поэтесса Элла Маркман смело писала такие стихи:
Ее тоже отправили в Степлаг, в женскую зону. Она принимала участие в кенгирских событиях, дождалась своего желанного освобождения в 1955 году.
Элла Маркман дружила долгое время с поэтом Вадимом Поповым, который в Тбилиси был членом литературного объединения «Соломенная лампа». Там он общался и с Цыбулевским, Софианиди, Коммунэллой Маркманом, Отией Пачкорией. И на этом основании он вместе с девятью студентами Тбилисского университета попал на скамью подсудимых за недоносительство, неблагонадежность.
Вадим Попов в Джезказган прибыл одним тбилисским этапом вместе со своими друзьями, молодыми литераторами Тбилиси. Вместе с ними трудился на открытых карьерах, кирпичном заводе. И, о парадокс, даже в лагере вместе с ними ходил в гости в лабораторию к знаменитому генетику, биологу, профессору Эфроимсону, который читал им лекции по литературе, культуре и эстетике. Вадим Попов даже посвятил стихи Эфроимсону, Софианиди и Пачкории:
Они сохранили даже в тяжелых условиях особого лагеря любовь к жизни, литературе, культуре, искусству. А самое главное — свое человеческое достоинство. Узник Степлага, князь Андрей Трубецкой в книге мемуаров «Пути неисповедимые» вспоминает такой эпизод:
«К фельдшеру Тенгизу Залдастанишвили захаживал приятель и одноделец Отто Пачкория (компания нашего режимника Левы Софианиди — студенты из Тбилиси) — парень самоуверенный, нагловатый и в то же время немного кавалер. Бондарева („вольняшка“, зверствующий лагерный хирург, завотделением в лагерной больнице), закончив работу и уходя, надевала пальто. Пачкория подошел к ней со словами: „Разрешите, я вам помогу“. — „Вот когда будете на свободе, тогда и будете подавать пальто“. — „А тогда я не захочу подавать вам пальто“».
Конечно, так ответить необходимы смелость и мужество. Этими качествами обладали почти все молодые литераторы Тбилиси, сосланные в Степлаг. Сегодня о них знают в Грузии, чтят их. Их фамилии увековечили в современной «Истории Грузии» ученые М. Вачнадзе, В. Гурули и М. Бахтадзе. Кроме перечисленных мной литераторов — они назвали также студентов Тбилисского университета Шота Джиджадзе, Алеко Меладзе, Жореса (Георгия) Цинцадзе. Они тоже были узниками Степлага.
Глава тринадцатая
Трубка Эйхлера
Он любил попыхивать трубкой, как Шерлок Холмс. И хотя его легкие уже немного посвистывали, ссыльный редактор «Детгиза» Генрих Эйхлер не расставался со своей «любимицей» до последних дней жизни. Ведь эту трубку ему подарил сам генерал Лукач, а проще — знаменитый советский писатель Матэ Залка, который сражался в окопах Испании на стороне свободолюбивого народа…
В холодные зимние вечера в ссылке под Осакаровкой трубка Лукача согревала опального Эйхлера в сырых землянках, обдавая ноздри теплым, приятным, совсем не удушливым дымом… В Караганде Генрих никак не мог сосредоточиться на мыслях, никогда не начинал писать, пока не загорится божественный огонь в курительной трубке.
О, как это было давно — Москва, «Детгиз», взволнованный рассказ Матэ Залки о том, как красноармейцы отбивали эшелон с золотом республики у белых… Он обещал тогда Эйхлеру написать повесть для детей об этом. Не написал. Не успел. Погиб в бою за свободу Испании. А вот незабвенная Лариса Рейснер, дорогая Лара, с первого дня знакомства пронзившая его сердце ангельским взглядом своих красивых умных глаз, успела написать обещанную ему повесть «Фронт», но, к сожалению, ей не довелось увидеть свою книгу отпечатанной. Повесть была издана только через шесть лет после ее кончины, в 1932 году, в издательстве «Молодая Гвардия». Редактором этой книги, конечно же, был Генрих Эйхлер, боевой и сердечный товарищ Ларисы Рейснер.
Ее знали и в Москве, и в Питере, на Волге и на Днепре, на берегах Каспийского и Черного морей. О ней слагали легенды, ибо она была первой женщиной-комиссаром, которая, не боясь похабщины, грубых приставаний, матерщины и водочного перегара матросов, пошла работать с ними в самые темные низы, в самые грязные трюмы и кубрики, чтобы поддержать в «матросне» дыхание революции, великую веру в ее победу.
В те времена женщина в бескозырке — это абсурд, это нонсенс! Но, несмотря на неуважительное к ней отношение, Лариса добилась многого, посеяв в душах людей, ее окружающих, любовь к Октябрю, Ленину и будущему России. В этом ей помогал влюбленный в нее Генрих Эйхлер, красногвардеец отряда балтийских моряков, штурмовавший в 1917-м Зимний дворец, а затем попавший в составе этого отряда на Волжскую военную флотилию, которой командовал большевик ленинской гвардии Федор Федорович Раскольников.
Эйхлер постоянно ухаживал за Ларисой Рейснер, он был ее ангелом-телохранителем. Вместе они участвовали в знаменитой операции по спасению 432 красногвардейцев, попавших в плавучую тюрьму белого адмирала Старка. Это Генрих Эйхлер спустил лестницу в темный трюм баржи и крикнул вниз матросам во всю мощь своего голоса:
— Выходите, товарищи! Да здравствует свобода!
Тогда он удостоился первого поцелуя Ларисы Рейснер. И с тех пор она пускала его в свою маленькую каюту, полную гроздей алой рябины и книг. Не кто иной, как Лариса Рейснер, приобщила его к чтению, и однажды он поставил своеобразный рекорд — прочитал за один месяц около ста книг. Правда, позже, когда Эйхлер станет редактором «Детгиза», он осилит за месяц и более двухсот книг. А в дневнике Генриха, который найду в его архиве, я встречу такую запись:
«Прочитал за последние полтора месяца 276 книг [3] да еще с выписками… Скука страшная! Ни одной свежей мысли, свежего штриха. Создается впечатление, что пишут иной раз не потому, что чувствуют необходимость, а в порядке выполнения договорных обязательств. Получается фальшиво, скверно».
Он был строгим редактором, и потому в потоке рукописей, приходящих в «Детгиз», умел выбрать талантливые, самобытные. Он дал зеленую улицу первым книгам Константина Паустовского, Александра Беляева, Корнея Чуковского, Самуила Маршака, Юрия Тынянова, Петра Гаврилова, Елены Благининой, Рувима Фраермана… Всех не перечесть! Не зря Константин Паустовский в своей «Книге скитаний» написал об Эйхлере:
«Его хорошо помнят все так называемые детские писатели старшего поколения. Он всем им сделал много добра».
В архиве Эйхлера как раз я нашел немало писем писателей, в которых они благодарили милого Генриха за поддержку, творческое сотрудничество, разумное редактирование. Большинство этих писем приходило по ссыльному адресу Эйхлера в гиблые места под Осакаровку, а затем в Караганду, куда он попал по милости власть предержащих сталинистов.
Изучая жизнь и творчество Эйхлера, листая его дневники и блокноты, я обратил внимание на одну маленькую деталь: нигде он не восхвалял Сталина, нигде не упоминал его имени. В книге Ларисы Рейснер «Фронт» речь идет, в основном, о событиях 1918–1919 годов на Волге. Как раз в это время там «героически» действовал, согласно версии краткой биографии И.В.Сталина, «полководец революции». Но в книге Рейснер восхваляются подвиги на Волжском фронте совершенно других личностей, имя Сталина она ни разу не упоминает. Зато с особым чувством любви и уважения она пишет о Раскольникове, которого матросы буквально носили на руках.
Казалось бы, Эйхлер как редактор обязан был внести в книгу Рейснер имя Сталина хотя бы для того, чтобы избежать нападок сталинских цензоров от литературы. Но он этого не делает, в душе осуждая возрождение тоталитаризма в стране красных.
Его идеал революционера до мозга костей — Раскольников, в которого влюбилась Лариса Рейснер. Эйхлер ревновал, завидовал сопернику, но в силу идейных убеждений признавал за ним право на любовь Ларисы. Он называл Раскольникова большим кораблем, предвещая ему большое плавание. И не ошибся — за героическую боевую работу по командованию Волжско-Каспийской флотилией, разгромившей белогвардейской флот Каспийского моря, Раскольников был дважды награжден орденом Красного Знамени.
В своей комнате Эйхлер всегда хранил на видном месте фотографию, на которой были запечатлены полпред в Афганистане Ф.Ф. Раскольников и Лариса Рейснер среди сотрудников советского посольства. Этот снимок ему подарила Лара где-то в 1924 году, когда она с Раскольниковым вернулась из Афганистана. Тогда Федор Федорович первым из советских дипломатов был отмечен орденом иностранного государства.
В 1924 году Раскольникова назначают главным редактором журналов «Молодая Гвардия» и «Красная новь». Лариса Рейснер и Эйхлер становятся его первыми помощниками и вдохновителями. По их совету Раскольников пишет книгу воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году», мемуарные очерки «Рассказы мичмана Ильина»… Казалось, их тройственному союзу жить и торжествовать на радость тысячам читателей! Но вскоре Раскольникова посылают полпредом СССР в Эстонию, затем в Данию, Болгарию. Чаша яда Сталина, предназначенная для верных ленинцев — ветеранов партии, его благополучно минует. Но до поры до времени… В 1937 году Сталин, расправившись с «врагами народа» внутри страны, поворачивает свой лик в сторону тех, кто работал за рубежом. Оказывается, живы еще дипломаты-поклонники Зиновьева, Бухарина, Каменева, Троцкого… Их необходимо вызвать в Москву якобы для повышения, а на самом деле — довести их до отчаянного понижения, унижения и, наконец, уничтожения. Первыми бесследно исчезли в кровавых катакомбах НКВД дипломаты Антонов-Овсеенко, Лев Карахан, вызванные якобы для повышения, вручения генеральских погон. За ними должны были последовать Рейсе, Кривицкий, Орлов… Но они не пожелали разделить злую участь Антонова-Овсеенко, Карахана, и скрылись за рубежом, затерявшись в толпах белоэмигрантов под псевдонимами.
Почувствовал роковую опасность и посол в Болгарии Федор Раскольников. Он случайно нашел свою книгу «Кронштадт и Питер в 1917 году» в списке запрещенных и понял, что стал крамольным писателем, ибо обошел великую роль Сталина в создании партии, не окрестил его вдохновителем и организатором победы Великой Октябрьской Социалистической революции, сподвижником Ленина, руководителем всем делом подготовки восстания. За правду тоже надо платить! И сталинская пуля, выпущенная из Кремля, может остановить его сердце, и тогда он не сможет высказать всю свою ненависть к сталинизму, мучителю всех народов СССР Джугашвили. И когда Раскольникова вызывают в Москву из Софии, якобы для переговоров о новом назначении в Мексику или Чехословакию, то он уже точно знает, что это западня для него и его печальный конец. И он делает «ход конем» — выезжает из Софии в Москву на поезде, но в пути соскакивает на ближайшей станции и едет в Париж. 12 октября 1938 года его тревожит консульство СССР во Франции, мол, вас вызывает Сталин, «никаких политических претензий нет», по приезде в Москву вам «ничего не угрожает». Раскольников еще на что-то надеется, он вспоминает трепет губ Ларисы Рейснер, ее горячее дыхание и объятия в ночном парке имени Горького… Но тут же одергивает себя: Ларисы давно нет, ее смерть загадочна, покрыта какой-то неразгаданной до сих пор тайной. Зачем же ему возвращаться туда, где его давно покинули любовь, признание и нежный запах красивых кудрей любимой женщины? Он тяжело тянется к пистолету и вдруг не выдерживает — резко отталкивает его от себя. Пистолет громко падает на деревянный пол гостиницы.
В ту ночь Раскольникову открываются новые шлюзы видения мира, смысла жить и бороться. И он пишет «Открытое письмо Сталину», в котором с презрением и большой душевной ненавистью развенчивает культ личности вождя всех народов, выступает в защиту невинно пострадавших видных деятелей партии и советского государства, против клеветы на них. Наконец, 26 июля 1939 года он публикует в прессе за рубежом открытое заявление «Как меня сделали „врагом народа“», в котором обвиняет Сталина в убийствах Карахана, Антонова-Овсеенко и других верных ленинцев. Там были такие строчки:
«Над порталом собора Парижской Богоматери, среди других скульптурных изображений, возвышается статуя Святого Дениса, который смиренно несет собственную голову. Но я предпочитаю жить на хлебе и воде на свободе, чем безвинно томиться и погибнуть в тюрьме, не имея возможности оправдаться в возводимых чудовищных обвинениях».
И далее:
«Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список ваших преступлений. Бесконечен список имен ваших жертв. Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов».
Это письмо Раскольникова в 1939 году было опубликовано в газетах Парижа. Сталин не мог простить дипломату такой «оплошности». Раскольников был заочно исключен из партии, заочно осужден как враг народа к смертной казни. В том же году агенты НКВД убили Федора Федоровича в Ницце, выбросив его из окна гостиницы на мостовую.
Мог ли знать об этом Эйхлер? Конечно! Слухи из-за рубежа в то время быстро доходили в писательскую среду, наиболее прогрессивную часть народа. И Эйхлер в любой час, в любую минуту ожидал, что его арестуют за связь с врагом народа Ф.Ф. Раскольниковым, а там…
Чувство страха перед будущим тогда не покидало многих писателей. Ибо из их рядов неожиданно по ночам исчезали самые-самые, те, кто осмеливался выступить против линии Сталина и его подручных. Так, еще в 1933 году был арестован муж детской поэтессы Елены Благининой — поэт Георгий Оболдуев — за антисоветскую пропаганду, осужден на 3 года с высылкой в Карелию. В те годы Эйхлер часто наведывает Благинину, утешает ее, как может. Он помогает ей советами по созданию поэтических книг «Осень», «Садко», «Вот какая мама».
Но Сталин всемогущ, всеяден. В 1941 году дошла очередь и до Эйхлера, его высылают из Москвы в Казахстан как немца. Уезжает с ним и его супруга — вечно верная ему Нина Федоровна Ходня. Эйхлер рвется в Москву, но не тут-то было! И тогда в его защиту один за другим встают писатели России. И первым, кто поддерживает его, поднимает голос за него, была его любовь, вера и надежда Елена Благинина.
Да, она была для него ангелом добрых дел! Судя по их переписке, Елена заказывала для Эйхлера в Лавке писателей литературные новинки, книги, журналы, приобретала их и высылала ему в Казахстан. Она сообщала Генриху Леопольдовичу обо всех литературных событиях в Москве, выставках картин, премьерах спектаклей и кино. В письмах она называет его «родной Генрих», «мой дорогой друг», «милый».
Но если бездействовать, то трава забвения будет расти не по дням, а по часам. И она немало порогов оббила у Тихоновых, Михалковых с просьбами вернуть Эйхлера в Москву. Но увы… Трава забвения продолжала расти. Она даже стихи перестала писать. И сообщает ему:
«Нельзя в таком свинстве обретать, писать стихи».
Чтобы морально поддержать Эйхлера, она рассказывает ему о возвращении Николая Заболоцкого из Караганды в Москву, о том, что он перевел на литературный язык «Слово о полку Игореве». И не унывает!
Долгая творческая дружба связывала Эйхлера с Кукрыниксами. Причем, она продолжалась и тогда, когда Эйхлера сослали в Казахстан в холодную и никчемную ссылку под Осакаровку в поселок № 5. В архиве Генриха Леопольдовича сохранилось письмо известного художника Михаила Васильевича Куприянова, написанное им 24 августа 1942 года. В первых строках он рассказывает о своих творческих радостях — выходе нескольких книжек («Уроки истории» в «Гослитиздате», «Блиц-фрицы» в «Детгизе»). Затем сообщает:
«Сегодня у нас очень радостный день — в сегодняшнем номере „Правды“ описаны подвиги нашего танка „Беспощадный“. Я вам писал о том, что Сталинскую премию мы вместе с Маршаком, Михалковым, Тихоновым и Гусевым отдали на покупку тяжелого танка „КБ“, и вот он теперь отличился — порубал массу всякой техники и фрицев. Это так приятно было услышать. Я был сегодня весь день как безумный от этой огромной радости. Если достанете — прочитайте. Главное, всех ребят из экипажа мы знаем, провожали их на фронт, ребята замечательные — один к одному. „Правда“ от 24 августа, на 2 странице».
В письме Михаил Куприянов находит добрые слова утешения Эйхлеру:
«Часто вспоминаю хорошие наши вечера, а сейчас все раскиданы в разные стороны, но я все-таки твердо верю, что скоро опять будем все вместе и опять соберемся и хорошо поговорим… Крепко вас целую.
Поделиться книгой: