СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ 2

XI

Шагая очень быстрой походкой, Герберт Ферган не потратил и десяти минут на то, чтобы взобраться на холм Цапли.

Он постучал тремя поспешными ударами в дверь виллы.

— Хэ! — тотчас ответили из-за двери.

Мусмэ открыла дверь и преклонилась перед другом хозяина. Обычный посетитель дома, Ферган погладил служанку по свежей и круглой щечке и прошел дальше.

Гостиная в стиле Людовика XV была залита вечерним солнцем. На обоях «помпадур» краснели косые лучи.

— Good evening, — сказал Ферган.

Маркиза Иорисака, полулежавшая в глубоком кресле, быстро привстала.

— Good evening, — сказала она. — Вы одни? Маркиз покинул вас? — Она говорила по-английски столь же свободно, как и по-французски.

— Маркизу пришлось поспешить к губернатору, не знаю по какому поводу. Он не сможет вернуться раньше, чем через час.

— А!

Она улыбнулась несколько искусственной улыбкой. Он приблизился к ней и просто, привычным движением обнял ее и поцеловал в губы.

— Митсу, дорогая детка!

Она отдавалась ему, скорее покорная, чем влюбленная. Она возвратила ему поцелуй, стараясь вернуть его с той же страстностью.

Ферган поднял ее и, сев, посадил ее к себе на колени:

— Что вы делали за весь сегодняшний день?

— Ничего… Я ждала вас… Я не надеялась увидеть вас одного, сегодня вечером…

Он наклонился над ней и снова поцеловал ее:

— Вы очаровательная крошка… Кого вы видели сегодня?

— Никого… Художника.

— Художника? Я уверен, что он ухаживает за вами.

— Ни капельки!

— Ни капельки? Совсем невероятно! Все французы ухаживают за всеми женщинами.

— Но он слишком стар!

— Он говорит это, но это кокетство.

— Он слишком стар и к тому же влюблен в другую… вы ведь знаете! В эту американку — мистрис Хоклей.

— Знаю. Нет, он не влюблен, он раб. Он ненавидит ее куда больше, чем любит. Но она овладела им… Он француз… Она прекрасна и очень порочна…

— Очень порочна?..

— Да… О, о! Да это вас интересует?

Он почувствовал, как задрожала в его руке маленькая лапка. Но, может быть, это ему только показалось. Нежный голосок говорил совершенно спокойным тоном:

— Это меня не интересует. Но вы знаете ее, эту мистрис Хоклей?

— По слухам, да. Все ее знают по слухам.

— Я хочу сказать: были ли вы ей представлены?

— Нет.

— Тогда вы будете ей представлены.

— Как?

— Она будет здесь. Я обещала пригласить ее.

— Она напросилась к вам?

— Нет, я сама захотела.

— Помилуй Боже! Зачем же?

Она подумала, прежде чем ответить.

— Чтобы доставить удовольствие художнику. А также потому, что маркиз желает, чтобы я принимала много европейских дам.

Он засмеялся и опять поцеловал ее.

— Послушная малютка!..

Он ласкал прекрасные черные волосы, упруго и мягко поддававшиеся под нежным прикосновением пальцев.

— Если бы вы сохранили неудобную прическу мусмэ, я был бы лишен удовольствия прикасаться к вашим волосам. Эта прическа много удобнее…

Она взглянула на него сквозь длинные щелки полузакрытых век.

— Это сделано нарочно.

Он становился смелее. Его рот жадно прижимался к ее послушным устам, и руки его расстегивали корсаж, ища теплую наготу грудей.

— Митсу, Митсу!.. Чудесные, маленькие медовые соты!

Она не сопротивлялась. Но ее неподвижные руки повисли вдоль тела и не обнимали плечи и шею любовника.

— Отпустите меня, оставьте теперь! Герберт, прошу вас! Оставьте меня и сядьте здесь, будьте умником! Да, умником!.. Я вам немножко поиграю на рояли…

Она открыла рояль и стала рыться в нотах:

— Я хочу спеть вам песенку… французскую песенку, совсем новую. Послушайте как следует ее слова…

Она сделала несколько вступительных аккордов. Ее руки касались клавиатуры с необычайной ловкостью. Она запела, аккомпанируя себе уверенно, с экспрессией. Ее тонкое сопрано придавало странной мелодии какую-то таинственность и нереальность:

— Он сказал мне: «Мне снилось сегодня, Будто косы твои опутали шею мою, Как черное ожерелье, обнимали они мою шею И спускались на грудь мне. Я ласкал их, и они нас соединили, И, прильнув устами к устам, Мы были, как два лавровых дерева, Растущих из одного корня…» Он умолк, положил мне руки на плечи  И поглядел на меня так нежно, Что, в трепете, я опустила глаза…

Он слушал ее внимательно.

— Это очень красиво, — сказал он вежливо.

Подобно всем англичанам, он очень мало смыслил в музыке.

— Это очень красиво, — повторил он. — Вы играете прекрасно.

Она молчала, ее руки еще покоились на клавишах. Он счел нужным проявить любопытство:

— Кто это сочинил?

И со значением повторил имена названных ею поэта и композитора:

— Господин Луис!.. Господин Дебюсси!.. О, это, право, замечательная вещь!..

Он поднялся. Он наклонился над ней, чтобы поцеловать ее янтарный затылок.

— Вы превосходная музыкантша!

Она засмеялась, скромно и недоверчиво:

— Я очень посредственная ученица. Боюсь, что вам не доставило никакого удовольствия слушать меня.

Он протестовал:

— Я получил большое удовольствие. И я желал бы, чтобы вы спели другую песню.

Она заставила себя упрашивать. Он настаивал.

— Да, другую песню; и на этот раз японскую…

Она вздрогнула слегка. И не сразу ответила:

— У меня нет японских нот. Да и нельзя на рояли — японскую песню…

Он улыбнулся:

— Возьмите ваш «кото».

Она открыла на него удивленные глаза:

— Здесь нет «кото».

Он перестал улыбаться. Он был англичанин, мало склонный к мечтательности. Но многовековая культура утоньшила его породу. И, проходя мимо необычных зрелищ жизни, он не мог не замечать их величия или тайны.

Она сказала: «Здесь нет «кото». «Кото» — это род арфы, очень старинной и почтенной, игра на которой составляла привилегию благородных японских дам и куртизанок высокого ранга. Маркиза Иорисака обучалась, конечно, игре на «кото» с раннего детства. Но пришли времена новшеств. И «здесь не было больше «кото»…

Герберт Ферган, отогнав недолгую задумчивость, еще раз поцеловал шею своей любовницы.

— Митсу, дорогое дитя мое, спойте все-таки, прошу вас.

Она согласилась.

— Я спою. Хотите вы… старинную «танку». Вы знаете, что такое «танка»? Это старинный род стихотворений в пять стихов, которыми обменивались в былые времена принцы и принцессы при дворе микадо или шогуна. Я заучила ее, когда еще была ребенком. И мне захотелось перевести ее на английский язык.

Ее пальцы пробежали по клавишам, вызывая грустную и странную гармонию. Но она не торопилась петь. Казалось, что она колеблется. И чтобы вызвать ее из этой нерешительности, Ферган еще раз прильнул губами к теплой, покрытой пушком, шее…

Тогда нежный голос заговорил медленно:

Время цветущих сакур Еще не прошло. Но цветы упадут и развеются, В то время, как любовь тех, Кто глядит на них, Достигнет расцвета страсти…

Певица закончила и застыла в неподвижности. Герберт Ферган, стоявший рядом с ней, собирался поблагодарить ее поцелуем…

В это мгновение кто-то заговорил в глубине гостиной:

— Митсуко, почему вы поете эти глупые песенки?

Герберт Ферган выпрямился. Его виски стали влажными.

Маркиз Иорисака вошел незаметно.

Видел ли он? И что он видел?

Он ничего не видел, это было ясно. Потому что он заговорил совершенно спокойно:

— Митсуко, вы не обедаете с нами сегодня?

Она поднялась. Она ответила, опустив глаза в землю:

— Я очень устала. Я желала бы, если это вам не будет неприятно, пообедать у себя…

— Как хотите…

Она вышла. Дверь беззвучно скользнула в своих пазах. Герберт Ферган, тяжело дыша, провел рукой по лбу.

Дружески и вкрадчиво Иорисака приблизился и облокотился на рояль.