Гнев Цезаря

– Ничего не поделаешь, обстоятельства складывались таким образом, что не оставляли нам выбора…

– Не надо скромничать, барон фон Шмидт, – сталью зазвенел гортанный баритон обер-диверсанта. – Признайтесь, что специально заложили эту «глубинную мину» под изжившую себя европейскую цивилизацию, и в мире о вас заговорят как о внебрачном сыне князя Талейрана.

– Я всего лишь выполнял приказ фельдмаршала Роммеля: во что бы то ни стало вывезти сокровища из Северной Африки, чтобы они достались будущим поколениям германцев. Все, что происходило потом у берегов Корсики, определялось рулеткой войны.

– «Рулеткой войны», говорите, барон. Прекрасно сказано. Однако замечу, что списывать дальнейшую судьбу сокровищ на рулетку войны нам уже никто не позволит.

– Страсти накаляются, это уже чувствуется.

– Они пока еще только формируются, эти страсти, но для вас важно запомнить одно, – придал жесткости своему голосу обер-диверсант, – сокровища фельдмаршала предназначены для той части элиты СС, что сумеет уцелеть в «миротворческой мясорубке», которую в скором будущем устроит нам вся эта свора победителей.

– Но в чреве этой мясорубки от меня уже мало что будет зависеть. Если только не окажусь в нем одним из первых.

– Именно поэтому от вас требуется одно: скрыться, затаится и постоянно помнить, что жизнь ваша оценивается теперь на вес золота… Роммеля. И не вздумайте пускать себе пулю в лоб! – пророкотал Скорцени, странным образом переходя со своего вибрирующего баритона на зычный камнедробильный бас. – Из могилы извлеку и тогда уже пристрелю окончательно.

«Улыбка Квазимодо», которую личный агент фюрера по особо важным делам попытался изобразить на своем холодном, изуродованном шрамами лице, должна была заверить оберштурмбаннфюрера, что, несмотря ни на что, умение шутить «самый страшный человек Европы», как писали о нем впечатлительные французы, все еще сохранил. Если только находились люди, по-прежнему способные оценивать его «диверсионные», в подвалах СД отшлифованные шуточки.

…Отрешаясь от нерадостных воспоминаний, барон признал, что таких подводных пловцов, как Умберто Сантароне, к поискам сокровищ в любом случае привлекать придется. Однако же понимал и то, что обсуждать с корвет-капитаном план поисковой операции пока что рано. В том числе и в целях собственной безопасности. И был поражен, когда вдруг услышал:

– Не сомневаюсь, что с трудом вырвавшемуся из ловушки американского правосудия Скорцени куда престижнее будет заниматься поисками хранящихся у берегов Корсики сокровищ «фельдмаршала пустыни», чем поисками стоянки у берегов Крыма линкора «Джулио Чезаре». Но все же само участие Отто, пусть даже символическое, в этой операции сразу же придало бы уверенности всем ее участникам.

– Все эти устаревшие ржавые линкоры, конечно же, дерь-мо, – проворчал барон. – Однако не забывайте, что Скорцени, как и ваш Черный Князь, – профессионал, для которого престиж диверсионного ремесла имеет свою, особую ценность.

– Пожалуй, вы правы, барон. Помню, с какой гордой яростью уходили на задания наши пилоты управляемых торпед. Понимали, что идут на верную смерть, но… как же воинственно они держались!..

8

Январь 1949 года. Албания.

Борт крейсера «Краснодон»

Поняв, что албанец пытается провоцировать его на разговор о каком-то именитом фашисте, Ставинский вновь болезненно, словно при печеночной колике, поморщился, нахмурил брови и лишь после заминки, в которую Гайдуку по чину не положено было вторгаться, проворчал:

– Боргезе, говорите? Тот самый, со своими «людьми-торпедами»? Что-то вроде «итальянского Отто Скорцени»?

– Мы достаточно хорошо осведомлены об этом морском диверсанте, – тотчас же попытался укрепить реноме адмирала-знатока подполковник.

– Ну, уж вам, господин подполковник, это по службе положено, – согласился с Гайдуком командующий Влёрской военно-морской базой. – Все же самый грозный диверсант Второй мировой войны.

Но даже это сомнительное признание его информированности не помешало флотскому чекисту тут же произнести:

– Бог с ним, со Скорцени, меня сейчас больше интересует Боргезе. Это правда, что в войну князь какое-то время служил в Крыму, в Севастополе?

– Что касается службы самого князя, – утверждать не стану. Но что там находилось подразделение итальянских боевых пловцов – факт. Об этом открыто писали римские газеты, командование бравировало своим «крымским вторжением». Дело в том, что боевые пловцы Боргезе прославились атаками на английские конвои и базы; их, не раскрывая до поры до времени имен, прославляли как национальных героев. В том числе и за подвиги на Черном море.

– Что-то не припоминаю ни одного их подвига, – отрубил адмирал, вопросительно взглянув при этом на подполковника.

– Возможно, кое-что за ними все же числилось, – пожал тот плечами. – Знать бы, что именно?

– Словом, не исключено, – продолжил свой рассказ командующий базой, – что Черный Князь, который в это время действительно занимался подготовкой морских диверсантов на своей базе в Италии, тоже побывал в Крыму. С инспекционной поездкой, естественно, для поддержания духа. Наверное, ваша разведка слишком мало знала, а пресса – слишком мало писала о морских диверсантах и вояжах Боргезе.

– Припоминаю, на Каспии ходил кое-какой слушок, – неуверенно как-то парировал контр-адмирал. – В том духе, что нужно усиливать антидиверсионную бдительность на флоте и в береговых подразделениях. Дескать, противник развернул подготовку диверсантов в Крыму и на Дунае, а значит, следует ожидать высадки десантов. Однако слухов было много, а дел и без итальянских пловцов хватало. Тем более что самих итальянцев как вояк никто всерьез не воспринимал. Особенно после битвы под Сталинградом.

Албанец не догадывался, что всю войну Ставинский «отсиживался» далеко от линии фронта, в штабе Каспийской флотилии, поэтому о том, что происходило на Черном море и в Крыму, имел такое же представление, как всякий гражданский, внимательно следивший за событиями в том регионе по сообщениям в прессе.

– Кое-какой информацией о школе боевых пловцов Боргезе мы теперь уже обладаем, – вступился за честь разведки подполковник. – Но если вы, господин капитан, поделитесь своими… ну, так сказать, сведениями или хотя бы впечатлениями…

– У нас еще будет возможность пообщаться… – как-то слишком уж поспешно отреагировал Карганов. – А после Сталинградской битвы – да… Для дуче «разгром на Волге», как называли это сражение итальянцы, да и албанцы – тоже, стал погребальным звоном. Мне же она помнится еще и тем, что накануне Сталинграда вместе с группой подпольщиков, действовавших во Влёре, я ушел в партизанский отряд, в горы.

– И как долго продержались там?

– Окончание войны моя бригада встретила уже на севере страны, в Северо-Албанских Альпах, на границе с Черногорией. Причем замечу, что сражались мы здесь, на берегах Дрины[16], не хуже, чем вы на своей Волге.

– Что весьма предположительно, – едва слышно проворчал командир конвоя.

– На нашей с вами Волге, – вежливо улыбнулся подполковник, не столько напоминая албанскому морскому офицеру о его этнических корнях, сколько сглаживая некорректность контр-адмирала.

– Вынужден признать, что время от времени я вспоминаю об этом, – мечтательно запрокинул голову Черногорский Бонапарт.

– Теперь получается, что народы всех стран сражались с фашистами долго и отчаянно… Правда, в таком случае непонятно, почему основные силы германцев приходилось перемалывать именно нам, в России, – скептически проворчал контр-адмирал, вновь направляя бинокль в сторону проходившей мимо английской эскадры.

И подполковник почувствовал: Ставинскому очень не хотелось бы, чтобы албанец поинтересовался его собственными фронтовыми подвигами. Он уже был предупрежден своими коллегами: если не желаешь нажить себе в лице контр-адмирала врага, старайся как можно реже заводить в его присутствии разговор о морских сражениях на Черном море и вообще о былых боях. Только вспомнив об этом напутствии, Гайдук обронил:

– Насколько нам известно, князь Боргезе все еще пребывает в тюрьме, кажется, на одном из итальянских островков, но под усиленной охраной англичан.

– А вот это уже – восторженный факт английской пропаганды. Многим хотелось бы, чтобы Черный Князь никогда больше не увидел свободы.

– …В то время как его кумир Отто Скорцени уже на свободе и даже осмеливается посещать Италию.

Подтекст этого замечания Карганов уловил, однако не стушевался. Яростный приверженец диверсионного таланта Боргезе, он решил отстаивать его до конца.

– Где бы он ни сидел и кто бы его ни охранял, Черный Князь, этот истинный моряк, будет оставаться за решеткой лишь до тех пор, пока сам этого пожелает. – В голосе албанского капитана вдруг явственно послышались нотки гордости за своего итальянского коллегу, которому, возможно, стремился подражать.

– Что весьма предположительно, – не изменил своей манере общения адмирал.

– Вы сказали «пока сам пожелает»? – ухватился за важную для себя нить разговора контрразведчик. – Конкретизируйте мысль, если это возможно.

– Да все очень просто. Боргезе решил раз и навсегда, причем самым законным образом, перевернуть военную, точнее, «муссолинистскую», страницу своей биографии. Чтобы затем окончательно легализоваться и вернуться на флот, к своим боевым пловцам, к флотилии Decima MAS.

– У наших зэков это называется: «На свободу с чистой совестью», – расплылся в улыбке Гайдук.

– Может, и так. Важно другое: по моим сведениям, он уже якобы заявил, что если бы находился на свободе, то вместо линкора «Джулио Чезаре» русские получили бы груду металла, да и то – лежащую на дне.

– Мы привыкли к бахвальству врагов, – чопорно заметил командир конвоя. – Немцы вон как пыжились, а чем это завершилось – вам известно.

– Следует признать, что подобные высказывания Боргезе в самом деле смахивают на бахвальство. Но два дня назад в прессе появилось еще одно его заявление. Черный Князь объявил, что боевые пловцы диверсионной «децимы» сумеют достать и уничтожить линкор даже на Севастопольской базе русских. Причем дал слово, буквально поклялся, что пловцы неминуемо достанут свой бывший флагман, свой «Джулио Чезаре».

– Достанут? В бухте Севастополя?! – изумился контр-адмирал такой наглости князя. – Да пусть только приблизятся к берегам Крыма! Что тоже… весьма предположительно.

– Нет-нет, это уже – не бахвальство. Боргезе, как и Скорцени, не из тех диверсантов, которые бросают слова на ветер. Каждое его «слово» – это слово аристократа.

– В том-то и дело… – окончательно портилось настроение командира конвоя. – Аристократы, мать их…

9

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»

Офицеры опустошили свои бокалы и поминально помолчали, бессловесно благодаря всех павших, а следовательно, принесших себя в жертву смерти во имя спасения тех, кому суждено было выжить.

– И все же почему вдруг вы заговорили о сокровищах Лиса Пустыни, – нарушил барон этот скорбный ритуал, – хотя наверняка знаете, что Скорцени никоим образом к ним не причастен?

– Я заговорил бы о них, даже если бы люди Скорцени и не пытались выйти через меня на бывших боевых пловцов.

– То есть они уже связывались с вами? Странно, я этого не знал. И давно это произошло? – машинально как-то спросил фон Шмидт.

– Еще в августе.

– В августе, значит… – На сей раз барон повертел ножкой бокала, даже не пытаясь оторвать ее от стола. Оберштурмбаннфюрера не могло не задеть, что к Сантароне некие «люди Скорцени» обратились значительно раньше, нежели к нему. Такое казалось непростительным, даже если речь шла об обер-диверсанте рейха. – Уточните: разговор сводился к каким-то конкретным действиям или хотя бы к планам? Или же эти люди ограничивались общими рассуждениями?..

– Можно сказать и так: пока что – общими… Однако не будем забывать, что офицеры Скорцени – не те люди, которые способны вторгаться к вам в дом для отвлеченных дискуссий. Тем более что одним из этих двоих визитеров являлся гауптштурмфюрер Родль.

– Бывший адъютант Скорцени, – кивнул фон Шмидт, стараясь не выдавать своего изумления. И тут же попытался возродить в памяти худощавое, по самой природе своей бледно-серое лицо этого офицера.

– «Наш бессмертно преданный, непотопляемый Родль», – как выразился один из заместителей Боргезе по поводу его преданности первому диверсанту рейха.

– Надеюсь, господина Родля интересовали не окрестные виноградные плантации и не виды на будущий урожай?..

– Интересовался гауптштурмфюрер, причем довольно придирчиво, только одним объектом – судьбой базы пилотов управляемых торпед.

– Вот это уже интригует!

– Речь шла о судьбе основной базы, которая располагалась в устье реки Серкио, что неподалеку от Специи, между этим городом и Пизой, точнее, рядом с Лигурийской военно-морской базой.

– Мне приходилось слышать о ней, – подбодрил своего собеседника барон. – И какова же в действительности судьба этой базы боевых пловцов?

– Как и всей Италии.

– Исчерпывающе. Или все-таки существуют некоторые нюансы?

– Она по-прежнему располагается там же, поскольку окончательно не ликвидирована. Но во время встречи у меня возник естественный вопрос: разве Родль, этот бывший офицер СС, имеет какое-то отношение к военно-морским силам, не говоря уже о морских диверсантах? Я так прямо и спросил его.

На сей раз Умберто основательно приложился к бокалу с вином и, судя по всему, на какое-то время потерял нить разговора.

– Ну, сам Родль всегда имел «какое-то отношение» и к войскам СС, и к диверсионным подразделениям, да и вообще к самой армии как таковой, – иронично заметил барон, пытаясь активизировать его воспоминания.

– Вот и гауптштурмфюрер тоже ответил весьма уклончиво. Настолько уклончиво, что его можно было бы послать к черту, если бы он не дал понять, что, собственно, базой и пловцами интересуется не он, а… Скорцени.

– Уверен: если бы к вам прибыл сам обер-диверсант рейха, он, приличия ради, все же поинтересовался бы вначале видами на урожай винограда. А вот как бы он повел себя после традиционной дани любопытству, этого не способен был бы предугадывать даже фюрер, не говоря уже о Господе. Кстати, вы говорили о двух гонцах. Кем оказался второй?

– Это была женщина, – снисходительно передернул щекой Сантароне.

– На такие встречи офицеры СД стали приходить с местными красотками? Конечно, иногда в целях глубинной конспирации…

– Какая конспирация, оберштурмбаннфюрер? Война-то давно завершилась.

– Согласен, прокол. Но тогда – ваши соображения?

– Понятия не имею, зачем эта фрау понадобилась адъютанту Скорцени во время визита.

– Ладно, спишем на удручающую недальновидность Родля. – Барон резко вздернул подбородок и, сладострастно проскребывая его ногтями, задумался. – Все же возникает вопрос: коль уж фрау побывала в вашем поместье… Она что, присутствовала при разговоре? Что вообще вы могли бы сказать о ней?

– Порой даже закрадывалось подозрение, что она чувствовала себя старшей. Если не по чину, то по должности.

– А с виду она какая?..

– Худощавая, подтянутая, волосы светло-русые, не знаю, крашеные ли. Стрижка? Стрижка короткая, под гимназистку; взгляд холодный и жесткий, тон повелительный. На лицо так себе, малоприметная… Точнее, была бы малоприметной, если бы не это ее аристократическое высокомерие.

– А не показалось ли вам, что, судя по тому, как эта красавица вела себя, а также по выправке, она тоже из СС?

Сантароне задумался, но по отсутствующему взгляду барон понял, что до сих пор подобное предположение его не посещало.

– Может быть, может быть… Правда, никогда раньше видеть эсэсовок мне не приходилось. К тому же Родль представил ее как свою «мальтийскую попутчицу». Просто попутчицу – и все, без имени, без чина или должности. Однако на мальтийку она смахивала еще меньше, чем на итальянку. Типичная германка.

– Неужели сама гауптштурмфюрер Лилия Фройнштаг объявилась?! Вот уж кого не ожидал встретить на итальянских берегах.

– Ваша старая знакомая?

– Скорее, знакомая Отто Скорцени, причем пока еще далеко не старая.

– Это меняет ситуацию, – озабоченно ухмыляясь, почесал затылок Умберто, явно размечтавшийся было по поводу иллюзий следующей встречи. Появление рядом с женщиной тени обер-диверсанта рейха сразу же уменьшало его шансы.

– Поэтому-то все прочие мужчины старались держаться от нее на пушечный выстрел, – подтвердил опасения итальянца фон Шмидт.

– Воспринимаю как дружеское предостережение.

– Поверьте, это лучше, чем услышать предостережение от самой Фройнштаг. Она – из когорты тех диверсантов, которые сначала стреляют, а потом уже решают: стоило ли удостаивать пули именно этого человека? Правда, был один офицер, к которому, как мне говорили, она относилась почти с таким же благоговением, как и к первому диверсанту рейха.

– Очевидно, кто-то из команды Скорцени?

– Естественно. Барон фон Штубер. Штурмбаннфюрер, то есть майор СС. Такой же отпетый диверсант-проходимец, как и его шеф, «человек со шрамом». Фамилию советую запомнить, не исключено, что в скором будущем придется работать с ним.

– В каком смысле… работать? Он что, из морских диверсантов?