Гнев Цезаря

– Да, в общем-то ничего особенного. Если не иметь в виду, что со времени окончания войны мне впервые пришлось услышать подобное пожелание. Даже офицеры СС не решаются предполагать, что в будущем в рейхе или, скажем, в Италии, может появиться новый фюрер.

– А почему бы и не предположить нечто подобное? Кто нам может запретить?

– Принято считать, что «эра фюреров» завершилась и что в будущем нас ждет или монархия, или… буржуазная демократия.

– Но в России по-прежнему правит фюрер, которого они называют «вождем всех времен и народов», – по-русски произнес это сугубо русское определение Сантароне. – А кто стоит во главе Испании, Китая, Югославии, наконец?..

Барон не сомневался: Умберто прекрасно понимает разницу между вождями названных им стран и фюрером рейха, в том облике, в котором его воспринимали сейчас во всем мире.

– Если бы случилось невозможное и к власти снова пришли бы те, кого коммунисты с ненавистью называют фашистами…

– Вот только следует ли подобное событие считать таким уж и «невозможным»?

– Хорошо, воспримем наше предположение как некую вводную… Кто, по-вашему, мог бы претендовать на роль фюрера, то есть дуче, новой Великой Италии? Лично я такого деятеля не вижу, вы, наверное, тоже.

– Он существует, независимо от того, видим мы его или нет.

– Но если все же не ссылаться на волю Господа, а попытаться исходить из жестких политических реалий?

– Князь Валерио Боргезе – вот за кем могли бы пойти армия, флот, а также значительная часть ветеранов из числа ныне «гражданствующих»…

– Боргезе – да, – задумчиво взвешивал шансы крестного отца итальянских боевых пловцов. – Известный диверсант…

– Причем за ним могли бы пойти не только мы, итальянцы, – утверждался в своей вере Сантароне, – но и значительная часть германцев, особенно ветеранов.

– Смелое предположение, но… Боргезе всего лишь диверсант, а не политик. С таким же успехом я мог бы назвать в качестве претендента на фюрерский жезл Отто Скорцени, куда более знаменитого в стране и во всей Европе, нежели ваш разведывательно-диверсионный князь. Но даже у грозного «человека со шрамом» в политике шансов немного.

– А вам не кажется, что «время политиков» развеялось над полями сражений минувшей войны и что теперь настало время диверсантов? В том числе и диверсантов от политики?

– Как только начинается война, так сразу же выясняется, что все политики – всего лишь окопное дерь-рьмо, – хрипловато взорвался фон Шмидт, хотя уже не раз давал себе слово не употреблять это именно в годы войны прилипшее к нему выражение – «дерьмо».

– Вот и я того же мнения.

– Но «время диверсантов от политики»?.. Вы поражаете меня своей логикой, корвет. Уверен, что Скорцени вы пришлись бы по душе.

– Считайте, – расплылся в снисходительной ухмылке Сантароне, – что только что вы назвали имя будущего фюрера Германии, оберштурмбаннфюрер СС. Того самого, взлелеянного в мечтах германцев, фюрера Четвертого рейха, о котором даже мечтать германцы решаются пока что подпольно.

Барон метнул взгляд в сторону корвет-капитана, хмыкнул и покачал головой.

– В таком случае нам останется лишь каким-то образом убедить моих приунывших соплеменников, что ломать голову над кандидатурой на лавры духовного преемника Гитлера им уже не стоит.

4

Январь 1949 года. Албанский конвой.

Борт крейсера «Краснодон»

Крейсер еще только приближался к скалистому материковому основанию полуострова Карабуруни, когда на командном мостике появился вахтенный офицер и сообщил, что с шедшего замыкающим эсминца «Удалой» докладывают о появлении слева по курсу четырех кораблей. На подлодке тоже обнаружили шум двигателей и объявили боевую тревогу.

Ставинский вышел на открытую часть мостика и направил бинокль на юго-запад. Корабли, судя по всему, итальянские, действительно шли, выдерживая кильватерный строй, параллельным курсом. Во главе колонны находился линкор, остальные, скорее всего, были миноносцами.

– Уж не объявить ли нам боевую тревогу? – проговорил командир конвоя, как бы размышляя вслух.

– Объявить, конечно, можно, – в том же тоне отреагировал Гайдук. – Однако всякое шевеление орудиями способно спровоцировать противника. Нападать здесь, у албанских берегов, итальянцы или англичане вряд ли решатся. Тем более что командование и контрразведки обоих флотов уведомлены о нашем конвое.

Обстоятельства сложились так, что в начале сорок третьего Гайдук оказался в особом отделе береговой базы Волжской флотилии, а к осени был переброшен на Черное море, где командовал одним из отделов контрразведки, обеспечивающим безопасность морских конвоев. И хотя он так и оставался в общевойсковом звании, однако и в боях за Крым, и в рейдах к берегам Одессы участвовал в составе флота. Именно в его составе подполковник подрывался на мине неподалеку от румынской Констанцы, тонул у болгарского мыса Калиакры, а сообщение об окончании войны встретил на подходе к Бургасу.

– Согласен с подполковником, – поддержал его командир крейсера, останавливаясь рядом с контр-адмиралом. – Пусть пристраиваются к нам в кильватер или же выступают в роли почетного караула.

– Я внимательно изучал фотографии «Джулио Чезаре», – продолжил Гайдук, тоже выходя на галерею мостика и поднося бинокль к глазам. – С такого расстояния определить класс корабля трудно, тем не менее… Уж не траурная ли это процессия по случаю сдачи нам итальянцами своего линкора, который пока что идет в роли флагманского корабля?

– А что, вполне может быть, – поддержал его командир крейсера. – Роль флагмана в виде последних почестей линкору с именем Юлия Цезаря на борту…

– Вот только из штаба флота сообщили, что в залив Влёры линкор-итальянец прибыл еще вчера, – обронил контр-адмирал. – Это я так, к вашему общему сведению.

Еще немного поежившись на ветру, который в проливе дул, как в аэродинамической трубе, Ставинский потерял всякий интерес к «иностранцам» и, увлекая за собой офицеров, вернулся в закрытую часть мостика. А еще через несколько минут по внутрикорабельному переговорному устройству вахтенный офицер доложил, что скорость кораблей противника остается прежней; подводный объект на сближение не идет.

– Запросите по радио принадлежность этой воинственной эскадры, – приказал контр-адмирал, не скрывая своей иронии.

Вахтенный ответил: «Есть запросить», но как раз в это время из-за оконечности полуострова начал выползать корпус корабля. Судя по размерам и очертаниям надстроек, это был пограничный сторожевик, вслед за которым появился и нос морского буксира.

– Отставить запрос, – отменил свое распоряжение контр-адмирал, заметив, что вахтенный офицер задержался: вдруг последует еще какое-то распоряжение. – С этой минуты мы исходим из того, что пребываем не только в территориальных водах братского социалистического государства, но и под защитой его флота.

– Ну да, отныне мы – под защитой всей мощи албанского флота!.. – саркастически, хотя и вполголоса проговорил Канин, все-таки не сумев отречься от своих предубеждений относительно воинской силы «братского государства». И тут же приказал по внутрикорабельной связи уменьшить скорость.

Как бы то ни было, а сторожевичок, флагшток которого украшало багровое знамя, с распятым на нем черным двуглавым орлом, в самом деле подошел к «Краснодону» со стороны неизвестной эскадры, словно бы пытаясь прикрыть его от вражеских орудий. Корабли легли в дрейф, и вскоре на палубу крейсера ступил капитан второго ранга Карганов со своим адъютантом. Отдав честь контр-адмиралу, этот наполеоновского росточка офицер представился командующим Влёрской военно-морской базой, причем сделал это на вполне отчетливом русском, лишь слегка «припудренном» каким-то резким гортанным акцентом.

– Так, вы что… из албанских русских? – тут же поинтересовался Ставинский, отослав от себя всех, кроме начальника контрразведки конвоя.

Собственно, Гайдук тоже хотел покинуть ходовой мостик, но командир жестко сжал его локоть.

– Оставаться, подполковник, – вполголоса, но суровым тоном приказал он. – И неотступно быть при мне. Во время всех бесед-переговоров с иностранцами. Дабы не возникало потом… вопросов.

– Благоразумное решение, товарищ контр-адмирал. Приму к исполнению.

Несмотря на разницу в званиях и свою высокую должность, контр-адмирал все же по-прежнему, по старой компартийной привычке, опасался флотского чекиста. Это был страх человека, в памяти, в самом генетическом подсознании которого все еще – до кровавых рубцов, до инстинкта самосохранения – восставали ужасы и расстрельных чисток вооруженных сил в тридцатых годах, и жесткие проверки на волне шпиономании в преддверии войны, и, наконец, скорые на расправу «дела-объективки» Смерша…

– Из русских, но балкано-черногорских, следует признать, господа, – уточнил тем временем Карганов. И контр-адмирал сразу же обратил внимание, что командующий базой пользуется обращением «господа», хотя во всех штабных установках конвоя употреблялось сугубо пролетарское – «албанские товарищи».

Однако одергивать Карганова контр-адмирал не стал. За время перехода он успел привыкнуть и к такому обращению, которое много раз приходилось слышать от турецких и греческих пограничников да лоцманов.

– То есть попали вы сюда после Гражданской войны в России?

– Значительно раньше, господа. Следует признать, что Балканы – моя родина.

Ставинский и Гайдук непонимающе переглянулись и почти синхронно качнули головами.

– Что ж, пусть так, – решил завершить это спонтанное «дознание» контр-адмирал, не считая возможным понуждать русского албанца к каким-либо уточнениям.

Однако командующий базой вдруг сам решил внести ясность:

– Если конкретнее, то следует признать: вас, господа, интересует, из каких именно я русских – «керенских», «власовских», «белогвардейских» или еще тех, царско-имперских?

И только теперь Гайдук уяснил, что свое «следует признать» командующий базы привык употреблять по любому поводу, поскольку без него русской речи он себе попросту не представлял.

– В принципе, это не столь важно, – замялся контр-адмирал, не ожидавший такой прямолинейности. – Принимать линкор нам выпало у итальянцев, а не у вас. Так что уточнять вы не обязаны.

– И все же уточню, что следует признать: мои дед и отец – не из белых, иначе мне вряд ли приказали бы опекать вас, красных, – обнажил он два ряда пожелтевших, и каких-то слишком уж крупных для его комплекции, что называется «лошадиных», зубов – длинных, редких и показательно неровных. Когда он улыбался, то в улыбке его усматривалось нечто хищное.

– Вы правы, – решил контр-адмирал предстать в ипостаси дипломата, – во время контактов с иностранцами мы предпочитаем иметь дело именно… с иностранцами, а не с бывшими подданными русского царя.

Командующий базой отдал приказ капитану сторожевика продолжить движение, подождал, когда такой же приказ отдаст командир конвоя, и только потом, заметно приосанившись, решил продолжить свое знакомство с посланцами земли предков.

– Следует признать, господа, что перед вами – один из потомков русского подданного времен царя, – попытался приосаниться Карганов. – И вам придется смириться с этим.

– Прошу прощения, господин-товарищ Карганов, – решил начальник службы безопасности Гайдук, что самое время вмешаться в их разговор, который явно угрожал с самого начала пойти «не так». – Адмирал имел в виду тех подданных, которые не просто служили в рядах белых, но и все еще враждебно настроены против своей родины. Чего не скажешь о вас, гражданине Албании, офицере ее флота. И вообще, это не тема для обсуждения…

– Нет, почему же?.. – вскинул подбородок русский албанец. – Следует признать, что в свое время, еще задолго до Первой мировой, мой дед, и тоже морской офицер, руководил Сербским отделением Дунайского представительства Военно-морского министерства России в Австро-Венгерской империи.

– Вот оно как… – старался, но так и не сумел скрыть своего удивления подполковник. Ощущение было такое, словно перед ним из учебника Военной академии, в которой Дмитрий сейчас заочно обучался, предстал один из персонажей «Истории царской России».

– По вполне понятным причинам, представительство это базировалось в Белграде, – продолжал тем временем русский албанец. – А поскольку у деда, который по отцу был черногорцем, не просматривалось намерения возвращаться в Россию, то он позаботился, чтобы его сын получил военно-морское образование в Италии и стал офицером австрийского флота, базировавшегося на Адриатике. И наконец, случилось так, что женился мой отец на черногорской аристократке, княжне, имевшей албанские корни…

Адмирал и флотский чекист выдержали уважительную паузу, и лишь после этого, окончательно потеряв родословную нить Карганова, командир конвоя признал:

– Убедительно, как я полагаю.

– Причем по стечению обстоятельств один из родственников вашей матери оказался в числе соратников нынешнего вождя, командующего Албанской освободительной армией Энвера Ходжи, – неожиданно, голосом школьного учителя истории, подсказывающего ответ своему ученику, продолжил рассказ албанского капитана подполковник Гайдук.

– Значит, вам известны даже такие факты, – без особого удивления констатировал Карганов. – Хотя стоит ли удивляться, когда перед тобой – начальник службы безопасности конвоя.

– Так вот, – повел себя флотский чекист, как ученик, которого пытаются лишить возможности продемонстрировать свои знания, – этот повстанческий командир, ныне уже генерал, принимал участие в изгнании из страны сначала итальянских, а затем и германских оккупантов и является одним из героев освободительной борьбы.

– Какая поразительная осведомленность! – с погрустневшим лицом констатировал капитан второго ранга.

5

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»

Чем выше они поднимались по прибрежному склону, тем ветер и прохлада становились ощутимее, напоминая мужчинам, что даже на солнцелюбивой Сицилии декабрь – это все же декабрь.

– Вам письмо, господин Сантароне, – встретил их у входа на территорию поместья дворецкий. Ажурная металлическая ограда, окружавшая старый сад, пролегала по самому краю плато, в отдельных местах буквально зависая над обрывом, стенка которого уже вовсю подвергалась ливневой эрозии. – Только что доставили.

– Обычно почту доставляют в первой половине дня, – проговорил Умберто, стараясь укротить свое откровенно взбесившееся дыхание. Видно, не так уж и часто решался он спускаться по этой тропе, да и физическую подготовку тоже подзапустил.

– Оно – из тех писем, которых государственной почте не доверяют.

– Вы знакомы с его содержанием? – насторожился корвет-капитан.

– Что вы, как можно?! Просто синьор, вручивший его, так и объяснил свой поздний визит – исключительной важностью письма. При этом добавил: «Только не вздумай затерять его или вскрыть. Там – рука очень большого человека».

Отец дворецкого был тунисским сарацином, мать – итальянкой из Сардинии; но даже этот смугловатый цвет лица позволял корвет-капитану именовать его «африканером», как обычно именовали мулатов из Южной Африки, особенно обитателей Претории.

– Странно все это, африканеро, не находишь?

– Не нахожу, синьор очень большой капитан.

– Корвет-капитан, – поморщился Умберто.

– Теперь много странностей вокруг нас происходит, – не отреагировал на его уточнение сарацин.

– Однако самая необъяснимая странность – что ты все еще числишься в моих дворецких, – проворчал хозяин поместья, принимая из рук африканеро конверт без положенных штемпеля и марки, но с исчерпывающим адресом: «Корвет-капитану Сантароне». Впрочем, дело было не в адресе; почерк – бисерно-готический, с резким наклоном влево, – показался ему очень знакомым, вот что интриговало.

– Ничто так не взбадривает нашу жизнь, как человеческие странности, – умудрился изречь тем временем слуга.

Корвет-капитан вскинул брови, демонстрируя полное недоумение столь глубокомысленным высказыванием дворецкого, но, прежде чем эта демонстрация завершилась, африканеро успел откреститься от него:

– Это ваши слова, синьор очень большой капитан. Я всего лишь повторяю некогда сказанное вами.

– В последнее время ты все чаще пугаешь меня, африканеро, – укоризненно покачал головой бывший «морской дьявол».

Лишь усевшись за гостевой столик в каминном зале виллы, на котором офицеров уже дожидались бутылка вина и бутерброды, корвет-капитан вскрыл конверт и сразу же, по обращению: «Вы – первый, с кем я решил поделиться своими планами, морской дьявол Децимы», понял, что это, никоим образом не подписанное, послание составлено самим Валерио Боргезе. Тем более что только он в личных письмах менял свой почерк, прибегая к этой бисерной готике с резким левым наклоном.

«Когда вы, корвет-капитан, получите это письмо, гордость нашего флота линкор „Джулио Чезаре“, уже, возможно, покинет территориальные воды Италии. Навсегда и под вражеским флагом…»

«Как же вовремя вы поспели со своим пророчеством, князь! – мысленно и не без легкой иронии прокомментировал эти строчки Умберто. – Правда, из Аугусты линкор ушел пока еще под своим флагом, но лишь для того, чтобы уже через несколько суток оказаться под чужим».

Фон Шмидт внимательно всмотрелся в лицо итальянца, ожидая, что тот поделится своими впечатлениями от прочитанного, однако торопить не стал.

«Стоит ли пространно рассуждать о том, – продолжил чтение Сантароне, – что передача русским столь мощного корабля – акт национального унижения, который до конца дней будет задевать нашу воинскую честь и нашу мужскую гордость?»

– Не стоит, но вы-то, Черный Князь, как раз и ударились в подобные рассуждения, – не удержался Умберто, чтобы теперь уже не высказаться вслух.

Именно по этому прозвищу оберштурмбаннфюрер СС фон Шмидт и понял, что автором письма оказался фрегат-капитан Валерио Боргезе.

«За тем, с какой болью истинные итальянцы прощаются с линкором „Джулио Чезаре“, вы могли проследить по публикациям в прессе[9]. Однако не нам с вами предаваться запоздалым сантиментам, как, впрочем, и суесловным проклятиям. Поэтому объявляю большой военно-диверсионный сбор „Децимы МАС“[10]!»

– Наконец-то я слышу голос истинного офицера, голос командира боевых пловцов, – пробормотал Умберто, отрываясь на несколько мгновений от чтения письма.

– Ну-ну, хотелось бы верить… – многозначительно поддержал его фон Шмидт. – Теперь это важно: услышать голос командира.

– Особенно если голос этот – командный.