Когда он подошел к дуплу, в котором с вечера спрятал ружье, солнце стояло уже высоко. Забрав ружье и патронташ, охотник направился к речке.
От усталости руки и ноги дрожали. Однако ему удалось убить трех уток. Являться домой с пустыми руками не хотелось.
Агафья всплеснула руками, увидев брата.
— Ты ли это, Фишка? Ой, ой, похудел-то как!
Стараясь не выдать смертельной усталости, дед Фишка весело спросил:
— Неужто за одну ночь похудел?
— Лица на тебе нет, — подтвердила Анфиса.
— Не спал ночь, вот щеки немного и свело.
— А убил чего или пустой вернулся?
— Можно сказать, что пустой. Трех утчонок вот застрелил. Да сам сплоховал я. С вечера сел возле болотца и сидел все, ждал, — думал, селезни стайками подлетят. Надо бы походить мне, да… А Захар с Нюрой приехали? — спросил он.
— Ну что ты! Когда им приехать? К вечеру поджидать будем.
Дед Фишка наелся горячих гречневых блинов и ушел на сеновал спать.
Агафья не будила брата. Он проспал до сумерек, встал с головной болью и нудной ломотой в ногах.
5
Через неделю после поджога заимки дед Фишка поехал в Волчьи Норы к обедне. Он ни в чем не раскаивался, но ожидание вестей о пожаре и душевная тревога изнуряли его, поэтому он и решил съездить и помолиться. Старик шел по селу медленно, ступал нетвердо, горбился, страдальчески морщил лоб.
Бабы смотрели ему вслед, говорили с жалостью:
— Хиреет дед Фишка. Отгулял саврасый. Сколько им земли исхожено, — столько и на коне не объедешь.
Перед людьми дед Фишка старался храбриться, понимая, что излишнее притворство может обернуться против него.
По дороге он встретил своего дальнего родственника Петра Минакова. Петр стал расспрашивать старика о здоровье. Дед Фишка молодился.
— Поживу еще, поживу! В родителей удамся, так еще лет двадцать — тридцать пожить надо. Матушка на сто четвертом убралась.
К церкви он подошел задолго до обедни. Звонарь только еще начал звонить в большой колокол.
Скоро на косогор, как букашки, поползли люди. К пряслам подъехало несколько телег с богомольцами из соседних деревень.
Дед Фишка сидел у оградки с опущенной головой, притворяясь тяжелобольным. Мимо него проходили люди. Многие смотрели на него с любопытством, перешептывались.
Один из идущих в церковь остановился перед ним.
— Как здоров, Финоген Данилыч?
Старик не сразу припомнил, чей это голос. Он поднял голову и, будто от сильного удара, опустил ее: перед ним стоял Зимовской.
Дед Фишка не мог вымолвить ни слова. Но, несмотря на растерянность, мозг его работал трезво.
«Встать надо», — пронеслось в голове.
Цепляясь за оградку, с большими усилиями он стал подниматься. Теперь он не притворялся: силы действительно покинули его.
— Э, да ты что, Финоген Данилыч? Умирать собрался? — Зимовской подхватил старика под руку.
Это ободрило деда Фишку, он взглянул на Зимовского и понял, что тот ни о чем не догадывается.
— Плох я, Степан Иваныч, совсем плох.
— Сам вижу, что плох.
Дед Фишка выглядел совсем дряхлым и жалким. Растерянность была ему кстати.
— С прошлой осени живу как тень. Беда: по земле хожу, а силы нисколько нету.
— Знаю. Еще зимой слух прошел, что хвораешь ты… А о моей-то беде слыхал? — спросил Зимовской.
— О чем это? — вяло, без всякого интереса сказал дед Фишка.
— Погорел я. Сам спалил всю заимку.
— Спалил! Сам! — Дед Фишка опять ухватился рукой за ограду, опустил голову, закряхтел.
— Все дочиста, до последнего бревнышка. Скот только и уцелел.
— Да как тебя угораздило?
— Да так, Финоген Данилыч, от пустяков. Другому скажешь — не верит. На прошлой неделе в субботу вышел ночью на зады, покурил да бросил на току окурок. А сушь кругом, соломенная труха — что порох. На беду, ветер подул. Ушел я со двора, лег спать. Теща проснулась, говорит: «Выйди, Степаха, во двор, посмотри, что-то коровы мычат. Уж не волк ли?» Вышел я и обомлел: амбары горят, двор занимается, и от жары уж сени дымятся. Ну что тут поделаешь? Постройки все дочиста сгорели… Слава богу, сами успели выбраться да хоть скот цел остался. Коровы, как почуяли жар, бросились к воротам, выломали их. Если б не скот, — прямо суму надевай…
Зимовской замолчал и отвернулся.
— И как это ты?.. И что ж ты теперь?.. — бормотал дед Фишка.
— Теперь в землянке живу. До осени как-нибудь дотяну — урожай собрать надо, — а потом в Сергеве жить буду. Слава богу, хоть там домишко есть.
«Так-так», — обрадовался старик.
Они вошли в церковь. Дед Фишка купил копеечную свечку, поставил ее перед ликом божьей матери.
Началась обедня.
Старик молился горячо, часто крестился и усердно клал земные поклоны.
— Господи, — шептал он про себя, — прости мне грехи мои! Ничего я плохого в жизни не делал, вот только заимку поджег. Но тут рассудить, господи, надо. Зимовской сам виноват. Не позарься он на Юксу, жил бы и теперь на заимке. Да еще неизвестно, от моей ли серянки приключился пожар. Загореться солома и от окурка могла.
Обедня в тот день была короткая; к священнику съехались гости, и он торопился.
Когда трапезник весело затрезвонил, народ столпился у выхода. Дед Фишка распрощался с Зимовским, еще раз посочувствовал ему и отправился к Юткиным.
Спускаясь с косогора, он забыл о притворстве и по старой привычке пустился бегом.
— Ого, смотри, как больной-то скачет! — крикнул кто-то.
Старик спохватился, сгорбился и пошел, с трудом передвигая ноги.
У Юткиных старого охотника ожидала новая радость: староста Герасим Крутков принес только что полученное письмо от Матвея.
Дед Фишка купил в монопольке вина и на пасеку вернулся неузнаваемо веселый. Агафья удивилась перемене, происшедшей с братом. Старик объяснил это просто:
— Помолился с усердием, вот душе-то и легше стало. А ты съезди-ка, сестрица, в церковь да помолись «со страхом божьим и верою», — знаешь, как дьякон там рявкает, — так сразу и помолодеешь. Ей-богу, не вру!
Осенью дед Фишка сходил на Юксу. Пройдя тайгу из конца в конец, старый охотник не обнаружил никаких следов человека. Там, где стояла заимка Зимовского, лежали кучи затвердевшей золы.
ГЛАВА ПЯТАЯ
1
У поскотины собралась пестрая толпа. С утра народ ждал из города солдат, отбывших на службе свой срок. Еще ночью навстречу им выехали отцы. Утомленные ожиданием люди сидели и лежали на траве, тихо разговаривая, молодежь развлекалась, звенела гармошка, визгливыми голосами девки выкрикивали частушки.
— Едут! — закричали ребятишки, заметив поднявшееся над лесом облако пыли.
На минуту стало совсем тихо. Люди повскакали со своих мест и, вытянув шеи, стали смотреть по направлению к тракту.
Ребятишки не врали. Над березником подымался столб пыли. Вскоре послышалось стройное пение:
Из березника выехали десятка два телег. Несколько парней на лошадях поскакали навстречу. Теплый ветер полоскал неподпоясанные рубахи верховых.
Когда телеги, громыхая, стали приближаться к поскотине, толпа заволновалась, сгрудилась возле ворот. Староста Герасим Крутков растолкал людей, не торопясь, с достоинством открыл ворота и с низким поклоном пригласил солдат проехать вперед. Бабы, мужики, ребятишки окружили телеги. Послышались плач, торопливый говор, смех. Старушечий голос выкрикивал:
— Светики вы мои родные! Сколько годов не виделись! Да и как же мы по вас стосковались!
Подростки с любопытством и завистью смотрели на солдатские фуражки-бескозырки, на погоны, желтые ремни с тяжелыми пряжками, перешептывались. Жены и матери обнимали солдат, детишки, выросшие за эти годы, дичились отцов, жались к матерям.
Через какие-нибудь полчаса Матвей Строгов уже сидел в горнице у тестя Евдокима Юткина. В прихожей было полно людей. Мужики, бабы, ребятишки, глядя в открытые двери горницы, не спускали глаз с солдата, насторожившись, ловили каждое его слово.
На коленях у Матвея вертелся кареглазый Артемка. Ему хотелось побаловаться с отцом, но бабка Агафья строго поглядывала на внука. Дед Фишка восторженно смотрел на племянника: «Эх, и отведут же они теперь с Матвеем душу в тайге!»
Анна сидела рядом с мужем, радостная, разрумянившаяся, улыбаясь блестящими карими глазами. Она слушала Матвея, но его слова не доходили до ее сознания. Искоса посматривая на него, она думала о своем, отмечала все перемены во внешности Матвея.
За пять лет он возмужал и раздался в плечах. У глаз и переносья появились морщинки. Над верхней губой выросли густые светло-русые усы. В молодцеватой осанке Матвея была теперь какая-то тяжеловатость, медлительность.
Вот Матвей сказал что-то (Анна не разобрала, что именно), засмеялся и опустил голову, обнажив шею. Анна чуть не вскрикнула: шея была по-мальчишески нежной, не огрубевшей, как пять лет назад. Матвей махнул рукой, и Анна опять увидела, что большие, длинные руки Матвея по-прежнему аккуратны и приятно смуглы от загара.
Голос его был, как и раньше, спокойный, чуть глуховатый.
Анне захотелось скорее увезти мужа на пасеку. Уж теперь он, наверное, возьмется за хозяйство. То, что положено было царем, слава богу, отслужено. Только бы не поманило его опять в тайгу. Не случится этого — пойдет жизнь Строговых на крутой подъем. Ничего, что пять лет потеряно. Еще поживут они на загляденье и зависть другим!
— Ну, Матюша, а люди там на лицо такие же, как и мы? — спрашивал Евдоким Юткин.
— Всякие люди живут там, — рассказывал Матвей. — Русские — эти одинаковые с нами. А вот китайцы, корейцы не похожи на нас. Мы, русские, носатые, белее их. У тех русого не встретишь. Волосы как вороненые, с блеском.
— Ишь ты! Стало быть, чернявый народ, под цыган, — заметил кто-то из мужиков.
— Вроде тебя, сват Евдоким, — подшутил дед Фишка.
В горнице и прихожей засмеялись. Евдоким Юткин ухмыльнулся и расчесал пятерней блестящую черную бороду.
— Каких же там, сынок, людей больше — русских или энтих? — вмешалась Агафья.
— Русских больше. Русская там сторона, мама.
Загремела табуретка — это не по-стариковски быстро и шумно вскочил Захар.
— Вот русский народ какой! Его везде хватает. Знать, наши бабы — что работать, что рожать — не ровня другим.
Он проговорил все это запальчиво и сел на прежнее место, гордо приосанившись.
Уже за столом, заставленным тарелками с жареным мясом, солеными огурцами, грибами-рыжиками в сметане, речь зашла о солдатской службе, об офицерах и о слухах про близкую войну на Дальнем Востоке.
— Ты скажи-ка, Матвеюшка, — спросил Федот Мишуков, старый александровский солдат, — как там эти чернявые — не грозят войной нашей державе?
— Есть такие, что и грозят, — ответил Матвей. — Мы их не видели, но говорят теперь про них много. На океане живут, на маленьких островах, а называются — японцы.
Мужики хотя уже и охмелели, но насторожились.
— Японцы?! Вроде турок, значит, — заметил александровский солдат, — те тоже за морем живут, под Севастополем бивали мы их, — знаю. И, говоришь, на нас войною пойдут?
— Это — как царь… Офицер говорил, будто вся драка из-за китайских да корейских земель должна произойти. Зарится на эти земли и японец, и француз, и англичанин, и американец. А наш царь тоже побольше старается захватить. Китай — большая страна, да слабая.
— А зачем царю китайские земли понадобились? — допытывался Федот. — Про то ничего не сказывал офицер?
— Нет, про это ничего не сказывал, — ответил Матвей.
Никто из слушающих не заметил, что Матвей смутился: на самом деле никакого офицера не существовало. Слова его о том, что русский царь хочет побольше китайских земель захватить, были сказаны в результате собственных наблюдений.
Пять лет прослужил Матвей на Дальнем Востоке. Он видел сам и слышал от других, как год от году Маньчжурия и Корея наводнялись войсками, купцами, промышленниками и агентами разных фирм.
Старые солдаты рассказывали ему, что не так давно в этих местах побывал, будучи еще наследником, царь Николай Второй. По словам очевидцев, был он вял и молчалив, но всем было яснее ясного, что не ради прогулки разъезжал он по Дальнему Востоку.
— Ну, дорогие гостечки, — прервал серьезный разговор Евдоким, — давайте выпьем по четвертой. Как говорится, без четырех углов избы не бывает.
Гости выпили и не спеша закусили.
Поделиться книгой: