Проклятие прогресса: благие намерения и дорога в ад

Мы, однако, продолжим.

Примеров подобного внедрения с частичным или полным неуспехом на самом деле бессчетное множество. Из катастрофических отметим только обмеление Арала вследствие действия каналов, вырытых во исполнение мелиоративного научного плана «превращения пустыни в сад», и колоссальную потерю воды в озере Севан, одном из жертв электрификации. Не все подобные деяния обнаруживают оборотную сторону скоро и ясно, многие – замедленно и исподволь: здесь можно упомянуть, в частности, сюрпризы, доставленные строительством гидростанций. Хотя число примеров становится утомительным, этот достоин упоминания по своей невероятности; им и завершим.

…То, что плотина враждебна жизни реки, было ясно уже некоторым из авторов плана ГОЭЛРО, а борьба некоторых ученых против, например, возведения Цимлянской ГЭС полна настоящего трагизма. Как-никак перекрывались нерестилища, да какие: перекрывалось так называемое «гирло» Дона, кишащее осетровыми, раком и всевозможной живностью, – ставился под удар второй в мире (ладно бы в стране!), после Каспия, пресноводный рыбный бассейн, от века сохранявшийся казачеством в цельности, то есть в постоянной воспроизводимости. Дальнейшее известно: ученым упрямые башки свернули, ГЭС построили, а осетровые, само собой, в Азовском море перевелись. (Теперь разводят бестера, это гибрид белуги и стерляди, сам не плодится, выводят из оплодотворенной икры. Выводят и, понятно, поедают. Только на Ростовский обком партии и хватало его, бедолаги.) Аналогичных историй на других реках хоть отбавляй: на Волге случалось и бывалым людям плакать при виде того, как осетры идут на плотину – вверх, на нерест, в безрассудном инстинкте своем – лезут друг по другу, по воздуху уже, по стене, по собственной крови… Но мы никак не доберемся до главного.

Очень скоро после строительства первых же станций (уже на Волхове, на Днепре) обнаружилась неожиданность: изъязвление лопастей турбин раковинами (с кулак величиной и более, и гораздо более) – кавитация. Происхождение явления ввиду важности вопроса изучено: полость воздуха образуется (вдруг, отчего-то) при падении на турбину водной массы и разрывается с силой неимоверной, вырывая в лопасти раковину. Борьбе явление не поддалось, и лопасти наваривают. Известно, впрочем, и поболее. «Воздушные пузыри, увлекаемые водой, а также газы, растворенные в воде, значительно облегчают возникновение кавитации» (Прандтль Л. Гидроаэромеханика. М., 1949).

Но вот пузырьки-то эти воздушные (вдруг выясняется)… тут, в некотором роде, перелом дела. Пузырек-то этот воздушный, оказывается, образуется вокруг индивидуума, микроорганизмика из зоопланктона, микрорачка такого размалюсенького (кормильца всего живого в реке) – защитная, может быть, реакция: от испуга, может быть, перед грохотом впереди (что-то там у рачка-то в душе, может тоже мир свой, не хуже как у поэтессы, в своем, то есть, роде?) И вот при касании страшной лопасти разрывается не один воздух в пузырьке, а и организмик этот в нем; стало быть, помирает организмик. Соответственно, идет не в питание живности иной, не в энергию жизни иной, а гниет и потребляет кислород. Само собой, ученых (ленинградских), открывших, отчего является пузырек, с работы за открытие уволили (сведения уже старинные: журнал «Природа и человек». 1988. № 4). Ну, это уж такая им планида.

Что же опять выходит? Плотина дает нам ток, но губит реку, живой организм?.. Это не совсем товарищ Энгельс получается…

Поневоле обратишь наизнанку знаменитую самохарактеристику Мефистофеля: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно сотворяет благо». Куда как губительней является та сила, что вечно хочет блага, вечно сотворяя зло! (Но помилуйте, как же так, что такое значит «вечно», это что же… закономерность? Да так ли это? И где же в таком случае… причина? Ведь должна же быть какая-то причина, если это так??)

Отступление

Что доказывают эти предвзятые примеры? Мыслимо ли на основании неполноты знания, каких-то частных неудач усомниться в успешности научного прогресса?

Пока очевидно, что эта неполнота и эти неудачи несут по мере углубления знания все большую угрозу жизни. Разрушение земной природы все более зависит от неучтенных и в принципе непредвидимых частностей. Последствия от совместного воздействия на жизнь природы сразу многих технологий еще менее поддаются прогнозу и управлению. Между тем внутри земной природы мало-помалу разрастается чуждый ей искусственный, синтетический мир – технологическая цивилизация, и в отношениях его с природой впору заподозрить неладное.

Суммарным практическим итогом добросовестных усилий ученых и последовательного применения научных принципов явилось отнюдь не ожидаемое благо. Внутри земной природы выстроено опухолевидное образование, относительно доброкачественности которого, как мы видели, есть по меньшей мере серьезные сомнения. В развитии технологической «опухоли» равно поражают как агрессивность этого искусственного мира по отношению к живому (следовательно, и к человеку), так и его устойчивость, основанная на познанных простых (скорее простейших) научных законах и черпаемой из них уверенности в правоте. Подавляя технологическую активность в каком-либо одном направлении, мы получаем ее вспышки в других; свертывание целых блоков технологий (поворот северных рек, гонка вооружений) не дает окончательного эффекта, – процесс сохраняет внутренний стимул к саморазвитию. Наука же (если видеть не намерения, а факты) дает в руки «созидателям» неизменно новые, более изощренные и производительные орудия истребления ресурса природы. Уродство подобного развития имеет явно глубинное, «генное» происхождение. И в таком случае совсем нелишне ревизовать сами истоки знания. В определившемся противостоянии мир (природа) может не в шутку оказаться проигравшим – что будет означать гибель и всех «выигравших» тоже. Наше исследование может представлять, таким образом, отнюдь не абстрактный интерес.

4. Происхождение порчи (продолжение)

Где скрыта порча, если таковая была? Все шло так славно: Галилей, Ньютон… Неоглядные горизонты открывались перед надеждами еще какого-нибудь XIX столетия: «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…» (А. С. Пушкин). Сегодня, повсеместно отступая, жизнь не успевает увертываться от «открытий чудных», воистину чудом умудряясь еще существовать – подобно пациенту, который, несмотря на лечение, остается жив. «Столбовая дорога науки» (Кант), говоря фигурально, уперлась в забор перед мировой помойкой. Ведал ли К.Э. Циолковский уже в нашем столетии, что космические запуски станут разрушать защитный озоновый слой над «колыбелью разума»? (Крылатая фраза Циолковского нынче подзабыта, напомним ее: «Земля – колыбель разума, но нельзя же вечно жить в колыбели». Образный язык уязвим тем, что утверждение легко переиначить, например, так: нельзя жить не только в колыбели, но и в гробу! – оппоненты расходятся, довольные собой, слушатель остается при нулевом результате.)

Несмотря на видимый факт глубокого поражения жизни и несомненное банкротство научного предвидения, ценность самой идеи насильственного преобразования природы по сегодня не подвергается сомнению. Возлагаются самые трогательные надежды на проекты планетарного экологического моделирования, синтез наук и прочее – только бы не отвергать саму логику насилия, обусловленную уже развернутыми технологиями и безоглядным ростом потребления ресурса. Дело не в одной корысти: ложность пути очевидна далеко не для всех. «Упертость» отдельных умов и инерция целого, объясняя движение, сами имеют глубокие причины.

Выше мы приводили некоторые примеры научно-технического синтеза, приводящего к результату, обратному цели, избежать которого становится все труднее. Соотечественникам, вероятно, невозможно не вспомнить о примере синтеза научно-социального: научной теории коммунизма и процедуре ее внедрения в российскую практику. Вспомнить о нем в контексте нашего исследования оказывается совсем небесполезно. В этом рассмотрении мы затронем по возможности лишь собственно идейную, бесстрастную сторону дела.

Быть может, читатель согласится, что главная странность этого внедрения в том, что оно намечалось «в интересах» трудящихся людей, а между тем жизней именно трудящихся людей (хлеборобов) в одну только коллективизацию 1929–1933 годов это «внедрение» унесло многие миллионы (по минимальным оценкам, более десяти. Н.Лосский оценивает суммарную довоенную гибель с 17-го года не менее чем в тридцать миллионов – миллионы не можем подсчитать!! (см.: Н. Лосский. Достоевский и его христианское миропонимание) – и это, заметим, гибель на 90 % русских, малороссов и белорусов, и это – заметим еще – в основном, вполне здоровых людей и детей). Очень вероятно, что если бы не косное крестьянское сопротивление идее и не эластичность (некоторая) ее самой – будь догма модели, в которую предполагали нас упрятать, жестче, проводись она в жизнь последовательнее (то есть имейся для этого сила, сильнее большевистской) – и ко времени окончательного счастья не осталось бы ни одного живого трудящегося человека. (По крайней мере, именно превращение всех будущих счастливцев в бессловесное стадо имел в виду в близкой перспективе Л. Троцкий, опаленно ненавидевший русский народ; для несогласных предполагалось устранение.) Дополнительная странность оказалась в том, что плановое, то есть монопольное, хозяйство приучило наконец к экономической стабильности, но и тем самым к застою и даже производству брака: главное было – отчитаться перед руководством, у потребителя же выбора не было. Но вовсе не это было предусмотрено теорией, а благо потребителя! Распределение «по труду» странным образом выходило все несправедливее; необозримое «наше» стало диалектически обращаться в «ничье» и т. д. Наконец как-то без лишних разъяснений, само собой обнаружилось, что и главная приманка – «каждому по потребностям» – невозможна, и от теории в ее лучшем назначении ничего не осталось. Продолжалась одна инерция, и она закончилась. По последнему пункту, о потребностях, следует сказать, что и теории-то не было, а был обман, однако учение в целом было (хоть это теперь оспаривается) наукой (налицо и анализ модели, и логический синтез), и не какой-нибудь заштатной, а последним словом социальной науки Запада.

Интересно отметить, что тот «новый человек», который предполагался конечной целью коммунизма, таки выведен. Это именно он, потомок комбедов и сын комсомола, изумляет нынче простоватый Запад жестокостью, коварством и продажностью. Сдерживаемый кнутом, он еще тянул советский воз. Нынче он убивает изо всех видов оружия, не знает пощады к детям, подделывает все виды денег и документов и вытесняет сицилийские кланы из мест их обитания. Не имея внутренних сдержек, оторванный от национальных корней, от религии, воспитанный на ярчайших примерах людей, для которых ложь не составляет нравственной проблемы, наученный, подобно Павлуше Смердякову, одному: «Бога нет», он летит по миру, как Господень бич, признавая правилом одну алчность, а законом – только пулю. Неуважение к себе, к образу Божьему в себе ведет тем паче к неуважению к живущему другому, утере уже и людского облика. (Скажут: это и было всегда в народе; разумеется, в зачатке в каждом из нас было (и есть) все. Но именно это гасила религия и именно это всячески стимулировала и развивала передовая большевистская «наука»). Обкушавшись суррогата «морального кодекса строителя коммунизма», в православной стране убивает сегодня русский русского, сын – отца, друг – бывшего друга. (И истинно высшую подлость выказала как раз наша «ум, совесть и честь нашей эпохи», совершившая предательство своей родины будучи во главе страны). Не может опять не поражать, если можно так выразиться, степень обратности результата по отношению к научной теории…

Нет сомнения, что и в этом случае выявился коренной изъян научного метода – замена бесконечного конечным, – ибо и в социальной модели было пренебрежено куда как многим «второстепенным» – и в пренебрежении опять оказались сами основания жизни! Таким образом, убийственное технологическое воздействие на растительный и животный мир и, казалось бы, далекое от темы грандиозное коммунистическое строительство и его всепланетный провал – это, несомненно, обломки планетарного крушения научного метода преобразования мира, своего рода «головокружение от успехов» научного познания.

На первый взгляд это утверждение может показаться надуманным, даже недобросовестным: при чем здесь вообще какой-либо метод? О какой науке идет речь, нужно бы уточнить? Наконец, разве не наука забила тревогу по поводу сохранности среды обитания? Однако факты, рассеянные на всем победительном пути научного познания: чудовищное искажение практических результатов сравнительно с целями преобразования, сама глубина поражения жизни, его нарастающая скорость, уже очевидное уродство технологического развития, а фактически несовместимость его с жизнью – убеждают с определенностью: главный инструмент преобразования, современная аналитическая (логизированная, математизированная) наука – по крайней мере в части внедрения теорий в практику, научного синтеза – вошла в глубокий антагонизм с жизнью природы (следовательно, человека). Как будет видно, это не случайность, не следствие «ошибок», но закономерный итог применения научных принципов: не годятся к использованию не только «вершки», но и «корешки». Все началось не сегодня: наш век только выявил серьезность конфликта, резко его обострив.

Как из возвышенных конструкций теоретиков мог выйти монстр разрушения земной жизни? когда случился переход от обсуждения устроения миров к «устроению» экологического кризиса, с его все возрастающей «научностью»? какую роль могли сыграть в том установочные положения великих основателей? – в попытке исследования этого мы обратимся к ключевым моментам в истории аналитического метода.

…Хотя мы затрудняемся в отыскании первоначальных истоков научного анализа, прародителем его по совокупности заслуг (с оговорками, мало существенными для наших целей) можно, по-видимому, считать Платона. За две тысячи лет до Декарта великий мыслитель открыл вещь преловкую: что из реального предмета и явления можно извлечь идею предмета и явления, очищенную от несущественного и несовершенного в предмете – от всего «портящего» идею, и даже (говоря точнее) от существенного, но второстепенного по отношению к идее. И того более: что можно извлечь одну и ту же идею из весьма несхожих предметов (например, из «предмета» Земли как астрономического тела и «предмета» ежа, свернувшегося в клубок, – одну и ту же идею шара… Сам Платон, верно, не привел бы «ежового» примера; это не меняет дела). Мало того, именно идея является сутью реальности. И, наконец, идея – и вовсе единственная реальность. То, что мы видим перед собой, – лишь ее неудачное воплощение, так сказать «идея второй свежести», что-то вроде производственного брака. От сей крайности, правда, остерегал философа Аристотель: «Платон мне друг, но истина – еще больший друг». Идея, поправлял он платонизм друга, все-таки извлекается из реальной вещи разумом.

С такой коррекцией Аристотеля научная база существует долго… до сего дня. (Отметим, что хотя нам импонирует «заземленность» Аристотеля, современные представления о космическом разуме проливают некоторый новый свет на увлеченность Платона. Новое – это забытое старое. См., например: Клизовский А. Основы миропонимания новой эпохи, 1995).

Это весьма занимательно, читатель, но мы опустим очень многие детали и оставим в бестревожном покое всю глубину отличия «единства» от «единичного», а заодно уж и весь затаенный период Средневековья. Перейдем сразу к тому, что происходило далее.

Далее в истории активно действуют последователи классиков. Народившийся в XVII столетии (плод чтения греческих манускриптов) научный анализ овладевает умами Европы. Из творцов нового анализа нельзя обойти молчанием философа Р.Декарта. «Те длинные цепи выводов, сплошь простых и легких, которыми обычно пользуются геометры, чтобы дойти до своих наиболее трудных доказательств, дали мне повод представить себе, что и все вещи, которые могут стать предметом знания людей, находятся между собой в такой же последовательности. Таким образом, если остерегаться принимать за истинное что-либо, что таковым не является, и всегда наблюдать порядок, в каком следует выводить одно из другого, то не может существовать истин ни столь отдаленных, чтобы они не были недостижимы, ни столь сокровенных, чтобы нельзя было их раскрыть». Эти слова Декарта комментировались многократно, но, может быть, следует выделить оговорку, которая обычно не выделяется: «вещи, которые могут стать предметом знания людей», – сегодня с полным основанием можно отнести объект естествознания к вещам совсем иным. (Однако нет сомнения, что сам Декарт относил окружающую природу к познаваемым вещам. Вторая часть цитаты говорит об этом совершенно недвусмысленно. Остережемся пока и мы принимать за истинное то, «что таковым не является»).

Но увереннее других берется за дело естествоиспытатель Галилей.

…Пушинка и камень падают на землю одинаково скоро, но для того чтобы это проявилось, необходимо убрать трение воздуха, то есть убрать воздух! – таков вывод Галилея (1620 г.), который «де-факто» открывает эру нового естествознания и который приходится считать праисточником Чернобыля и чуть не всех вообще «побед» и несчастий прогресса. Попытаемся это показать.

Мы принуждены просить извинения у читателей: в отыскании корней происходящего мы подходим к самой отвлеченной части нашего исследования; к сожалению, она не может быть исключена: нашей целью является уяснение вещей, которые сами по себе, по своей природе, вовсе не столь элементарны. Мы должны нанести визит в «пыточную камеру» научного познания, где уже один вид аналитических его «щипцов» не предвещает хорошего (к слову сказать, сам Галилей многозначительно именовал свой научный метод «испанским сапогом», т. е. пыточным инструментом по отношению к натуре).

Последуем пока за методом (просим чуточку терпения читателя – самый крошечный комментарий, к сожалению, необходим. Этот элементарный опыт как нельзя нагляднее выявляет самую суть аналитического подхода).

Пушинка и камень падают одинаково скоро:

– если убрать сопротивление воздуха;

– если пренебречь неоднородностью поля тяжести Земли (либо в опыте они должны падать из одной и той же точки пространства, но «одна и та же» точка не существует дважды во времени);

– если пренебречь испарением пушинки и камня во время падения;

– если пренебречь различием воздействий на пушинку и камень магнитного и иных полей Земли, а также воздействия Луны, Солнца, самого испытателя… И т. д. и т. д.

Другими словами – если пренебречь всем, что составляет реальные пушинку и камень и реальные условия их падения, всей их неповторимостью и всей бесконечностью содержания опыта, оставив от этого содержания только заложенные нами же понятия скорости, ускорения и т. д. применительно к неким идеальным телам в идеальных условиях, – то есть, выжав из опыта как раз повторимую – но уже только мысленно – а в опыте для нас главную часть. Главное же назначается испытателем по вдохновенному (пусть будет утешительнее – гениальному) произволу и в виде гипотезы навязывается опыту. А уж последнему остается соглашаться или опровергать. (А что еще остается опыту?? Он перед нами во всей полноте, но мы озабочены не им!! Как влюбленный в толпе высматривает милое лицо, так в опыте мы озабочены одной проекцией – нашею гипотезой…)

В этом абстрагировании и навязывании опыту ведущей мысленной идеи состоит вся соль анализа. (Здесь, по-видимому, Декарту нет упрека: дедукция его вся из головы и реальной природы касается больше платонически. С Галилеем иное: ставя во главу исследования всегда натуру, он таки умудрился оторвать бесповоротно от натуры научную модель. Его относительная победа содержит зачаток абсолютного поражения).

Идея, как это известно, может быть поверена только идеей, поэтому нет и не может быть экспериментального подтверждения (никакой) теории, за исключением эксперимента мысленного (главным образом, им и пользовался Галилей. Вот его классическое рассуждение: возьмем тяжелое тело; рассечем его мысленно на две части; зададимся вопросом: должно ли оно падать как одно тяжелое тело или как два легких? Ответ единствен: тяжесть тела не влияет на быстроту его падения. В том же роде другие значительные умозаключения). Разумеется, то же относится и к опровержению теории. Иными словами, пушинка и камень падают одинаково скоро в мысленном эксперименте – то есть в головах у Галилея и адептов физики и (полагаем) нигде более. В живом же воздухе живой Земли и где угодно в реальности пушинка и камень падают как им Бог на душу положит и разумеется, по-разному. Для практики же довольно и приблизительного (и даже мысленного!) подтверждения…

Вот, собственно (не угодно ли), готовая научная методология (точнее, структура ее аналитической части) – каковой, в главных чертах, она сохраняется четвертый век. Не верите? И то сказать, фокус уж больно прост; да на мудреца довольно простоты.

В самом деле (повторим), испытанию опытом (и последующей коррекции) подвергается только наша же модель явления или предмета – в мысленном представлении тонкая и идеальная, на деле же как раз грубая или менее грубая относительно жизненного явления и реального предмета.

Это и понятно. Описать явление математически во всех бесчисленных его внутренних и внешних взаимосвязях нельзя (хоть оно все перед нашими глазами), а описать его в модели можно – и в том, собственно, состоит достижение Галилея и всей последующей науки. Но для построения идеализированной модели необходимо упростить явление, пренебречь второстепенным в нем, мешающим математической ясности, – а таковым для модели будет, по определению, все, опричь нее (как для влюбленного вся толпа второстепенна! – даже и досадна…) Не означает ли это (как мы и видели), что необходимо пренебречь всей реальностью? (И беды бы никакой – такими ли еще предположителями наполнены, к примеру, сумасшедшие дома! – кабы не скорое, очень скорое внедрение полученной абстракции обратно в эту самую реальность! Это покамест в скобках…)

Но выкладки теории – это только игры. При последующем внедрении теоретической модели в практику идея (не только, конечно, научная, но и любая бредовая) становится сама реальной. Она вступает в контакт с пренебреженным, о коем не ведала. Воплощаясь, втискиваясь между бесчисленным «второстепенным», она принуждена либо считаться с ним, как пушинка и камень с воздухом, либо (все чаще) сокрушать и опрокидывать его. Если на первых шагах теории (механика и ее производные: баллистика, акустика, гидростатика и др.) ее внедрение не несет природе драматических новшеств, то с усложнением и углублением знания отрыв модели от явления и опасность упрощения начинают быстро нарастать.

Но не будем забегать вперед. Итак, научный закон существует «в чистоте» в ученых головах и на бумаге – в реальности же осквернен бесчисленным «второстепенным». Однако, хоть и мысленный, закон получен, это не шутка! Пускай он применим в настоящую силу только к призракам – мы примéним, притянем его к реальности, даже и к такой, где потребуются уточнения, многие уточнения, модернизация самой модели, за уточнениями дело не встанет! Нам как раз для жизни ох как много всего нужно (о чем вчера и помину не было), и закон-то новый, открытый, куда как кстати! А ну-ка, где там дорогой наш законник… что там, говорите, чему пропорционально? Удачно введенные абстракции много значат в логическом обосновании – но куда более (что главное) на практике! Очень скоро метод абстрагирования и мысленного подтверждения, апробированный Галилеем, стал давать практические результаты, которыми стало выгодно пользоваться. Успехи практической механики и послужили подтверждением свежеиспеченного метода. Сказочный джинн выходит на волю: отныне у того, кто имеет лучших ученых, ходче корабли, дальнобойнее пушки, скоростнее самолеты, ядовитее отравляющие газы, мощнее бомбы… у того больше испачканных рек, потравленных озер, аллергии, лейкемии, уродов… а у всех нас – больше перевернутых в океан танкеров, больше озонной дыры…

Как это сделалось? Неужто от анализа?…

Неужто по заслугам нашим Хиросима и Чернобыль, неужто поделом нам Оппенгеймеры и Теллеры, – ничего иного, как опоганить Творение, они, выходит, и не могли??

Нет, выходит, никакого познания аналитического, нет, и не было? И (что занятно) – быть не могло? Нам возразят: да ведь нельзя же извлечь пользу из применения неверного закона, стало быть, есть же научное предвидение?! Но, в отличие от теоретиков прошлого, мы как раз имеем возможность опираться на практический итог – разорение земной жизни научными технологиями XX века, создание внутри нее враждебной ей структуры. Не ставилась же наукой такая цель?! Суммарно, как видим, искомой пользы нет – при суммарном вреде, да каком! А из создания искусственной структуры, сугубо враждебной земной жизни, не следует ли, что сами основания (приемы, алгоритмы) строительства в какой-то своей части ложны?

Мы утверждаем – в самом корне.

Но что же означает тогда «подтверждение опытом», знаменитейший «решающий эксперимент», – что такое он подтверждает? Ведь подтверждает же он (как-то там) и идеи Лобачевского? И Римана-Клиффорда? И Дирака? – абстрактнейшие на свете??

Отступление

Кто любит философию? (кроме философов, но они не в счет). «Любомудрие» – любовь не многих. Но в данном случае речь не идет о философии как предмете любви; дело лишь в том, что когда доискиваешься до самых корней, тогда, истинно, – «гони философию в дверь, она влезет в окно». А если не докопаться до корней, то не вырвать зла.

Если говорить историографически, то позволительно упростить: можно говорить о происхождении антагонистического противостояния природе из источника более «житейского» – ну, хоть из меркантильности «владычицы морей», вечно обедненной ресурсами (елизаветинский пират капитан Дрейк – только малый пример ее государственной этики), о вечной вообще бедности европейской территории, ведущей к завоеваниям, формировавшим сам характер европейца, – следовательно, о хищничестве по отношению к природе как одном из его проявлений (в этом контексте наша беспечность и наше хищничество – следствие богатства территории). Но в своем историческом экскурсе мы обнаруживаем, увы, существенно более глубокие и общие причины хищнической агрессии, коренящиеся в отвержении тайны мира, в торжествующем, самонадеянном безбожии, ослепленном научными «успехами».

Мы исходим, как говорилось, исключительно из факта, который у всех перед глазами, избегая отвлеченных суждений везде, где это возможно. Однако выводы, производимые из одного и того же факта, могут сильно различаться: одно и то же Солнце не увидеть двум разным людям. Для человека верующего настоящая работа может представлять иллюстративный или частный интерес: глубинная суть происходящего ему ясна без особых обоснований. С людьми материалистической выучки, как уже говорилось, следует сообщаться на языке какой ни есть логики: иного не станут слушать. Отсюда аналитическая, а не проповедническая или мистическая направленность настоящей работы.

5. От Галилея до Чернобыля: искушение познанием

Свежих людей редко видят в палате № 6. Новых помешанных доктор давно уже не принимает, а любителей посещать сумасшедшие дома немного на этом свете.

А.П.Чехов

Проследим, как меняются качественно практические успехи науки по мере развития её самой и роста связанных с ней ожиданий. Наш обзор будет очень беглым, так как фактическая сторона вопроса общеизвестна.

…Первые успехи науки в Европе связаны с астрономией, а их отсчет традиционно ведется от работ Н. Коперника (1543 г.). Гипотеза Коперника (а также Леонардо да Винчи за сорок лет до него, а также Аристарха Самосского, за восемнадцать веков до него) состоит во вращении Земли и планет вокруг Солнца (Аристарх полагал эти вращения круговыми, Коперник, столь же ошибочно, – эпициклическими). Модель Аристарха через столетие была отвергнута геоцентриком Гиппархом (один из мотивов состоял в том, что если бы Земля на самом деле двигалась, то оставила бы позади людей и животных; смеяться, однако, погодим). Геоцентрическая версия достигла своей высшей точки после Птолемея – но для удовлетворительного описания движения пяти известных планет ко времени, о котором мы говорим, требовалось семьдесят семь окружностей! (См. по этому поводу: Клайн М. Математика, поиск истины. М., 1988.) Коперник своей схемой снизил это число до тридцати четырех – то был великий шаг; точность расчета орбит оказалась, впрочем, недостаточна (сравнительно с геоцентрической модель заметно расходилась с измерениями), но великий упроститель верил в свою гипотезу. Ее эффективность подтвердилась после смерти ученого.

А пока… науки в современном смысле слова не существовало, и общественного признания Николай Коперник иметь не мог. «Осел, лягающий астрономию», «спятивший астролог» – рядовые ярлыки, которыми удостоил гения новатор в смежной области Мартин Лютер. Жан Кальвин клял мятежного астронома со своей обычной высокопарностью, а католический амвон признал учение «злонамеренной клеветой», ересью, «более отвратительной и более пагубной для христианского мира, нежели те, что содержатся в сочинениях Кальвина, Лютера и других еретиков, вместе взятых». Смеяться опять не будем.

Однако лед схоластики тронулся. В 1609–1619 гг. И. Кеплер предает гласности три знаменитых закона, обобщив огромный фактический материал и обосновав строго количественно новую планетарную схему: планеты движутся по эллипсам, общий фокус которых – Солнце. Точность описания впервые достигла геоцентрической и начала ее превосходить, а простота описания (якобы свойственная природе) теперь (вот только теперь) укрепилась; схема оказалась даже проще Коперниковой. Тем временем, главный труд Коперника вносится «впредь до исправления» в «Индекс запрещенных книг» (пребывать ему там до 1828 года более двух веков; там же окажется и труд Кеплера). За эти последующие двести лет еретическая теория обрела твердую опору в законе всемирного тяготения Ньютона и завершилась построением к началу XIX столетия (трудами, главным образом, Эйлера, Лагранжа и Лапласа) математической модели Солнечной системы («точной» модели, как это ясно, не может быть в принципе; окончательной нет и сегодня, поскольку число известных астероидов растет, меняются массы участников движения, обнаруживаются новые циклы и т. д., – бесконечность математического описания неискоренимо дурная: находится и найдется новое и новое неучтенное, позабытое «второстепенное»! Мы не злобствуем, читатель, мы только обращаем бесценное ваше внимание на наличие уже тут, в зародыше, будущего Чернобыля – в пренебрежении, неизбежном, «мелкими» деталями.)

Наконец, в 40-х годах XIX века на основании открытых законов, по отклонению орбиты Урана от расчетной, сразу двумя астрономами в Кембридже и Париже математически предсказано существование неизвестной планеты (Нептун), и она обнаруживается в ожидаемом месте! Это открытие планеты «на кончике пера» триумфально завершает победное шествие теории, обнимающее триста лет.

Можно заключить, что в этой, исторически первой, науке, не имевшей в виду вовсе никакого «внедрения» (кроме предсказания уже сущего, но неведомого нам, как Нептун), достигнут полный успех естествознания. Ему способствовала и относительная простота модели: сравнительно с планетарными расстояниями, планеты и само Солнце в большинстве случаев можно полагать материальными точками. Это не умаляет гения великих исследователей: в известном смысле как раз простота была камнем преткновения. Благословенно младенчество естествознания, для торжества которого довольно математической схемы!

Не приходится удивляться тому, что успех математического описания столь грандиозного объекта, как мироздание, окрыляет ученых. Убеждение Коперника, что «природа довольствуется простотой», укрепляется во многих умах Европы. Поиск простоты и вместе с тем привязка заготовленной модели к опыту, отчасти уже вымогание у натуры искомого приобретает характер метода. Наиболее последовательно и эффективно он развивается опять-таки в механике – Галилеевой, затем Ньютоновой – на этот раз земной. Можно также говорить о полном ее успехе и об успехе ее производных – баллистики, акустики, теории упругости и т. д. Близки, даже родственны механике гидростатика Б.Паскаля, гидродинамика Д.Бернулли; и они торжествуют полную победу. Примеры успехов механики обширны и общеизвестны. Приведем только один характерный штрих. Жозеф Луи Лагранж публикует труд своей жизни «Аналитическая механика» (1788 г.), в предисловии к которому со сдержанной гордостью обращает внимание читателя на новость: книга по механике не содержит ни одного чертежа! – степень отрыва от реальности даже нарочита; но теория работает!

Ставятся и целенаправленные опыты – разумеется, не только мысленные – имеющие целью проверку той или иной гипотезы, без особого внимания к частностям. Лишь при неудаче опыт очищают от мешающих частностей (пройдет время, из частностей сложится Чернобыль – но это еще не скоро).

На этот раз, в отличие от астрономии, внедрение достижений теории в практику, в природу уже имеет характер действия: теория начинает уже и стимулироваться внедрением. Однако оно не встречает ощутимого противодействия реальности. Хотя в аналитическое рассмотрение берутся отвлеченности – силы, координаты и т. п., реакция практики в целом благосклонна; практическая механика еще не насыщена неведомыми природе веществами и чуждыми ей процессами, природа еще «узнает» свое, скелет механики еще легко угадывается, «просвечивает» в ней самой. Научная модель не отличается еще агрессивной антиприродностью, а сама деятельность человека мало чем отличается от донаучной. Наука еще не отдалилась от природы, она только что вышла из нее. Вероятно, в этой близости к матери-природе, «босоногом» научном детстве заключена тайна непреходящего обаяния науки механики, долгое время игравшей базовую роль в других, более изощренных научных моделях: все более изощренных и все более приближенных… Далеко, еще очень далеко до того времени, когда укушенный бесом, возмужавший сынок примется поколачивать маму-природу смертным боем в невменяемо-упорном стремлении вырвать у нее какую-то тайну…

Заметим, однако, что внутренняя установка познания уже смещена. Если астрологи (и древние, и Платон, еще даже Кеплер) довольствовались мечтой предсказывать природные явления, то вожди науки Ф.Бэкон и Р.Декарт призывают к овладению силами природы «на благо человечества». Это очень разные желания! – и «благо» не замедлит проявиться. По видимости, новая механика – лишь развитие архимедовых рычагов, однако наметился поворот от всемогущего Бога к всемогущему Человеку. Является дерзновенно новое: от расчисления уже данного нам в сущем (астрономия) делается бесповоротный шаг к использованию теории для создания (синтеза) того, чего не ведала природа (поначалу невинного инструментария, как барометр Паскаля, хронометр Гюйгенса и т. п.), а все чаще, чего не бывало и в помине: аппетит приходит во время еды. Идут в работу пар, взрыв… Маховик «внедрения» закручен. Уже паровая машина и явленные при ней молекулярная теория газов и учение о теплоте заметно ловчее теснят мать-природу. Вырубка лесов, первые крупные пакеты копоти, выброшенные в воздух, на сушу и поверхность моря, – эти искажения и воздействия не остаются незамеченными, но не считаются дефектами самой науки; напротив, вера в нее растет. Синтетическая идея уже теснит, но еще не раздавливает фрагменты Живого: еще есть куда теснить. Очаги промышленного пробуждения XVII–XVIII веков, подобно небольшим ссадинам на теле подростка, еще не досаждают планете, полной жизни. Ученые радуются возможности высвобождения природных сил и облегчения человеческого труда, росту его производственных потенций. Их нельзя винить; они не видели Хиросимы и многого иного…

Мы, умудренные опытом нашего «века внедрения», уже не можем не различать в глубине происходящего симптомов качественной деградации практических успехов науки. Нельзя не видеть, что по мере углубления знания теория не просто предвидит не все: она предвидит все менее – считая хоть только то, что обнаруживается близкими потомками. Ее развитие все менее поспевает за сложностью и опасностью уже открытого. Если поначалу – хоть в той же модели Галилея – ее практическое внедрение не несет серьезной угрозы жизни (в реальности тела падают медленнее, чем в безвоздушной теории, но это не приносит природе драматических новшеств, это еще вполне «свое»), то с усложнением и углублением знания являются все более чуждые земной жизни процессы – а там и вещества, и излучения. Радикальное содержание вливается в «старые мехи», быстро обретая традиционные формы «отламывания палок у природы», что ведет, в недальнем итоге, к надругательству над средой обитания и человеком. Подзорная труба Галилея, ещё даже паровой котел Уатта выглядят вещами невинными и полезными; но очевидно, что с первых атомных взрывов середины XX столетия воздействие научной практики на земную жизнь обретает вполне зловещие черты. А между тем этот финал логически содержится в истоках!.. За математизированной экономикой является новое дерзновение: научная теория коммунизма, пренебрегшая тончайшим «второстепенным» – психологией людей, – и терпит уже всепланетный провал. Параллельно с этим индустриализация нашего (минувшего) века – гонка вооружений, электрификация и химизация, «мирный» и военный атом загоняют наконец жизненные процессы в тупик.

На глазах у каких-нибудь двух-трех столетий естествознание, а за ним наука об обществе делаются все изощреннее в своей работе с абстракциями – но пренебрежение «второстепенным» становится менее и менее мотивированным и вразумительным, более и более вынужденным – вынужденным даже и вульгарно-политическими основаниями…

Наконец обнаруживается, что:

– «второстепенными» для научной модели электрификации оказались река Припять и озеро Севан, устье Дона и вся жизнь этой реки выше и ниже Цимлянска, Днепр и Волга, Енисей и Ангара;

– «второстепенными» для модели мелиорации – Аральское море и Мещера; для модели химизации – великие озера Мичигана, Темза и Дунай, Байкал и Ладога; для космической научной доктрины – озонный слой атмосферы; для «научной» военной (есть и такая) – Новая Земля и Синьцзян, Челябинск и Томск, все четыре океана…

«Второстепенными» для научной идеи социализма оказались крестьянская психология и весь крестьянский («христианский», в русской транскрипции) уклад России – основа русской государственности – и, как результат, – неучтенный теорией мятеж черноземной Тамбовской губернии против продразверстки, подавленный Тухачевским и Антоновым-Овсеенко с применением отравляющих газов; при этом были погублены крестьянские дети в десятках деревень (частью расстрелянные как заложники – расстрел детей как заложников производился, кажется, впервые в писаной истории), – погублены те, «во имя» кого внедрялась в реальность научная модель социализма…

«Второстепенной» для теории оказалась мало-помалу жизнь на Земле.

Агрессия к природе и паразитизм на ней в той или иной мере свойственны, по-видимому, всем культурам, но наиболее нацеленно и остро агрессия явлена в самом существе европейской научной методологии. Как она развертывается в своем дальнейшем движении, проследить уже совсем легко.

Как мы видели, начиная от Галилея, получение научного результата требует упрощения реальности до условленной схемы (идеализации), для чего необходимо пренебречь второстепенным, вытащив из живого явления главное: аналитическую идею. У самого Галилея находим и простейшую из них: пушинка и камень падают на землю одинаково скоро, но для того чтобы это проявилось, необходимо убрать воздух! – отсюда уже только один шаг до того, чтобы понять, отчего Чернобыль очень скоро сделается неизбежен.

Уже учение о теплоте (XIX век), с его практическим последствием – нарушением кругооборота энергии в атмосфере Земли, являет признаки неверного в корне отношения к природе: рассматривается только потребление, важен лишь высокий КПД. То же относится к учению об электричестве, еще более – к химии и экономике, еще более – к генетике и квантовой физике. Все перечисленное, корректное в теории, ведет к прожиганию ресурса в нарастающих масштабах и в конечном итоге к надругательству над жизненной средой и человеком.

Хотя впереди неизменно выступает производство оружия, исторически технологический прогресс неизменно «оправдан» – индустриальные бицепсы важны, многое объясняется надобностью защиты. Мир и наука разжигают друг в друге аппетит к завоеваниям. До жизни природы им дела нет – примеры тому можно умножать без числа. Основоположнику мировой космонавтики К.Э.Циолковскому не просто неведомо, что космические запуски станут разрушать защитную озоновую пленку над «колыбелью разума» и поливать токсикантом гептилом живую «колыбель» – предвидеть это не было возможности, – ему попросту ни до чего такого нет дела! До нарастающего облучения всего живого (например, перелетных птиц) полями высокочастотных (спутниковых и иных) радиосистем нет дела связным корпорациям: в их отчетах о том ни слова. Птицы не читают отчетов корпораций, а корпорациям не до птиц – наши пути все дальше расходятся! Если же случаются «объективные» оценки технологического воздействия на что-либо живое, то они неизменно в пользу его дальнейшего подавления… Да и как объективно оценить влияние облучения на ориентирование птиц в полете, на то, какого рода резонансы оказываются возбуждены в живых клеточках «слабыми» этими полями, как это проявится на их потомстве?..

Мы не ведаем о жизни нашего окружения ровно ничего, самым забавным образом предполагая ею управлять…

Ну, в самом деле (отступим чуточку опять): радиоизлучение от связного и телевещательного спутника «безвредно» (плотность энергии от передатчика спутника, при несфокусированном луче антенны, составляет единицы и десятки пиковатт на квадратный метр у поверхности Земли – это крайне малая величина, лишь на порядок-два превышающая уровень шумов); допустим, допустим! (У некоторых спутников эта величина на порядок-два больше, – в частности, у сфокусированных антенн концентрация мощности резко возрастает). А излучение от десяти спутников? А от ста? (на 2002 год, по данным НОРАД, функционировало 434 излучающих спутника, см. ежегодник «Спутниковые системы связи и вещания» 2001/2002 гг., и число их растет). И «безвредность» эта – проверена? Когда? на ком? в течение какого времени? И что – на всех, на всем проверена? И на пауке? и на лесном клопе? на муравье? на перелетном журавле? на психике детей Алтайского края? на медузе океана? и везде-везде излучение от 434 спутников безвредно? И на сто лет вперед безвредно? И на двести? И не окажется от излучения 434 спутников никаких самых размалюсеньких последствий?? – Члены любой ученой комиссии отвернутся при таких вопросах в негодовании, – ведь в негодовании, ведь так? А… в негодовании – на что?? На то, что проверить ту «безвредность» нет на самом деле никакой возможности, и не проверялась она вовсе ни на ком? Есть небольшое излучение галактического водорода, под которым выросла жизнь на Земле, так вот оно – безвредно… Если же продолжить об уровнях и их (якобы) «слабости», то плотность излучения (например) зоновых связных ретрансляторов на шесть порядков выше (на уровне земли; на уровне мачты – на десять-двенадцать) – а есть еще радиолокация с мегаваттными импульсами, – уровень которых выше спутникового на восемнадцать порядков… (Все это нужно, необходимо, – а как же, а как же! – хоть появилось за последние полвека, а до того полмиллиона лет обходились, да еще жизнь нам передали вон какую: что, несмотря на «институты морфологии человека», мы с вами живы…)

Пробегая, даже наскоро, фактическую историю научной мысли XVII–XIX веков, с позиции опыта нашего «века внедрения» нельзя не видеть, что по мере углубления научного знания естествознание становится все более роскошно и блистательно в своей работе с моделями, но оказывается все менее в силах объять явление в его подлинной глубине и взаимосвязях с другими. Ошибки научного предвидения становятся все вероятнее, а их последствия – все колоссальнее. Являются зияющие пробелы в обосновании, растет напряженность теоретических натяжек. Можно сказать, что чем сложнее явление, тем сомнительнее в отношении важных последствий становятся предсказания теории, тем меньшую положительную ценность начинает представлять наука! Неприметно для теории земная жизнь делается для нее целиком «второстепенной».

С проверкой теории дело обстоит не лучше. «Решающий эксперимент», поверяющий гипотезу, поначалу простой и достоверный, становится все более изощрен и длителен, многомерен и сложен в анализе, все более дорог и сам по себе все более опасен. Та дотошность и достоверность, которой когда-то достигал Паскаль, пытая гипотезу об атмосферном давлении, давно забыта уже по своей невозможности. Ко времени, когда в опыте достигается необходимая коррекция, естественная жизнь уже частью загублена и впору залечивать последствия. Ввиду ограниченности возможностей эксперимента в наше время он все шире заменяется компьютерным счетом: суррогат модели поверяется суррогатом опыта!!!

А между тем жизнь торопит: ни мир, ни наука не отказываются от сиюминутных выгод внедрения научных открытий в практику. Явная их польза превалирует: польза военная, польза усиленного хищения ресурса. Понемногу и неприметно наука перерождается, обращаясь в свою противоположность. Строительство синтетического мира началось – и подчиняется отныне собственным законам. Единожды (и навеки) отторгнутый внутренне от природы, этот мир укрепляется силой собственной логики, полагая природу служанкой своих потребностей, а ее ресурсы, саму ее жизнь – своим материалом. Идут в работу горение, взрыв, химический синтез, являются вовсе враждебные жизни процессы, вещества, излучения… Аналитическая идея вступает наконец в антагонизм с действительностью, которая прямо или косвенно противостоит ей, порождая результат, скрыто или явно обратный поставленной нами цели. Сказочный джинн, вышедший на волю, исполняет наши желания – но так, что впору забирать их обратно. Познанная нами ничтожная доля истины – на самом деле исчезающе малая, теряющаяся в ней, неотличимая от нуля – ложится в основу искусственного мира, в котором ее «правота» уже непререкаема, как правота закона Ома в радиосхеме, – да только сам он, этот мир, как целoe, увы, более и более угнетает своей «жизнедеятельностью» натуральную жизнь! Предполагается самым искренним образом, что мы продвигаемся в познании – между тем как мы «продвигаемся» только в строительстве искусственного мира, более и более враждебного живой природе! Перевертывается, наконец, само качество научного знания: ценность его парадоксальным образом меняет знак. Логизированная, аналитическая наука, о том не ведая, начинает приносить сугубый, нарастающий, углубляющийся вред! Окончательной реальностью становится построение внутри природы, за ее счет, синтетического мира, враждебного жизни (следовательно, человеку).

Историческая постепенность, «незаметность» происходящего являет собой одно из самых драматических, содержательных и по-своему занимательных проявлений коренного заблуждения человека о возможности аналитического (расчленяющего) познания мира (приметим, что «черное ядро» просвечивает уже в трудах глубоко преданных вере Коперника и Кеплера!)

Мы рассмотрели одну сторону механизма подавления жизненных процессов суррогатной жизнью Идеи, но есть и другая. Сама по себе идеализация не несет ущерба природе, ведь аналитическая идея существует «в чистоте» только в ученых головах, в действительности же осквернена бесчисленным «второстепенным», – действительность о ней (полагаем) и не знает (ей приписывались, например, – начиная от «трех китов» в основании Земли – «боязнь пустоты», теория теплорода, эфира, наличие гравитационных волн и т. п. – чего, по нынешним понятиям, вовсе нет; модель «первого толчка» Эйнштейна – Фридмана оказалась нелепостью и т. д. Возразят: есть же различие между тремя китами и научной гипотезой? Что из того? – если доказательство гипотезы опять только в головах? – ведь оно попросту не может иметь места нигде, как только в некоем идеале, а последний существует только в голове). Но идеализация содержит искус, который очень скоро потребует себе законного продолжения: внедрения в практику. И вот понемногу как раз чистота аналитической идеи становится для нас все привлекательнее. Действительность начинает представляться нам чем-то невообразимо неудачным. Мы как-то позабываем, что в реальности подобная, чисто умственная, идея неотделима от триллиона других, неведомых нам, но с тем же правом существующих в явлении или предмете, что ее извлечение происходит с потерями, которые с углублением знания могут делаться все существеннее и непредсказуемее – ведь как-никак в пренебрежении остаются все 100 % реальности! Но, принадлежа как будто отвлеченной теории, стерилизованная идея невольно проецирует себя на живое сущее, примеривается к нему. Сначала мысленно, будто шутя, но более и более всерьез и, как водится, в наших «интересах» она, говоря грубо, «напяливается» обратно на явление: происходит ее внедрение в практику. Самоуверенная, но обедненная и простоватая, Идея по-столичному возвращается в родные пенаты – и тут выясняется, что она ничегошеньки не знает о них.

Оказывается, что Земля отнюдь не имеет «форму шара» – ни даже форму сплющенного сфероида: это представление, удобное нам, а не Земле. Живая, истинная Земля знать не знает ни о какой форме: вся она целиком «второстепенная». Живая Земля несет на себе горные цепи и океаны, леса и траву, комаров и контр-адмиралов; вот муравей вполз на травинку, покачался на ней и сполз обратно по дурацким своим надобностям: это разные земли, с муравьем внизу и вверху, – предполагаем ли мы сие учесть, ну хоть бы в компьютерной модели? А без учета того муравья, которого и не видит никто, предполагаем ли мы ту модель верной??

Земля не только не может быть «учтена» математически, она беспрерывно меняется: что считать в ней «второстепенным», и существует ли оно? Но спроецированная на сущее, становясь сама реальной, аналитическая идея нацеленно стремится воплотиться в своей полноте, сгладить, уничтожить отличия этого сущего от себя, потеснить или вытеснить неведомое ей «второстепенное», переработать природу в научную заданность, живой организм – в куклу, подделку, живое вещество с бесчисленными взаимосвязями – в монолит технологической опухоли, уничтожает или пытается уничтожить жизнь как таковую. Роскошная идея сплющенного сфероида, хоть и триллионажды «уточненная», напяленная на живую Землю «в интересах» муравья, ничего не оставит реальному муравью, кроме гибели. В свою очередь, все сущее, борясь за полноту своего существования, за само свое существование, принимается вывертываться, выпрастываться из-под насильственных моделей и, покалеченное, полуживое в моделях, погибая в моделях, невольно, от отчаяния, мстит нам – порождает результат, скрыто или явно обратный поставленной нами цели. Ненависть – это форма оскорбленной любви…

Познание мира посредством научного инструментария оказывается попросту иллюзией, разрушение живой его основы достается нам в реальное наследство.

Итак, преследуется ли нами, с одной стороны, «польза» или, с другой – «красота», результат научного синтеза оказывается плачевно одним и тем же…

Подчеркнем, что в этих выводах мы не опирались на предвзятое (то или иное) верование, но исходили исключительно из факта гибельного поражения природы; беглый экскурс к истокам предпринят единственно затем, чтобы установить его первопричину. Объяснимся с определенностью: практика, а не гносеология первична в нашем подходе. Речь о видимых всякому последствиях внедрения идей и методов науки, их реальном воздействии на природу и нас самих. Еще менее тщимся мы бросить тень на усилия мыслителей прошлого. Ни Галилей, ни Декарт – никто (почти) из великих основателей науки не мог видеть того, что не обнаруживало себя (исключением был Блез Паскаль). Но век наш поворачивает нас лицом к последствиям их трудов, век наш оказывается печально опытнее Декартова, не мы, а век побуждает усомниться в надежности их построек. Результат ревизии подтверждает опасения.

Если главная сила науки – в подтверждении ее практикой, а ее главная ценность – в предсказании практического результата, то практика нашего века – именно доведение природы до грани гибели – не подтверждает, а опровергает аналитические теории.

Ставя всегда частные, но всегда так или иначе благие, положительные цели, мы при научном посредстве достигли цели явно и ярко отрицательной, то есть, как ни говорите, обратной.

В согласии с тем самым приматом эксперимента над теорией, который в науке провозглашен критерием истины, мы должны определить математизированное естествознание как набор знаний (фактов, истин), суммарно опровергаемых практикой, следовательно, ложных. Это опровержение имело место всегда, оно идет непрерывно в веках, незаметное поначалу и нарастая, делаясь убедительнее по мере роста опасности (словно давая нам шанс догадаться, понять нечто самим) – но идет как будто и все мучительнее, точно ослабевая от безнадежности борьбы, или в нарастающем раздражении, словно теряя надежду достучаться до нашего разума – и не оставляя, однако ж, попыток!

Можно ли не увидеть здесь хотя бы аналогии с любящим отцом?! Покуда дитятко выкладывает домик из кубиков, отец лишь гладит его по головке, похваливая. Но если для своего строительства подросший сынок, уверовав в свою логику, к тому же подтверждаемую прежде отцом, примется выворачивать камни из настоящего дома, тут уже и любящий отец накажет отпрыска – и даже именно любящий накажет, – но и внушит, будет пытаться втолковать!..

Уверовав в убедительность научных выводов, мы вплоть до минувшего века не обращаем серьезного внимания на то, что, внедряя эти выводы в практику, мы насилуем материал реальности – природы и общества, людей и твари, водоемов и лесов, атмосферы и океана, на необратимость насилия, на уже разрушение дома – и вот близки к тому, что золотая рыбка природы оставит нас, как дуру старуху, у разбитого корыта.

Истина вся – перед нами, тянет к нам руки. Мы рубим их, но тянутся новые. Природа устает терпеть и ждать. Она слабеет, ропщет, она страдает. Она накажет нас за бесконечное оскорбление, надругательство: чаша наполнена. Мы находимся не «на пороге» экологической катастрофы, как по привычке пугают, но уже за ним, на относительно пологом ее участке, когда гибнет невидимый просвещенному взору мир: водные и почвенные микроорганизмы, насекомые. Завтра придет черед тех, кто питается самими этими организмами или продуктами их жизнедеятельности, затем – лавинообразный свал, откуда возврата нет. Много ли проку будет от заводов по производству чистейшей питьевой воды, если прекратится совершенно от неизвестных причин, сама собой, к примеру, работа бактерий? Сегодня технологи и ученые, подобно страусу, прячут головы в песок, выставляя наружу самое основательное, что у них есть, – свои «школы» – в расчете ошеломить зрелищем опасность. Напрасно: она не впечатлительна, как леопард или пума. Опасность – увы и наконец! – смертельна.

«Чудесного» будущего нет. «Внуки» не будут «жить лучше»; вот мы и есть эти внуки. Как бы ни жаждалось чуда, будущее, на которое можно рассчитывать, – это развитие сил, заложенных в сегодня. Сегодня аналитическая наука, обладая интеллектуальным превосходством, могла бы отклонить человека от направленности безоглядного паразитизма – вместо того она укрепляет в нем эту направленность. Как докучный посредник, стоит она между человеком и природой, завлекая его игрушками – авиацией, роботами, межпланетными станциями – и пятясь, чтобы прикрыть изрубленные леса, разрытые котлованы и потравленные поля и реки. Подобно негодяю, сажающему подростка «на иглу», приучает она своих жертв к «благам» цивилизации, маня их поочередно электрификацией, «термоядом», клонированием, материальным бессмертием, «неисчерпаемыми» источниками энергии, бесконечным досугом, идеей жить без духовного труда – клоком сена, привешенным впереди бегущего осла.

Если цель познания – благо, то, судя по результату, не остается попросту ничего иного, как признать ошибочность самого научного метода в познании, то есть недостижимость посредством этого метода цели познания.

Ставя как будто одни положительные, но неизменно узко понимаемые (и неизбежно таковые в будущем) цели, научное знание не в частях, а в целом отвергнуто практикой нашего века, ибо по достижении их внутри природы выстроен – и с неизбежностью должен был быть выстроен – сугубо враждебный ей активный саморазвивающийся мир, по-своему убежденный в своей правоте, – поистине подобно тому как (если бы это было вероятно) убеждена в своей «правоте» раковая опухоль, покуда не упрется своим развитием в стенки трепещущего тела жизни, пожрав то, на чем держалась сама.