Помоги проекту - поделись книгой:
Поутру Маша нарядила сына, сама приоделась, причесалась. Красавица. Но глаза оставались грустными-грустными. Оба нарядные, пригожие, вскоре уж здоровались с селянами на подворьях.
Тетя Тая подарила имениннику голубой самолет с красными звездами на крыльях.
– Кем станешь, когда в школе выучишься? – спросила она у любимца, гладя белобрысые завитушки.
– Летчиком. Всех вас над тайгой прокачу.
Маша заметно заволновалась: только бы про «доблестного» папашу чего не нафантазировал! Но сын уже бойко читал Самгиной детский стих: «Идет бычок, качается, вздыхает на ходу…».
Обрадовались их приходу и крестный Прохор с Нюсей. За стол усадили, накормили пирогами. Вовке к чаю подали припасенные три шоколадные конфеты «Мишка на севере».
Вернулись Кукушкины домой к ужину. Да не одни. С Прохором, который сзади на тележке вез в их дом непонятный груз. Вовка светился от счастья, хвастаясь бабуле самолетом и конфетами.
Прохор тем временем начал собирать смастеренную для Вовки из мореной листвянки широкую кровать. Снизу кровати приладил плетеную решетку в резной рамке. Для игрушек. В угол поставил небольшой комод для одежды. Но очень уж обрадовался крестник аккуратно сбитому из струганых досок ящику с крышкой. Чего там только не было! И маленький молоточек, и брезентовая сумка с гвоздями, и старая пилка с ручкой. Да премного других, крайне нужных смекалистому мальчугану «взрослых игрушек».
– Хватит, сынок, с бабулей на печи нежиться, – наставлял крестный отец Прохор. – Один спи. Мужик уж какой, ёлы-палы! Четыре года! Это тебе не баран чихнул. Жениться, правда, еще рановато, но давно пора собственным хозяйством обзаводиться. К ящику-то особливо баб своих не допущай. Больно ценные в нем для мужицкой жизни штуки хранятся. Вмиг растащат. Опосля ищи-свищи. А тебе, ёлы-палы, надо за домом смотреть. Где чего приколотить либо спилить понадобится. Так действуй, сынок, не зевай.
Малыш вытянулся перед Прохором в струнку и преданно смотрел на своего понятливого и щедрого крестного.
– Смело прибегай ко мне, Вовка, коль чем помочь потребуется. Большой уж. Мало ли забот у взрослого ребенка… Смастерить, к примеру, табуретки надумаешь либо скамеечку матери под корову садиться. Две головы, оно завсегда лучше.
Давно Прасковья Никитична приметила, что Маша не притрагивается к сыну с ласками да поцелуями. Не моет его. Все бабуля за нее восполняет, ежедневно купая и беспрестанно тиская крестника в объятьях. Вот и сейчас не удержалась. Но тот привычно стер рукавом с пухлых щек ее поцелуи.
– Ну, что ты, бабуля! Слышала ведь от крестного: я – большой. Стыдно мне с бабами чмокаться.
– Дак, это… я за себя и за мамку. Она-то не жалует нежностями, разве только словами. Сто раз ей говорено: мальчонке ласка нужна, а она все отмалчивается, знай жмет педаль швейке. Понежить ребенка недосуг. Сидит белым-белехонька, словно с креста снятая, за спину от усталости хватается да губы кусает.
Через неделю Мария совсем разболелась.
– Надо ли тебе, дочка, денно-нощно хлестаться с шитьем-то! Всех заработков не загребешь. Об малом подумай, понянькайся с ним. А то вовсе сына не касаешься. Хотя, вижу, души в нем не чаешь. Скоро он от наших женских приставушек сам отворотится. На то парнишка. Захочешь помиловаться, да не дастся.
Мария после ее упреков в голос разревелась.
– Чо ты, дочка, Господь с тобой! Хотела на добро, любя, наставить, а ты вона… из-за ничего растрогалась.
– Нет, тетя Проня. О другом плачу. Давно надо повиниться перед тобой, душу излить. Не чужая мне.
Прасковья Никитична подошла к ней и, прижавшись к худенькому Машенькиному телу, дотронулась губами до пылающего лба.
– Нет-нет!.. – и отстранилась испуганно. – Не прикасайся! Я грязная…
– Чего удумала-то, красавица? За четыре года, чай, родной дочкой стала. Какая еще… «грязная»?! Опомнись. Девичий грех твой давно селом прощен. Я и вовсе не судья.
– Умираю я, тетя Проня… умираю.
– Не дури, дева! В твои-то годы?! Ну, уж нет! Чахотка? Или по-женски? Давай посмотрю. Скольким бабам помогла да по сей день помогаю, будь они во веки веков здоровы. И тебя выхожу. Пойдем, милая, в мой дом. На кресле с лупой гляну.
– Поздно, тетя Проня, поздно. И рук твоих святых марать не хочу. Нутро из меня истекло уж. Заразная я. Недолго терпеть осталось.
Рыдая, она упала перед ней на колени:
– Вовочку, моего сынка ненаглядного, не бросай. При тебе он как при родной матери. В сиротский дом не отдавай, заклинаю и Христом-богом прошу. Коль объявится… тот… по случайности, ему – ни за что!
Вовка насторожился и подошел к матери.
– А ты, сынок, во всем слушайся крестную маму, помогай по дому. Живите здесь, в нашем. Долго и дружно. С твоей помощью, тетя Проня, стен родных, вырастет мой сынок честным да добрым.
– Маша, детка, чего говоришь-то?! Обязательно поправишься. Из любой беды вызволю, лишь сама того захоти… выжить-то. Сын ведь у тебя совсем малой, – теперь запричитала и Прасковья.
Маша подошла к материному комоду, выдвинула ящики:
– Тетя Проня, они полны Вовочкиной одежды на разные годы. Кое-что и в старших классах пригодится. А в льняном мешочке… на дне – деньги. От деда Вовы с бабой Клавой, от меня… Не бедствуйте, – ив изнеможении упала на кровать.
Прасковья Никитична онемела от свалившегося на ее седую голову горя. Сидела под божничкой, потерянная, пунцовая, и терла зареванные глаза.
Немного успокоившись, Маша начала исповедоваться о своей жизни у Трахова, бандитского главаря.
– Три месяца держал на третьем этаже загородного коттеджа. Под запорами. Связку ключей после своих ночевок охранникам отдавал, чтобы еду в комнату носили и в туалет водили. Говорил: «Шибко клевая, красивая, чтоб в лесу дремучем вольной оставаться». Им злодей тоже не доверял. А когда узнал, что ношу его ребенка, озверел от ярости и в тот же день бандитам, псам бешеным, бросил на растерзание. Кто-то из них и опаскудил меня…
– Чо ли соседей поблизости никого не было, криком-то на помощь призвать?
– Какие соседи?! Тайга на десятки километров. В комнате той, где жила, – ни одного окна. Лишь в потолке поблескивало цветное оконце. До него и высокому мужику не допрыгнуть.
Прасковья Никитична подсела к Маше и теплой рукой стала гладить ей холодные ноги, понимая, сколько бедняжке пережить пришлось и почему она своего первенца никогда на руки не брала, не целовала, лишь нежно, трогательно и любовно разговаривала с ним. Заразить боялась.
– Сама сбежала-то от извергов, ни дна им, ни покрышки?
– Обманула. Сказала, схватки начались. Кричала, умоляла бандитов отвезти в больницу. Сначала не обращали никакого внимания, потом по телефону поговорили с хозяином, после накинули на голову мешок и повезли к шоссе. Дальше ничего не помню. Видно, ударили по голове и бросили на обочине. Подобрал меня, рассказывала медсестра, какой-то пожилой мужчина, привез в больницу. Очнулась на больничной койке. Врачи начали лечить сотрясение мозга, брали анализы. Когда стало легче, объявили… срамной приговор. Лучше бы бандиты убили…
– Да опомнись, Маша! Малыш-то смотри какой! – не сдержавшись, перебила Проня. – Прости, милая. Говори, продолжай, продолжай!
– Хотели перевезти в какой-то… плохой… диспансер, но я ночью сбежала. Хорошо, документы сохранились в одежде, но не осталось ни копейки денег. Показала водителю автобуса свою прописку. Удалось уговорить его довезти до райцентра. В Ивановку на попутке добиралась.
– Машенька, детка, я постараюсь вылечить…
– Нет-нет, тетя Проня, не позволю твои чистые руки об меня пачкать. Да и чувствую, вот-вот будет конец мукам моим.
– Почему ж ты тогда, при родах, не открылась? Вылечила бы, обязательно вылечила… Вот не заразила ли мальчонку?
– Плохо знала тебя, боялась, ославишь. Мне-то одна дорога… на погост, а сыночку в родном селе жить. Теперь уверена: сохранишь мою тайну. И напоследок, тетя Проня… Сними хоть один грех с моей смертной души. У края могилы прошу. Свози Вовочку в район к врачам. Пусть хорошенько посмотрят, проверят, возьмут анализы. Сошлись на причину, что с плохими, мол, приезжими людьми общался. Сама для верности докторам покажись. Денег ни на что не жалей. Купи лекарства, если пропишут. Я же с нетерпением, страхом и надеждой постараюсь дождаться вас… Теперь ты, тетя Проня, и есть Вовочкина мать. А я не жилица, нет, не жилица…
Всю неделю, показавшуюся Марии вечностью, пробыли Прасковья Никитична с Вовочкой в райцентре. Пока врачам показались, пока дождались анализов. Маша, едва живая, здоровалась с ними уже в постели.
– Сказали, Машенька, крепыш наш Вовочка. Совершенно здоров. Бог, значится, уберег. И меня тоже.
– А ты, тетя Проня, не жалеешь? Ничего не скрываешь? – допытывалась несказанно обрадованная Маша, целуя через глаженый платок пухлые ручонки ненаглядного сынули. Но едва говорила затухающим голосом. Без слез. Все до капельки выплакала.
– Клянусь, детка, Богом и светлой памятью Клавдии. Ни пятнышка на нашем ангелочке. Чист. Таким и дальше растить станем. А ты, дева, за соломинку держись, но живи, слышишь, живи!
…Мария лежала молодая, спокойная, красивая.
У передней стены горницы стояли венок от селян и несколько ведер тополиных веток с набухшими почками. Во всем доме занавешены зеркала, полно народу.
Проня рыдала над Машенькой молча, чтобы поберечь малыша, и без того настрадавшегося за последние дни. Вовка ходил вокруг матери с красными глазами, которые неистово тер и тер кулачками. Без конца перекладывал на белом саване искусственные розочки. А то вновь принимался причитать со всхлипами осипшим голоском:
– Не уходи от меня, мамочка… Я маленький… Как жить без тебя стану… Я боюсь…
Бабы не выдерживали, начинали воем выть, а мужики выскакивали на улицу.
– Хватит плакать, сынок, хватит. Твоей маме и так тяжело с тобой расставаться…
Прасковья взяла мальчика на руки и умыла с ладони святой водой его не в меру раскрасневшееся личико. Вовка затих, прижавшись к ее груди.
Потом еще долго Прасковья Никитична качала его у гроба и отнесла уснувшего малыша в спальню. «Спи, сынок. Не по твоим силенкам видеть похороны матери».
На следующий день Вовка и Проня пришли на кладбище с миской блинов да двумя вкрутую сваренными яйцами.
В березовой роще громко гомонили птицы. Малыш растерянно смотрел на вздыбившийся перед ним невероятной высоты холм.
– Моя мама будет здесь жить… под землей? Всегда?!! – испуганно, в отчаянии спросил он и принялся быстро-быстро рвать повсюду растущие подснежники, торопливо втыкая их между комьями сырой земли.
– Бабуля! Я больше не хочу летать летчиком. Лучше стану лечить мам. Всех-всех… Чтобы мамы и ты, баба Проня, никогда-никогда не умирали.
Он расстегнул куртку, задрал рубашонку. Достав из-за пояса свой любимый самолет, воткнул его в могилу матери… повыше, насколько смог дотянуться.
Прасковья Никитична подошла к малышу и крепко стиснула испачканную глиной, дрожащую ручонку в своей руке.
Вовка доверчиво и взросло посмотрел на нее. Умные Вовкины глазенки говорили ей, что никого роднее у него теперь нет.
– Верь мне, сынок. Я сделаю все… Ты обязательно выучишься на врача.
Дмитрий Вощинин
Первые новеллы – «Алжирский ноктюрн» и «Музыка севера» о ярких воспоминаниях юности опубликованы в 2004 году издательством «Книжная находка». В этом же году этим же издательством напечатана пьеса на современную тему «Белые начнут вновь».
В 2005 году издательством «АПБ» выпущен роман «Купола» о судьбе провинциальной семьи в 19 и 20 веках. В романе автор делает сравнительную оценку современности и прошлого.
В 2006 году опубликован мистический роман «Третий глаз». Человек, потусторонние силы, психология, эстетика и любовь на страницах этого произведения. В 2013 году роман в сокращении напечатан в 4–8 номерах литературного журнала «Чешская звезда» в Карловых Варах.
В 2009 году написана новелла «Портрет» об истории портретов последнего императора России, выполненных Валентином Серовым. В 2013 году новелла напечатана во 2-м номере журнала «Чешская звезда».
В 2013 году издательством «Чешская звезда» выпущен роман «Время иллюзий» о современном молодом человеке. Роман о незримом разложении российского общества. В 2015 году роман опубликован в России издательством «У Никитских ворот».
В 2014 году издан роман «Солнце, сердце и любовь» о связи человека с прошлыми философскими воззрениями, в частности с Египетской цивилизацией, и современностью. В 2015 году роман напечатан в России издательством «Эра».
В основе произведений Дмитрия Вощинина всегда присутствуют философия, религия и современная наука.
Портрет
Привычным движением Валентин Александрович укрепляет подрамник с холстом на мольберте, берет в руку уголь и мысленно представляет возможные варианты композиции портрета. По его просьбе Николай Александрович проходится по кабинету делает несколько поворотов головы, садится в кресло.
– Все-таки стоя, – утвердительно заключает Валентин Александрович.
Николай Александрович покорно встает, отходит назад, поворачивается и теперь смотрит на Валентина Александровича своим загадочно-приятным и сдержанным взглядом.
Художник и заказчик портрета почти ровесники и по характеру очень похожи. Они знают друг о друге, но вот так воочию видятся впервые.
Валентин Александрович известный художник, много и не без успеха работает, уже имеет немало талантливых учеников, но всегда скромен, независим, ему совершенно чужды меркантильность и заносчивость. В шумных компаниях богемы предпочитает больше слушать и от этого иногда кажется застенчивым. Одни называют его «молчальником», другие – «трудягой».
Николай Александрович, будучи высокообразованным человеком и являясь первым лицом государства, всегда остается очень деликатным, сдержанным, немногословным, говорит обычно тихо, как бы внутренне отвергая насилие, и, если этого не требуют обстоятельства, старается не навязывать своего мнения.
Через несколько минут работы Валентин Александрович, недовольный первым наброском, кладет на холст картон и размашисто продолжает делать зарисовку. Размеры портрета, одежда и строгий стиль исполнения оговорены заранее. Художник в данную минуту с сожалением думает об этом. Он старается найти точку свободы и гармонии «натуры», которые бы сливались в композиции как можно достовернее. Но все сейчас невыносимо сковывает: шотландский мундир с вычурными клиновыми сборками, напоминающими рюшки, необычные для русского глаза погоны, узковатые брюки, которые явно не соотносятся со строгим стилем портрета. Для сглаживания этих деталей художник про себя отмечает необходимость увеличения гаммы темных тонов: яркие краски обманчивы и мешают выразительности. Несмотря на сосредоточенный поиск, лицо Валентина Александровича все это время остается внешне спокойным и уверенным.
Николай Александрович с любопытством рассматривает художника. Плотный, низкого роста блондин, скромно одетый, будто с чужого плеча, сутуловатый, кряжистый крепыш, большая голова крепко приставлена к ровным плечам, лицо с крупным носом. Колючий и немного резкий взгляд. За кажущимся безразличием глаз скрывается глубокая внутренняя работа. Он чувствует творческое напряжение художника и что он чем-то недоволен.
Когда жена попросила заказать портрет, Николай Александрович сам выбрал художника. Он слышал о его бескорыстии, независимости, смелости в поиске образов и неординарной способности выражения внешне срытых черт характера. Многие даже побаивались его творческой проницательности. Видимо, поэтому и он не всегда соглашался выполнять портреты, несмотря на весьма выгодные предложения.
И вот теперь Николай Александрович видит художника в работе. Уже с первых минут общения он ощущает приятное чувство восхищения этим необычным и, как ему кажется, очень чистым и искренним человеком. Он любит находиться в обществе таких людей, и это бывает далеко не часто. Он не испытывает ни малейшего напряжения позирования. Ему нравится эта сдержанность, внутренняя напористость и даже этот колючий взгляд.
Давая согласие на выполнение портрета, Валентин Александрович не был очень обрадован заказом. Скорее, отказ казался ему вызывающе неудобным. Его всегда привлекала неординарность, а в данном случае он мало знал достоверного об этом человеке. Слухам же и сплетням не доверял. Но, начав работу, Валентин Александрович даже ощущает положительный импульс поиска и вдохновения: ему импонирует выражение лица государя, его открытый взгляд, деликатная сдержанность, мягкая походка. Он ищет и пока не находит желанную композицию. Как всегда в таких случаях, этот поиск настойчиво требует понимания внутренних ощущений «натуры»: как воспринял пробуждение, о чем думал за завтраком, с кем говорил перед сеансом, о чем, наконец, размышляет в данный момент.
Николай Александрович, как бы проникаясь мыслями художника, решает заговорить:
– Я понимаю, что мое предложение было несколько неожиданно для вас…
Не прерывая работы, Валентин Александрович ожившим взглядом и небольшим наклоном головы как бы произносит: «Пожалуй!» И тут же добавляет:
– Но мои портреты, ваше величество, не совсем соответствуют придворным нравам и могут вовсе не понравиться.
– Вы очень точно употребили слово «нравы»… Откровенность сейчас – редкое качество… По правде, эти придворные нравы мне тоже не по вкусу… Можете быть со мной раскованным…
Художник опять жестом дает понять, что он вовсе не собирается зажиматься.
После непродолжительного молчания Николай Александрович сам пытается раскрыться:
– Обо мне много ходит всяких слухов, но, поверьте, каждое мнение – это прежде всего сопоставление своего собственного внутреннего рассудка… Что касается меня… я хочу быть просто честным христианином…
Поделиться книгой: