ВЕЩАЕТ АВТОР
В ПОИСКАХ ГАРМОНИИ
(Книга в книге)
Часть первая
Эпиграфы к главе
— Ведь у животных так же, как и у людей, смертная природа старается стать по возможности бессмертной — вечной. А достичь этого она может только одним путем — деторождением, оставляя всякий раз новое вместо старого… Бессмертия ради сопутствует всему на свете рачительная эта любовь. Выслушав ее речь, я пришел в изумление и сказал: — Прекрасно, премудрая Диотима. Но неужели это действительно так?
И она отвечала, как истинный мудрец:
— Можешь быть уверен в этом, Сократ. Возьми людское честолюбие — ты удивишься его бессмысленности, если не вспомнишь то, что я тебе сказала, и упустишь из виду, как одержимы люди желанием делать громким свое имя, «чтобы на вечное время стяжать бессмертную славу», ради которой они готовы подвергать себя еще большим опасностям, чем ради своих детей, тратить деньги, сносить любые тяготы, умереть, наконец…
Те, у кого разрешиться от бремени стремится тело, — продолжала она, обращаются больше к женщинам и служат Эроту именно так, надеясь деторождением приобрести бессмертие и счастье и оставить о себе память на веки вечные. Беременные же духовно — ведь есть и такие, — пояснила она, которые беременны духовно, и притом в большей мере, чем телесно, беременны тем, что как раз душе и подобает вынашивать. А что ей подобает вынашивать? Разум и прочие добродетели.
Родителями их бывают все творцы и те из ремесленников, которых можно назвать изобретательными. Самое же важное и прекрасное — это разуметь, как управлять государством и домом, и называется это умение благоразумием и справедливостью.
Эх, до чего же хорошо иметь четырех жен! Первой скажешь, что пошел ко второй, второй, что к третьей, третьей, что к четвертой, четвертой, что к первой, а сам пойдешь на сеновал и выспишься!..
— Была тут одна наша черкешенка, сбежала к карачаевцу, любовь, видишь ли, у них! Ну, мы ее, суку, конечно, убили. Тут прокурор — возмущается!.. Тогда наши старики пошли к нему, все объяснили, понял…
Милая, милая Нина Терентьевна! Нашла, наконец, одно-единственное слово для той беды, о которой поведали Егор и Настя! Вычислила имя злой волшебницы, которая усредняет между собой в схожей бездарности очень разных мужчин и — женщин. Я не только с тобою согласен, но даже попрошу тебя, врача с полувековым стажем, неувядаемую женщину с феерической личной биографией, помочь всем нам своим авторитетом и опытом, чтобы хоть в какой-то степени ликвидировать нашу общую безграмотность.
И однако, старшая и мудрая подруга моя, глубоко мною почитаемая, позволь осторожно возразить тебе: нет, к одному лишь слову не сводится суть тех конфликтов, семейных коллизий и кровавых композиций, с которыми мы столкнулись, сталкиваемся и будем сталкиваться, существуют страны (не так их, правда, много, но они есть), в которых овладение сексуальной грамотностью уже давно, во всяком случае, на протяжении десятилетий является государственной заботой. В скандинавских странах, например, почти повсеместно изучение интимных отношений во всей их практической прикладной широте является одной из обязательных школьных дисциплин. В немалом количестве западных стран специальные каналы телевидения после полуночи ведут показательные предельно откровенные занятия по сексу. Имеется множество своего рода универсамов с набором учебной литературы, наглядных пособий и различных вполне материальных приспособлений для секса. Не редкость увидеть в подобном немецком, скажем, секс-шопе семейную пару, которая хозяйственно перебирает, чтобы приобрести, при первенствующей роли жены, член-вибратор, ибо муж по какой-то индивидуальной причине не может сполна удовлетворить ее половые потребности.
И что же, моя дорогая Нина Терентьевна, в этих сексуально грамотных странах нет личных драм и трагедий? Нет мучительных разрывов, разводов и душераздирающих семейных историй? Сколько угодно, ничуть не меньше, чем у нас!
Сказанное никак не отменяет необходимость нашего ликбеза, но предполагает взгляд и более широкий, подразумевает вид с более высокой колокольни или, по-современному, со спутника, чтобы уразуметь направление и ход тех глобальных течений, которые мощно и безостановочно движутся сквозь весь мировой океан, свободно пересекая и оставляя без внимания любые государственные рубежи.
Что же это за течения, что за Гольфстрим или Куросио неудержимо несет свою энергию — разрушительную? созидательную? — через народные толщи, увлекая за собой судьбы миллиардов людей, как невесомые былинки? Это изменения в семейном строе и, глубже того, изменения в структуре отношений «мужчина- женщина». Исторически стремительные и всемирно-исторически значимые изменения.
Каждый считает, и к тому у него имеются основания, что он индивидуален, а судьба у него — неповторимая. И это правильно. Как правильно и то, что и он сам (индивидуальный) и судьба его (неповторимая) льется-несется в общем едином со всеми потоке экономических форм жизни, нравственности, политических игр, юридических уложений и семейных отношений. Как иронически сказали бы прежде: колеблемся вместе с генеральной линией партии. Только не партии, а мироустройства. И все нынешние семейные коллизии, все современные взаимоотношения между «М» и «Ж» суть коллизии, окрашенные цветами нашей эпохи, а поэтому все личные конфликты заметно прояснятся, если их ввести в общий контекст.
По старой (не знаю, дурной ли, но уж точно — дорогостоящей) привычке я выписываю довольно много газет. И вот почти одновременно в двух газетах прочел две заметки — прямо противоположной направленности.
Вот изложение сюжета и опорных мыслей из одной статьи, посвященной литовской женщиной женщине бурятской и опубликованной в газете для женщин русских:
«Господь Бог разделил человечество на мужское и женское начала отнюдь не просто так, совсем не от того, что не нашел другого способа продления рода человеческого. Непосредственно для размножения удобнее было бы изобрести какой-нибудь более рациональный механизм.
Суть мужского начала — это способность превращать хаос в упорядоченную жизненную программу, женского — способность наполнить эту программу чувственным, эмоциональным содержанием. Смысл Ее оценки в создании определенного пространства, в котором только и может реализоваться то, что Он предлагает.
Два года назад у меня была совершенно потрясающая встреча — я познакомилась в Ташкенте с женой ламы Дашнимы из дацана на Байкале. Она была одно-. временно и его ученицей. Это естественно — в доме ламы может жить только близкий по духу человек. И жила она в еще более трудных условиях, чем все мы: муж весь в делах, а в семье четверо детей, и дацан стоит прямо в лесу. Кругом тайга — совсем не весело.
Вокруг нас было много молодых женщин, уверенных в том, что хорошо знают, как надо жить. А мы с ней в течение нескольких часов обсуждали вопрос о том, как устроить жизнь так, чтобы убирать квартиру, когда мужа нет, и чтобы муж не касался домашнего хозяйства, уважая при этом жену. Мы выяснили, может ли женщина небрежным голосом, непричесанная, посреди захламленной квартиры и неумытых детей послать мужа вынести мусор — и сделать при этом так, чтобы дети действительно относились к отцу, как к Богу.
Я понимаю, что с точки зрения многих наших женщин — это крамола. И в том наша беда.
А в принципе ведь это неважно: к отцу ли мы относимся, как к Богу, или же к Богу впоследствии начинаем относиться так, как прежде относились к отцу. Вопрос в другом: нужен ли ребенку отец, которого трудно даже просто уважать?
Женщина может быть по-настоящему женщиной только в своих отношениях с детьми и с мужчиной. Хотите быть женщиной? Будьте. Для этого нужно: быть готовой к служению к тому, чтобы всецело принять направление жизни своего мужчины и, самое главное, — иметь при этом избыток эмоционального тепла, чтобы отдавать его, не считая.»
Вот переложение другой газетной статьи, которая раскрывает смысл книги, опубликованной женщиной американской и с энтузиазмом переведенной русской женщиной:
«I. Не испытывайте к мужчинам материнских чувств, не заботьтесь о них, как о мальчиках, иначе они будут вести себя, как маленькие дети, и утратят к вам сексуальное тяготение. Если вы будете помощником мужу, он обленится.
2. Не ставьте себя на второе место после него и не отдавайте в обед ему лучший кусок. Не приносите себя в жертву, иначе вы утратите свою женственность, свою независимость, свою принципиальность, свое самоуважение. Чем больше вы жертвуете, тем меньше вам остается.
3. Не верьте в мужской потенциал, не спасайте мужчин в сложных для них ситуациях, не отдавайте им свою любовь, энергию и время, не работайте на них. Любите их такими, какие они есть, а не такими, какими хотите видеть их завтра.
4. Не скрывайте своего блеска и своих способностей, не приглушайте своего ума для того, чтобы он не затмил в людских глазах ум вашего мужа.
5. Не отдавайтесь во власть мужчин, а властвуйте над ними!
6. Не притворяйтесь маленькой и слабой чтобы получить желаемое от мужчины, иначе он перестанет вас уважать и его любовь ослабнет».
Не буду пока комментировать взгляды ни первого дипломированного философа, ни второго (о втором, вернее, о второй известно, что ей принадлежит также книга «Как заниматься любовью без остановки» и что она возглавляет Центр развития личности в Лос-Анджелесе). Замечу лишь, что даже если бы специально нужно было сочинить диаметрально противоположные мировоззренческие позиции, декларирующие взаимоотношения «М» и «Ж», то наглядней это противостояние, по-видимому, выразить было бы и нельзя.
Данные убеждения — порождения действительности, причем на уровне самых ее фундаментальных основ, таких, как природно-географические условия жизни нации, как пути развития и характер ее экономического строя, как особенности ее политической истории — в сочетании и в конфликтах с историей сопредельных государств, как своеобразие их верований и морали, то есть самых крупных категорий общенародного бытия. И мало того, что эти семейные и межполовые взаимоотношения — порождение реального бытия, они еще порождение бытия, меняющегося во времени. Мало и этого: в рафинированно-чистом виде вряд ли их встретишь в какой-либо отдельно взятой стране, ибо все в мире находится во взаимопереплетении, взаимовоздействии, пересечении течений.
Не уходит из моей памяти достаточно давний уже эпизод. Представьте себе одно из крупнейших в стране (да и во всем мире) московское издательство на тысячу двести работников, ультрасовременное многоэтажное здание из бетона и стекла, бесконечные коридоры, холлы с мягкими креслами, несколько лифтовых каналов и т. д. и т. п. И по всем этим этажам, коридорам, лифтам и т. д. снуют фактически одни только элегантные женщины, у подоконников толкуют между собой, красиво стоят с изящными пахитосками в тонких пальчиках одни лишь модерновые девы, в холлах беседуют с авторами исключительно редактрисы. Меня в свою редакцию ведет, скажем, Лариса Губина, стройная, с безупречным вкусом и очень дорого одетая, макияж которой — чудо косметического искусства, ибо он вроде бы почти незаметен, но, с другой стороны, создает такой божественный, фактически неземной облик, что!.. А едва уловимые, но терпкие духи высшего класса, а точно продуманная небрежность прически белокурых волос, а шарм легкой летящей походки, а приветственные жесты, а мимолетная улыбка, а заманчивый блеск карих глаз?! И если добавить к сказанному, что Лариса в совершенстве владеет почти всеми европейскими языками, что у нее на счету — десятки переведенных и изданных ею книг, что она — главный кормилец своей семьи, то перед нами абсолютное воплощение того женского идеала, что был представлен чуть выше в книге мадам американки. Я спрашиваю ее:
— Лариса, а мужчины-то у вас в издательстве есть? — А, держим с десяток в начальстве, пока они нам не мешают, — небрежно отмахнулась она. — Ну, и эмансипация… — протянул я. Тут-то и случился и длился всего-то одну- две секунды тот незабываемый эпизод, ради которого я и излагаю эту историю: европейски образованная женщина, красавица с отточенными манерами, вдруг обернулась ко мне, глаза ее засверкали, лицо перекосилось и на мгновение стало диким ликом! Неожиданно хриплым голосом она ка-а-ак врезала мне, что называется, меж бровей огненную фразу на великом, могучем и свободном русском языке относительно того, куда бы она послала всех сторонников этой эмансипации!!!
Я остановился, опешил. Мифологически чудовищный лик чудесным образом тотчас обратился в обаятельное спокойное лицо, прежний небрежно- горделивый голосок обронил одно только слово: «Извините!», и она вновь бодро и часто зацокала каблучками своих супермодных туфелек, легко передвигаясь вперед. Иначе говоря, под всем этим импортным шмутьем и обликом живет и, как оказалось, терзается душа, глубоко исстрадавшаяся по совсем другим отношениям.
Женская душа, которая и на дух не выносит эту готовность современных мужчин переложить, на нее не только бремя полной самостоятельности, но еще и содержания семьи. Это значит, что в сердцевине своих взглядов и не очень-то далеко от поверхности Лариса держит идеал, который чуть выше был сформулирован устами литовской женщины; это значит, что весь ее независимый облик и манеры типа «эмансипе» — не более, чем хорошая мина при плохой игре. У меня уже не было сомнений в том, что ей больше — неизмеримо сильнее! хотелось бы жить «за мужем», за спиной человека, который и принимал бы на себя основную меру решений и основную нагрузку по обеспечению реального достатка семьи. Я отлично, отчетливо понял, каких неимоверных усилий, какого перенапряжения психики требовал, причем практически неспрестанно, тот облик и тот уровень жизни, который приняла на себя Лариса. Так в подобном ли состоянии почти непрерывного стресса из-за принимаемых трудных решений счастье женщины?
И еще один простенький вопрос: а соответствует ли ее образ лидирующего поведения нашим вековечным и тысячелетним традициям и представлениям о роли женщины в семье?
И еще более простенький: а разве не оказались в значительнейшем проценте все наши русские (украинские, белорусские, казахские и т. д.) женщины в ситуации той же модели, которую явила мне восхитительная элегантная женщина Лариса Губина? Разумеется, дело не в атрибутах облика: путевая железнодорожная рабочая Марфа Никитична выглядит, конечно, иначе, чем она, и занятия у нее иные. Но мучительное раздвоение единой сущности в принципе то же: принудительная сила обстоятельств, толкающая к принятию самостоятельных решении и непомерному труду, с одной стороны, и вековечное стремление (подавленное) жить за мужем, поильцем, кормильцем, защитником.
И теперь: разве Томила в замужестве за Егором, разве Анастасия в замужестве за Олегом жили по модели, изложенной литовской женщиной? Нет, общественная ситуация толкала их к модели, представленной американкою. И отсюда — из жизненной установки — проистекали многие драматические сложности их биографии. А не только из непроглядной сексуальной серости, как утверждает моя дорогая Нина Терентьевна.
Выходит, что автор целиком за литовский.(точнее, домостроевский вариант)? АН, нет, не будем торопиться, дело выглядит много сложнее. И сложность эта проистекает из удивительной изменчивости всех институтов на Земле. Мы постараемся, конечно, вычленить ядро проблемы, но должны себе отчетливо представить и всю ее многосложность, и связь — каждый раз свою — с обстоятельствами бытия.
Сначала об этой связи. На что уж в качестве извечных, незыблемых постулатов воспринимаются постулаты, гениально сформулированные в Ветхом Завете: не убий, не укради, чти отца своего и иные. Но, во-первых, вспомним, что заветы эти в свое время были восприняты как крутое диссидентство, как нарушение исконных нравственных норм (сравним прежнее: «Око за око» — и новое: «Если ударили тебя по одной щеке, подставь другую»).. Во-вторых, вспомним, что совсем недавно, еще в прошлом веке у некоторых северных народов счастливым считался тот отец, у которого был сын, способный лишить его жизни. Да только ли на Ледовитом океане? И в Японии не столь уж давно были счастливы те родители, которых сын мог сбросить в пропасть, лишить дыхания, либо другим способом отправить в почитаемую страну предков. Как же так: общечеловеческие «чти отца своего», «не убий» и тут же, вернее, много позже этого…
Так вот: не человек для субботы, а суббота для человека, как справедливо утверждали древнееврейские мыслители, не человек для морали, а мораль для человека, для выживания его рода. И поскольку условия выживания в разных странах в разные времена отличались разительно, то полярно противоположный лик, случалось, являла и категория нравственности. Вернемся же к эскимосам и японцам недавно прошедших времен: в условиях жесточайшего голода род, племя могли выжить и продлить свое существование только за счет распределения оставшихся крох пищи и жира между молодыми и сильными. Так что же: оставлять брошенных в голоде и холоде стариков на долгую и мучительную смерть, либо же мгновенно избавить их от страдания? Что в этих экстремальных обычаях, типичных для жизни народности, морально, что аморально? А ведь из условий бытия вытекают и представления о сыновьем долге, прямо противоположные христианским заповедям. Еще пример: самоубийство — тяжкий грех, самоубийц по христианским канонам даже нельзя хоронить на общих кладбищах. Но вот повесть Ч. Айтматова «Пегий пес, бегущий краем моря»: нивхи-рыбаки, унесенные на лодке в море, один за другим уходят за борт, в физическое небытие, чтобы сохранить остаток воды для поддержания жизни единственного ребенка, оказавшегося с ними. Чтобы не прервалась нить родовой жизни, которая тянется из безмерной глубины прошедших тысячелетий и не должна пресечься. Как относиться к таким самоубийцам, как относиться к нашим воинам, положившим живот за други своя?..
Такова была прелюдия к россыпи совершенно несхожих фактов, которые сейчас воспоследуют.
Уклад жизни Ларисы Губиной, о которой я чуть выше поведал, побудил ее, вполне эмансипированную женщину, эту эмансипацию возненавидеть. Сравним: в многочисленных романах недавних писателей-деревенщиков исповедывался в качестве идеала образ русской женщины априорно, изначально весьма далекий даже от мысли об эмансипации, то есть довольных тем укладом, по которому тоскует модерная Лариса. Их строй жизни (в том числе и семейный) своим корнями уходил в те прошлые обстоятельства православной сельской жизни, когда и общине, и в семье, по определению писателя-деревенщика XX века В. Белова, царил лад. Но вот проблема: лад ли царил? Писатель-деревенщик, но только XIX века А. Энгельгард в своих письмах «Из деревни» доказывает, что жалкой ролью и бесправным местом своим в семье русская женщина была очень и очень недовольна. Писатель- помещик принялся сдавать на обработку свой лен не главам семей, мужикам, а непосредственно женщинам и платил непосредственно бабам, из рук в руки. Что он получил? Выражаясь языком экономики, бурный рост производительности труда, который возникает тогда, когда труд подневольный заменяется трудом на себя. Как ни ругался раньше мужик, а бабы и половины пеньки не наминали против того, что мяли теперь, работая на себя. «Это мне говорили сами бабы: „Чаво я буду дома из сил выбиваться на хозяина? А тут я на себя работаю“.
И до какой степени на себя работали, так отделяли собственные интересы от забот патриархальной, домостроевской семьи, что бывало в доме нечем было платить за повинность, хлеба нет, а у бабы все есть — и Деньги, и хлеб, и наряды, а взять этого хозяин не моги, иначе бунт будет на всю деревню, и другие бабы ее поддержат.» И о том А. Энгельгард писал, что рьяными и первыми противниками больших патриархальных хозяйств опять же были бабы.
Вопрос: почему «роскошная» городская женщина XX века Лариса Губина внутренне вожделеет к тому ладу, из которого, напрягая жилы, рвались прочь крестьянские женщины XIX века?..
Еще серия противоречивых примеров, способных дать весомую информацию для размышлений. Вот слова святого Апостола Павла; «Жены своим мужьям повинуйтеся, якоже Господу». Вот слова святого Апостола Петра: «Вы же, жены, также покоряйтесь мужьям вашим. И тогда, если некоторые мужья не будут послушны Богу, то без слов убедите их уверовать, подавая им пример своим поведением, ибо они увидят, как безупречно и почтительно вы ведете себя». Не буду и упоминать грозного и однозначного: «Жена да убоится мужа своего». С одной стороны.
С другой: история от древности до наших дней насчитывает множество действительно великих жен, смысл жизни которых был отнюдь не в повиновении своим мужьям, а в существенных самостоятельных действиях, либо же в уверенном нравственном руководстве своими мужьями.
Лучше, чем академик Д.С. Лихачев, не скажешь о великих женщинах Древней Руси. Когда корреспондент журнала «Наука и религия» попросил его интерпретировать летописные сведения о равноапостольной святой княгине Ольге, родоначальнице женских правлений в нашем государстве, Дмитрий Сергеевич произнес вдохновенную тираду о знаменитых женщинах Древней Руси: «Для меня княгиня Ольга — своеобразный символ матриархата. Спокойная, уравновешенная женщина, прозорливая правительница, проявляющая при этом и мудрость, и твердость, и отвагу. Об этом говорит и ее отношение к войне, лишениям. А вспомним исполненное особой сложности путешествие к византийскому императору — она отлично владела искусством дипломатии. Все это качества, документально подтвержденные, вполне доказывают, что женщина на Руси не была униженной. Тому примеры — и Евфросинья Полоцкая, и княгиня Мария, руководившая восстанием против орды. А более поздний образ — Феодосия Морозова, боярыня, оказавшаяся одним из главных действующих лиц трагедии раскола. На мой взгляд, это была не менее значительная фигура, чем протопоп Аввакум. Кстати, ее переписка с Аввакумом, другие источники рисуют ее как прекрасную мать, хлебосольную хозяйку, вообще поразительно одаренную русскую женщину с ярким живым умом, бесспорно преобладавшим над чувствами, сколь сильными они не были.»
Удивительно, как все эти замечательные женщины владели словом. В летописях переданы слова Ольги, которые и сегодня воспринимаются как афоризмы. Ольга — первая из русских князей, поставившая себя наравне с византийским императором. Не случайно и церковь причислила ее к лику святых как первую христианку среди князей. Надо понять, что принятие христианства в те времена означало прорыв вперед. Ее сын Святослав отказался от новой веры, боясь, что дружина начнет смеяться над ним. Княгиня-мать оказалась выше предрассудков времени. Жизненный пример Ольги, принявшей христианство, для Владимира — такой же стимул к крещению, как для киевлян пример самого Владимира. Ольга, как «денница пред солнцем», как «заря пред светом», предшествует Владимиру, чье дело развил и умножил Ярослав Мудрый.
Вопрос вполне риторический: похожа ли эта реальная женщина-предтеча, «заря перед светом», на кроткую смиренную рабу мужа и сыновей своих? Похожа ли равноапостольная (!) на тот образ, коий исповедовали апостолы? И в том же плане: а Екатерина Великая? А Елизавета Петровна? А Жанна д'Арк? А Индира Ганди? А Маргарет Тэтчер?..
Метнемся совершенно в иную сторону: разве кротость и верноподданность обусловили то, что Полетт Годар, после того, как в двадцать два года она бросила мужа-миллионера, стала женой Чарли Чаплина, затем знаменитого актера Кларка Гэйбла, затем — композитора Джорджа Гершвина, наконец — Эриха Марии Ремарка? Интимным ее другом был Альберт Эйнштейн. Отличительными ее чертами являлись тонкая красота, философский склад ума, постоянное чувство юмора и неукротимое свободолюбие.
Но, с другой стороны, вспоминаются противоположные примеры! Анна Григорьевна Достоевская — всю жизнь, все силы души отдала служению своему столь непростому спутнику, как Федор Михайлович. Вот Элеонора Рузвельт тоже воистину святая женщины. В 1905 г. она случайно встретилась со своим двоюродным братом, их знакомство началось с того, что она повела его в ньюйоркские трущобы, чтобы показать ему дно, изнанку жизни Америки бедняков. Когда они поженились, она всю жизнь напоминала ему о малоимущих, не давала уснуть его мысли о них.
Она всю жизнь помогала ему, и когда через пятнадцать лет совместной жизни он увлекся другой женщиной, она предложила ему условие — они чужие, но для всех в мире — они супруги и по-прежнему вместе занимаются политической работой. Но когда через год Франклина разбил паралич, она реально вернулась к нему и ухаживала за ним до конца дней самоотверженно.
Так к какой же модели относятся все эти непохожие примеры? К литовской, к американской? Да ни к какой!.. Но содержится ли в конце концов в этих несхожих примерах, хоть что-либо, проливающее свет на причины драматических конфликтов в жизни героинь нашей повести? Имеется, видит Господь, эта общая сердцевина, имеются такие общие слова. Вот они: стремление каждой к душевной гармонии в соответствии со своей натурой. И столкновение — часто жестокое с противодействующей действительностью. Анна Достоевская смогла полностью самореализоваться прежде всего в служении своему мужу, а Маргарет Тэтчер своему социальному укладу, мужу — затем.
Любой из нас может тысячекратно увеличить число примеров о стремлении каждой женщины к своему собственному индивидуальному призванию (то ли согласно учению апостолов, то ли согласно поведению равноапостольной жены). Но вот что непоколебимо: каждая выбирает свое русло, каждая стремится преодолеть сопротивление обстоятельств своего времени, своих национальных и своих экономических условий. Поиски своей гармонии совершаются в своей среде, с ее укладами и обычаями, то есть русло-то идет между берегов.
И до чего же различаются эти берега и эти страны, через которые пролегают эти русла!
В легендарной Древней Греции, например, любовь считалась дурью, блажью, воспалением мозгов, допустимым для неотгулявшей молодежи, но к браку никакого отношения она не имела, семья строилась исключительно для того, чтобы продолжать род. Вне дома все заботы были на муже, в доме — на жене. В сексуальной жизни мужчин фактически не было ограничений за исключением одного: в нее нельзя было вовлекать чужих жен. Да и зачем, когда существовал развитый институт изящных и образованных гетер, когда существовали дома терпимости? Так, по своим законам, и жили «М» и «Ж», стремясь к гармонии в рамках уложений именно своего общества.
Так, по своим законам, не похожим на наши, живут сейчас ливийцы, в чьей стране прокатилась могучая волна протеста, когда правительство захотело было отменить многоженство. Самое удивительное для нас, что волну эту погнали… женщины! А дело в том, что по ливийским законам, каждая из четырех возможных жен должна быть полностью обеспечена мужем, каждая жена и дети от нее должны жить в отдельном доме, а муж обязан всех детей и жен содержать на основах равной заботы и достатка. Документально оформляется, сколько раз в неделю муж должен быть у каждой жены, и жены чаще всего не только сами встречаются друг с другом, но и становятся близкими подругами и фактически родственницами. А что им делить, в самом деле?..
По своим законам, не похожим ни на древнегреческие, ни на ливийские, создаются семьи, например, в Камеруне, где каждый мужчина имеет право на такое количество жен, какое сможет безбедно содержать. Так популярный и богатый певец Монго Файя в возрасте тридцати пяти лет имел сорок шесть жен, но мечтал о шестидесяти. Он рассказывает, к примеру: «Однажды, когда я записывал в студии новую песню, мне помогал ансамбль из пяти женщин. Мы так подружились, что вскоре устроили одну общую свадьбу».
Активная творческая деятельность не позволяет певцу постоянно жить в окружении всех домочадцев. Вместе с мужем в городе Дуале живет лишь небольшая часть жен, а остальные — в деревне, откуда он родом. «Я наведываюсь туда два раза в год и беру кого-нибудь в город. Вот почему я никогда не устаю от своих жен, — раскрывает певец свой секрет. — Они разного роста и внешности, но все прекрасны, и все — мои любимые».
По словам Карине, его первой жены, в гигантской семье царит взаимопонимание. Однако свои проблемы есть и у этой семейной идиллии. И порождают их не двадцать восемь детей, а родственники по женской линии. «Я даже не знаю, скольким людям прихожусь зятем, — признается Монго. — Их должно быть не меньше двухсот. Причем тещи все время грызутся между собой. Каждая считает, что именно ее дочь — моя самая любимая жена. Я думаю, это просто безнравственно».
Вот такие, логичные представления о нравственности. Замечу, что они гораздо более гуманны, чем к примеру турецкие той недавней поры (до 1909 г.), когда султан мог иметь многочисленный гарем: далеко не все ведь знают, что обитательницы гарема не были женами, они были рабынями, наложницами. На протяжении более чем шести веков ни один из турецких султанов женат не был! Кроме того, под настроение или чтобы развеять хандру он мог лишить жизни любую из них. Казни многообразием не отличались: женщину засовывали в мешок, забивали туда же камни, все это зашивали и сбрасывали с лодки в воды залива… Но ведь были и такие, кого султан вовсе не удостаивал своим вниманием: они всю молодость мытарились по десять душ в узких клетушках под надзором грозных евнухов и у многих из них «звездный час» так и не наступал. Так что жизнь у жен камерунца куда как веселей, чем у турецких рабынь (тем более, что иные из них физически устранялись жестокими царедворцами, если входили в очень уж высокий фавор, как например, венецианская красавица Сафия при дворе Мурада III).
И вот теперь, полностью подготовив восприятие читателя, я подхожу к той мысли, ради которой затеял свой корректный спор с Ниной Терентьевной: а что будет, если пересадить рыбку, взраставшую, к примеру, в вольных водах ливийской традиции, в залив Золотой Рог у Стамбула, где придонное течение заставляет прихотливо колыхаться сотни вертикально стоящих мешков? Худо пришлось бы этой рыбке! Несладкой показалось бы ей жизнь и в крикливой, хоть и дружелюбной деревенской толпе камерунских жен… А ведь я делаю эти гипотетические перестановки лишь в пределах официальной законной концепции современного многоженства. А если перенести моногамную женщину да еще из совсем другого исторического периода, скажем, почтенную греческую матрону, полновластную владычицу богатого дома и многочисленной рабской челяди, почитаемую мужем в качестве матери его детей и мудрой домоправительницы, если такую-то золотую рыбку из древнего Эгейского моря бросить в море Красное, что омывает берега Египта, в котором многоженство в сельской местности есть лишь слегка видоизмененная форма производственной артели?
Теперь — внимание!
Греческую матрону, достопочтенную жену, допустим, супругу Фемистокла (который шутя говаривал, что он правит Афинами, им же — правит жена) мы лишь гипотетически можем перенести через века и страны в гарем Мурада III. Однако миллионы и миллионы нынешних рыбных мальков, произраставших в мощных водах всеобъемлющего славянского исконного уклада, принудительной волею обстоятельств ныне реально оказались занесены в течение, которое несется совсем от другого материка. Я имею в виду не только наших блондинок, которых десятками тысяч увозили их чернокожие возлюбленные в свои африканские дома, иногда в качестве третьей жены (сиречь, увозили в иные исторические эры). Моя мысль сейчас шире: я говорю о потоке, который движется в прямом смысле слова от другого материка — с весьма отличающимися духовными, экономическими, религиозными, ментальными устоями по сравнению с теми, что заложены изначально в наш психический и нравственный уклад.
В гигантской воронке, в бурном смешении несхожих вод оказались и Томила, и Дарья, и Анастасия, и их мужья, и все мы с вами, в том числе и столь почитаемая мною Нина Терентьевна с ее несчастной многомужней (до восьми раз) судьбой. Проблема эта громадна по значимости. Она далеко выходит за пределы гармонии только семейных отношений, но сокрушительно вмешивается в них.
Выскажусь здесь пока тезисно: в силу географических условий, по историческим обстоятельствам, благодаря безмерно распростершимся пространствам нашим прапрапрапредкам пришлось сообща и защищаться, и строить свои города, и хозяйствовать. Сложившийся здесь уклад мира, общины, коллектива, мощный соборный строй мышления в своих сильных и в своих слабых сторонах и проявлениях существенно отличался от жизнеустройства соседних стран — и от восточных с их кочевьями, и от западных с их малыми масштабами. Толстенный пласт народной истории встает за соленой русской поговоркой: «Честной вдове от каждого мужа — седьмую долю»… В Европе сложилась ситуация, где быт и процветание каждого отдельного человека в значительной степени зависели от его личных, индивидуальных усилий, от индивидуалистичности (гибкости) поведения. И поскольку семейные отношения, семейная мораль, семейные устремления суть уменьшенный слепок с общей морали господствующего миропорядка, поскольку построение семьи, отношения «М» и «Ж», отличались у нас весьма значительно от тех, что господствовали там. И вот — все перемешалось! Наши молоденькие, еще будущие матроны буйным течением, как мальки, оказались, фигурально выражаясь, занесены в садки с иной микрофлорой, с иной температурой, с инородной молодью, с иными законами выживания. Да только ли мальки!.. Осознают они это или нет — дело вторичное, первичным же является то, что и мужья, и жены оказались вовлечены в такие взаимоотношения, которые не резонируют с теми, что развивались от века. И более того: не только эмоциональный строй оказался нарушен, но и экономические обстоятельства оказались уродливо подорванными. Миллионы и десятки миллионов буйно заплескались, чтобы выбиться из неудобного русла!.. Так что не только в их невежестве дело, дорогая Нина Терентьевна. Надо еще разобраться, откуда и почему оно пошло. И по крупному судя, что именно будет способствовать желанию людей избавиться от этого невежества.
Часть вторая
МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ
ВСПОМИНАЕТ АНАСТАСИЯ
В ОДНО ПРЕКРАСНОЕ УТРО…
Эпиграфы к главе
Прекрасный юноша Гоги с первого взгляда влюбился в изумительную красавицу девушку Нателлу и попросил ее стать его женой. Хорошо, сказала она, я выйду за тебя. Но при одном условии: каждый месяц я буду уходить на три дня, а ты не спрашивай меня ни о чем! Гоги был так влюблен, что сразу согласился. Сыграли они веселую свадьбу, живут хорошо, ласково и так прошел месяц, и Нателла ушла ночью и вернулась только через три дня. И на следующий месяц так было, и на следующий. И задело это Гоги за живое, решил он узнать, куда она уходит. Вот ночью она встает и выходит из дому, он — незаметно за ней. Она быстро идет по дороге. Он за ней. Она подымается в горы. Он за ней. Она подходит к краю пропасти, упадает грудью о землю, превращается в змею и начинает шипеть! Так она и шипит трое суток, потом снова бьется грудью о землю, превращается в красавицу Нателлу и спешит домой. Так выпьем же за тех женщин, которые шипят только три дня в месяц и то высоко в горах!
В этих «историях» (ремесленных, поверхностных изложениях священной истории. — Ред.) своеобразие и глубина Библии положены на прокрустово ложе поверхностного школьного богословия, вследствие чего одни существенные детали текста опускаются, другие представляют в превратном виде, и в результате повествование лишь скользит по поверхности нашего внимания, совершенно не задевая нашей мысли.
— Ой, как зуб болит!
— А ты йодом прижги.
— Прижигал, не помогает. Ой!..
— А ты положи туда ватку с валерианкой.
— Клал, не помогает! Ой!..
— Худо твое дело. Я в таких случаях ложусь дома с женой, и все проходит. Слушай, а твоя жена дома?
Слиясь в одну любовь, Мы цели бесконечной единое звено. И выше восходить в сиянье правды вечной Нам врозь не суждено.
О, Господи! Вот утром спешно выходит, едва ли не выбегает из своего подъезда женщина. Ей за тридцать, она волочит за руку свою непроснувшуюся хнычущую дочку, которую надо успеть сдать в детсадик, другой рукой она взашей толкает сына, чьи сосредоточенные том-сойеровские глаза свидетельствуют о явном намерении увильнуть от первого урока с контрольным опросом за четверть: этого гиганта мысли следует внедрить в здание школы до звонка на зарядку, назад ему не дадут ходу уже дежурные в дверях. Потом эта мать двух детей от двух прежних мужей должна бегом- бегом домчаться до остановки трамвая и втиснуться в переполненный вагон, который, слава Богу и водителю-ветерану, будет тик-в-тик успевать к месту работы, чтобы дежурный на вахте не поставил свой крошечный крючок против ее фамилии (что чревато существенным спадом квартальной премии). Далее — служба с ее полезными, а часто — бессмысленными делами и обеденным перерывом, который семейной женщине предоставляется не для отдыха и восстановления сил, а для гонки по близлежащим магазинам, чтобы навьючиться по мере всех сил и возможностей, потому что в час пик, после работы, эти походы дадут гораздо меньший КПД на единицу времени. Потом — с авоськами, а в последнее время — с тяжеленным, хоть и модерновым рюкзачком за плечами — в детсадик, где доченька сидит в числе еще неразобранных последних детей с недовольной сим обстоятельством воспитательницей, и я Александру Яковлевну хорошо понимаю: хоть до конца ее законной смены остается еще полчаса, но в магазинах-то с этим не считаются. Отдаю ей один из своих пакетов молока и бегом-бегом домой, а уж там всех немыслимых хлопот полон рот до самого отбоя. Одним словом, вполне можно было бы применить ко мне горькую и жесткую в своей ясности формулу, которую столь памятно для миллионов подобных мне женщин вывела когда-то в журнале «Работница» Раиса Елагина: «Я — вьючно-сумчато- ломовое существо среднего рода, по своим технико-эксплуатационным характеристикам предназначенное для героических трудовых свершений на ниве промышленности, сельского хозяйства, просвещения, здравоохранения, торговли и бытового обслуживания, а также в промежутках между всем этим вполне пригодное для производства детей».
Да, все точно! Но почему же от сослуживцев — в том числе и женщин! — я не устаю принимать комплименты своему распрочудесному внешнему виду? Почему не один уже мужчина (в том числе и тогда, когда они думают, что находятся вне зоны дамского прослушивания) говорит, что внутри Анастасии как будто волшебную лампочку ввернули? Вообще, для наших факультетских и кафедральных мудрецов, искони убежденных в том, что я все свои якобы иррациональные, с точки зрения других, поступки совершаю, гениально просчитав их материальные последствия посредством ЭВМ на десять и более шагов вперед, наступили тяжелые времена. В самом деле: молодой муж — практически доктор наук — с великолепными международными перспективами, вальяжный и представительный, двое детей у тебя — так держись за него руками и ногами! И бросила его ради безродного старика чуть ли не на двадцать лет старше нее, сухощавого, не видного собой, чуть ли не ниже ее росточком (это — напраслина!), у которого всех-то богатств — военный китель со следами споротых после дембеля погон!.. И при этом — тетка явственно вся изнутри светится, чего раньше уж точно не было, мы же ее со студенческих ногтей помним. Чудеса в решете, «це дило трэба розжуваты…»
До меня даже дошли напетые мудрецами в курилке скабрезные строчки из водевиля прошлого века: «Хочу быть под полковником, хочу быть под полковником, под хочу быть полковником». Жуйте, милые, жуйте, пойте, милые, пойте, а я вспоминаю: как-то утром все же не успела я из детсадика к своему штатному трамваю добежать, удалился он на моих глазах. И замахала я руками пробегающей мимо импортной машине, не глядя на «контингент», ее населяющий, уж очень не хотелось крючок в списке получить. Дверца отворилась, я плюхнулась на свободное место сзади, и красавица-машина сразу быстро двинулась. Прежде я мысленно воскликнула бы: «О, Боже!» — в ней сидело четверо выходцев из другого мира, из ада, может быть, рэкетиры со своей разборки или дельцы наркомафии: гладкие, циничные, жестокие, молодые, очень чем-то похожие друг на друга, хотя разной внешности и роста.
— О, какая девочка досталась нам с утра! — едва заметно, с намеком улыбнулся водитель и дал газ, не спрашивая, куда мне нужно.
Собаки и злые люди отлично чуют эманацию страха, исходящую от жертвы. И, думаю я, до чего же внутренне удивились мои «попутчики», когда я спокойно откинулась на мягкую спинку, затворив глаза, и улыбка непроизвольно раздвинула мои губы! Своим обостренным чутьем они тотчас уловили, что эта улыбка никакого отношения ни к ним, ни к данной ситуации не имеет. Уловили и смешались, потому что столкнулись с чем-то им непонятным, напрочь выходящим из круга их действительности. А я вся была в своей любви. В Любви.
Немного расслабившись после гонки за трамваем, я открыла глаза и сказала:
— Благодаря вам и провидению, теперь без премии не останусь, галочку за опоздание мне не поставят. Если можно, через квартал поверните направо. — А если нельзя? — спросил один, но без неодолимой наглости. А другой со спокойствием несоразмерного превосходства задал мне вопрос, как бы снизойдя ко мне. — И велика ли твоя… ваша премия? — Сто пятьдесят процентов от оклада. — А оклад? — Как бы это сказать: скажем, три прожиточных минимума. Полчаса работы для меня, — снисходительно сообщил водитель, плавно, мастерски поворачивая, куда мне было нужно. — Час или месяц, ребята, в этом ли счастье? — засмеялась я. Видно, давно, со времен еще пионерской или комсомольской юности никто не называл их «ребята». Видно, давно не слыхали они доброго смеха. Видно, давно не встречались в своем антимире с безразличием к деньгам. Видно, было и еще что-то, что сдерживало их, непонятное им, а меня охраняло.
— А в чем же счастье-то? — Спасибо, мне здесь выходить. В чем? В солнышке, в том, что есть добрые люди, вроде вас, готовые помочь другим. В здоровье. В чистой совести.
Роскошная машина мягко затормозила у подъезда института как раз тогда, когда в него вливалась густая толпа преподавателей и студентов. Разумеется, это явление было всеми замечено. Еще более было отмечено, как сидевший справа спереди ослепительно-современной двухметровый красавец весь в многотысячном прикиде вышел, чтобы открыть мне дверцу и поддержать выходящую под руку.
Я сделала им веселый книксен, крикнула: «Спасибо, мальчики!» и побежала по ступеням. У дверей оглянулась, помахала рукой: они недвижно смотрели мне вслед. Провожатый согнулся, сел на свое место и машина неведомой мне иномарки ракетой рванулась вперед, как я думаю, туда, где нет ни добрых людей, ни солнца, ни совести, однако что-то человеческое все же теплится и там на дне души у каждого…
Раиса Елагина абсолютно правильно закончила свое пронзительное изложение о вьючно-сумчато-ломовом существе: это обыкновенная женщина, которую собственный муж не любит. А меня мой собственный муж любит. И я его, не помня себя, люблю. Вот почему я была не вьючно-сумчато-ломовым существом, а счастливой женщиной, хотя таскала вьюки и сумки и вламывала за троих. Вот почему разгоралась во мне все ярче волшебная лампочка, вот почему возникла вокруг меня светлая неодолимая сфера радости и безопасности, которую не смогли непонятно для себя самих разрушить даже те, кто живет корыстью и бессердечием. Любовь — вот что принес мне Егор, сильно немолодой уже, как они считали, худощавый, без брюшка, а потому непредставительный мужчина в кителе защитного цвета. А планки орденские на груди — он сохранил, но мало кто понимал, что этот человек боевые ордена получил в мирные годы.
О Боже, сколько стенаний рассыпано во всех популярных и специальных изданиях о грустной судьбе женщины, которая, бедняжка, должна проводить бездну времени у плиты, чтобы наготовить хлебова для своего прожорливого семейства! Даже горькая шутка возникла: вот моя яркая и жаркая духовная жизнь! (с жестом в направлении духовки). А я была счастлива, когда мне доводилось добраться до плиты. Я в это время уподоблялась самому Творцу Небесному, который из мешанины и хаоса разнородных элементов создал прекрасный в своей гармонии мир. Подобно Творцу я вносила дух любви животворной в свои создания, и возникала воистину божественная пища — нектар и амброзия из самой немудреной на первый взгляд картошки, сметаны и зеленушки. Даже простая еда, которую женщина во время изготовления насыщает своей любовью, своей благожелательностью и нежностью к ближним, становится чудом бытия, а уж если я в выходной, что называется, расходилась и сотворяла, к примеру, украинский борщ из тридцати восьми компонентов, то, думаю, у жильцов во всем подъезде текли слюнки от благоуханного аромата, ну, а семейство мое просто выло от блаженства, и Егор своей непосредственной радостью не только отличался от детей, но, напротив, первый заводил их на восторги и даже учинял бурные «аплодисменты» (как он говорил, «переходящие в овацию») в честь маминой готовки, когда я появлялась в гостиной с новым блюдом (по будням же мы, конечно, питались в кухне).
Как замечательно, не стыдясь детей, а вдохновляя их на общее действие, он изображал музыку «туш» при явлениях каши с маслом на столе, как невинно («нельзя, чтобы пропадало») начинал слизывать масло или крем с моих пальцев и быстро-быстро как бы невзначай добирался до самого плеча, и дети с визгом, наперебой тоже принимались соревноваться в облизывании другой моей руки, и возникла такой гомон и ералаш, что я, обессиленная от смеха, их криков и своего сопротивления, падала на стул, и это было ослепительное счастье!.. Да могло ли когда-нибудь прийти в голову чинному Ипполиту или вечно самоутверждающемуся Олегу, что дурачиться, уподобляться детям — это и есть полное утверждение своей силы и самодостаточности? Ведь Егору и близко в голову не вступало, что кто-либо: я, дети или мои родители, когда они приходили в гости, спутают дурашливую форму веселого поведения на отдыхе со значительностью его мужских дел или твердостью характера. Так миллионер в Америке может себе позволить явиться в аэропорт в старенькой уютной курточке, чтобы дальше лететь за океан на собственном сверхмощном лайнере, а клерк средней руки явится в тот же аэропорт всенепременно в костюме высшего класса, застегнутом на все крючки. И душа клерка настороженная: кто и как оценит его представительность — тоже будет застегнута на все крючки. Душевная открытость — удел сильных.
Я вспомнила о своих бывших мужьях — куда же деваться? — это часть, и немалая, моей бывшей жизни, и невольно подумала: что бы сказали они, вечно воевавшие с моей холодностью, прямо заявлявшие о моей фригидности, если бы каким-либо сказочным способом довелось им подсмотреть хотя бы прошлое мое воскресное утро!.. Я вспомнила об этом утре, и пунцовая краска огнем обожгла мне грудь, шею, щеки! О Боже, я покраснела, живот мгновенно налился тяжестью, и тотчас стеной во всем теле снова поднялось жгучее, просто невыносимое желание близости. Близости, полной слиянности с ним, страсти, наслаждения — до полной потери сознания! И это у меня — холодной и мудрой Артемиды?!. Да как же я жила с ними? Отбывала жизнь черно-белую, как картинку на старом телевизоре, без цвета, без запаха, без вкуса, холодную, чуждую…
Вечером в субботу он пришел физически изнуренный без меры, простонапросто от усталости едва ноги волочил. Чтобы так «достать» его, очень даже тренированного спортсмена, марафонца, мастера рукопашного боя, надо было претерпеть нечто, из рук вон выходящее. Он поведал, что пришлось подряд в течение четырех часов круто отпарить шестерых соучредителейпроизводственников его будущей фирмы. А было это в модерной закрытого типа новомодной бане, построенной не профессионалами, а рвачами: о кафеле и пальмах в холле они позаботились, а печка в парилке — слабенькая, пар сырой, быстро садится и, главное, бассейн — не с холодной, а с теплой водой, никакого освежения после жаркого разогрева, падаешь в него, как в бульон, сердце практически не восстанавливается. Да и водки хоть в таких случаях Егор категорически избегает, но Здесь отведать все же пришлось. Вот и приволокся он едва-едва, хотя обычно из парилки прилетает орлом-соколом и чувствует себя вновь на свет нарожденным.
Сел он на кровать, голову склонил, очи смежил, весь согнулся. Я его разула, помогла раздеться, брюки и все остальное стянула, носки сняла, уложила его под одеяло, укрыла поудобней: спи, отдыхай, набирайся сил! Он прихватил меня за шею, начал что-то бормотать, вот де, когда я лягу, он мне покажет, где раки зимуют и т. д.
— Да-да, покажешь, все докажешь, дурачок мой родненький! — Настенька, ложись быстрее, мне тебя надо рядом ощущать… Всю ощущать… — Да-да, сейчас посуду уберу и лягу.
Я нырнула под одеяло минут через двадцать. Мы с ним всегда спали нагие, чтобы не было никакой разницы между той порой, когда встречались как любовники и когда стали законными супругами. Он был уже в глубоком сонном забытье, но поймал мою руку, поцеловал и улегся головой на мое плечо. Я в полутьме глядела на него, и, боже ж ты мой, какая огромная нежность, и жалость, и любовь, и чувство материнской ответственности за этого зрелого мужа, азартного, как мальчишка, обволакивала всю мою душу, вбирало в себя, как огромное теплое облако и растворяло в себе без остатка! Мужчины думают, что мы любим их за силу — сексуальную, физическую, интеллектуальную, духовную — да, это так, но не менее того мы любим их, как любят матери своих совсем еще маленьких беззащитных детей, которых готовы они от всего мира и его напастей защитить своей грудью, как оберегают птицы своих птенцов.
В такой душевной тишине, в такой безмерной нежности я и уснула, будто растаяла в небытии.
Сколько часов прошло в этом состоянии полного исчезновения, не знаю, но что-то извне принялось беспокоить меня, домогаться моего внимания. Свет из незашторенного восточного окна? Я начала поворачиваться от него к Егору и почувствовала, что помеха связана с ним: нечто твердое, как полено, что до этого давило мне в бедро, столь резко после моего движения уперлось в низ живота, что я даже ойкнула — от неожиданности и боли. Я открыла глаза, еще ничего не осознавая, ничего не понимая со сна, и протянула руку к источнику давления. Егор спал, его дыхания не было слышно, а член его, вытаращившись, напружившись, раздувшись до непомерных размеров, каменно торчал, готовый пропороть мое тело!
Переводя дыхание от этого «открытия», я легла на спину и принялась тихонько и нежно играть рукой с этим «явлением природы», воплощением мужского естества. Он был и твердым, как дерево, и мягким, как нежный шелк, и горячим, как кровь, и прохладным, как тень у ручья. Он был живым! В ответ на мои движения, он стал расти в длину, набухать в толщину, Хотя, казалось бы, куда уж дальше! Мелькнула на краю сознания мысль: неужели это «нефритовое копье», как пишут китайцы, да какое там копье, этот нефритовый столб — толщиной и длиной мало что не с детскую ногу, мое лоно сможет вместить? Мелькнула и исчезла, потому что все мысли ушли, все вспыхнули разом и сгорели: хочу! Хочу! И ничего другого. Огненное желание скрутило меня и бросило вверх, как сухой лепесток в огне пожара. Да что же это происходит? Что делается? Уже два года живем, почти ни одного дня не пропускаем без близости, а безумная страсть все больше воспаляет меня — всю целиком, и тело, и разум, и душу, и кости, и жилы — всю, всю! Это я холодная Артемида, это я — бесстрастная наложница всех предшествующих мужчин, которые обладали моим телом? Да неужели сейчас здесь, в этой постели одалиска, готовая безумствовать в своей страсти, — это та же женщина, что и в прошлые годы?.. О, Егор, что же ты сделал со мной, на какие клавиши нажал, какие клеммы подпаял, что я стала. счастливой, что я познала могущество любовного пожара? О, спасибо тебе, люблю, люблю, люблю тебя!..
Он проснулся, судя по дыханию, и лежал молча, потом обнял меня без слов и крепко прижал. Я уже не могла ждать!
— Скажи мне: сейчас я буду тебя е..! — Сейчас я буду тебя е..! — как эхо шепотом повторил он…
Я ринулась на него — и уже ничего, даже смерть не смогла бы меня остановить! О, как глубоко вошел этот нефритовый столб в мои ложесна — и что было потом! Буря, ураган, крик, плач, царапание, слова, которые нельзя даже представить себе! Сколько времени это продолжалось? Не знаю! Я была сверху, потом снизу, потом я была спереди, потом была сзади, он крутил меня по-всякому, я изгибалась сама, и наконец — страшное его рычание и могучие толчки, как жгучие выбросы из шланга, который раз за разом заливал под невероятным давлением мое нутро…
И хоть я почти ничего в этом огненном смерче не помню, все же нечто я поняла: это свое совершенно измененное сознание, которое перенесло всю меня в другое измерение, в мир совсем иных возможностей. О чем я говорю? Мне приходилось читать и даже видеть по телевидению углеходцев, и наших, и западноукраинских, и индийских: после костра остается большая груда пылающих углей, и люди один за другим спокойно идут по ним, а потом показывают свои розовые, необожженые ступни. Необожженные при температуре 800 °C! А при 100°, как известно, кожа горит, как бумага. Углеходцы говорят, что все дело в измененном состоянии сознания — в настрое, который в реальности позволяет совершать то, что зовется чудом.
К чему это я? К тому, что во время экстаза я схватила его руки и притянула к своим соскам: крепче, крепче! — кричала я. Он боялся причинить мне боль, но я с такой силой сжала его ручищи, лежащие на моей груди, что ему ничего другого не оставалось, как сдавить соски, будто они не живые. Волна неземного восторга унесла меня ввысь — и раз, и другой, и третий!
— Еще! Еще! Еще! — оргазм следовал за оргазмом, один невероятнее другого, а я вкладывала свои соски в его руки и требовала: Сильнее! Сильнее! Дави!.. Но когда все это самадхическое — другого слова не нахожу — упоенье завершилось, и мы, тихо прильнув друг к другу, отдыхали, он не смог удержаться: с явной опаской осмотрел мою грудь — на ней не было ни-че-го, никаких следов! Да и я чувствовала себя легко, опустошенно, сладко — ни признака какой-либо боли, хотя стальные пальцы его таковы, что способны в боевой схватке легко переломить предплечье или на спор согнуть кочергу. Ни-че-го! Ни сле-да! Вот где — в ином мире, в ином состоянии была я в момент своего безумства. А вернее — наивысшего взлета своей страсти.
Да, не думаю, чтобы хоть кто-либо мог увидеть даже отдаленно схожий портрет той буйной одалиски, необузданной жрицы любви в озабоченной бытовыми заботами домохозяйке или в вежливо-приветливой институтской «ученой дамочке»!
Конечно, страсть и ее протуберанцы были максимально сильными проявлениями моего нового замужнего состояния. Прежние загсовские свидетельства как раз ни о чем глубоком не свидетельствовали, потому что я душою своей в основном жила отдельно от бывших супругов: у них была своя жизнь, свои интересы, у меня — своя. А теперь я была за-мужем, и его дела и заботы стали моими собственными, потому что жгучий интерес вызывало у меня буквально все, что имело отношение к этому человеку, который мощно втянул меня в свою орбиту, как притягивает Земля Луну, или как Солнце держит на вечной привязи и заставляет вращаться вокруг себя Землю.
Он уже не был офицером, а я никогда до того не была в роли офицерской жены, но, кажется мне, я с готовностью и искренней радостью стала для него именно такой женщиной, какой может быть офицерская жена в ее пределе, в идеале этого слова. Когда он приходил усталый и озабоченный, я не выворачивала на его голову зловонный горшок мелких и крупных неприятностей, не вываливала на стол жалобы (а сколько бы их набралось!) на эти сдуревшие цены, на непослушание детей, на коварство сослуживцев, нет! Я всегда помнила старую русскую присказку: «Ты меня напои, накорми, в баньке помой, а потом и выпытывай». И когда он оттаивал и приходил в себя, я с жадностью расспрашивала его о новых поворотах его петлистого пути к концерну, так или иначе оценивала его возможных попутчиков. «Слушай, Егорушка, — сказала я ему однажды, — а давай-ка затеем настоящий званый обед для твоих новых друзей. Надо же нам и себя показать, и людей посмотреть, какие они в домашней обстановке!»
— И ты возьмешь всю эту возню на себя? — прищурился он. А я уловила его мгновенную мысль: «А деньги?» — Не беспокойся, мое светло-коричневое платье, ну то что в полоску, тебе не очень нравится, значит, принесем его на заклание во имя дела.
Он не стал ничего говорить, только надолго припал губами к моей руке ведь он знал, сколько требовалось денег по новым ценам на одежду, которая на детях, особенно на сыночке, буквально горела, а почти все его доходы (и долги немалые) шли пока в счет будущих благ.
Этот Обед — почитай, царский по нынешним временам, со сменой блюд в старом столовом сервизе, с суповником и хрустальными графинчиками, я знаю, сподвижникам его очень даже запомнился. Не буду скрывать: сама себя я так подготовила у парикмахерши и косметички, что каждый из прибывших мужчин не сразу, кажется, понимал, куда и к кому он попал. Егор был на высоте, он блистал в отличной сирийской рубахе и светлых брюках, и время от времени я ловила на себе его веселый, восхищенный взгляд. Сначала высокое собрание двигалось несколько замедленно, чувствовалась скованность: роскошный стол, какая-то явно нездешнего происхождения хозяйка, но исподволь содержимое хрустальных графинчиков развязало языки, а луковый суп — по последней парижской моде — вызвал всеобщее одобрение, и пошло- поехало! Тост воздвигался за тостом, и каждый второй был за фею, за богиню- хранительницу этого дома, за невероятное везение Егора, которому судьба послала такую необыкновенную красавицу и т. д., и т. п. Я позволила себе тоже поднять тост за счастье встречи с такими удивительными людьми, которые локоть-в-локоть, плечо-в-плечо вместе с моим ненаглядным мужем двинулись на штурм незыблемой твердыни, и теперь я вижу, что вражеская крепость доживает последние дни перед неминуемой капитуляцией. Зазвенели бокалы, раздалось громкое «Ура!» и тут совсем не по сценарию в комнату ввалились раздираемые неумолимым любопытством дети!
— Оля! Максим! А ну-ка назад, к бабуле! — вскричала я (специально попросила маму прийти мне помочь в этот день). — Ничего мать, ничего, все в порядке, — возразил Егор, и оба юных героя, почуяв слабину в нашей обороне, шмыгнули к нему и тотчас водрузились у него на коленях, вызвав смех и одобрение гостей. А я не могла не подумать в этот миг: уж очень хорошо они все смотрелись у единой семейной тарелки! Насколько жизнь с ее экспромтами талантливее, как драматург, чем мы…
Короче говоря, вечер этот удался на славу, хотя иные из гостей явно перебрали горячительного к его концу. Уходя, каждый из них не только целовался с Егором, но норовил облобызать ручки и щечки у меня, и я думаю, нет, я знаю, что авторитет Егора как человека и руководителя в их глазах обрел новые и очень важные для всех них аспекты. Не суровый бобыль, но счастливый семьянин, хозяин удивительной красавицы, преданной i ему всецело, как было принято в старину в русских — семьях! Это совсем, значит, иная сердцевина у человека, это состояние человека счастливого, даже в чем-то непонятного на фоне многочисленных несуразиц вокруг, да, это — лидер несомненный, — так или примерно так складывалось у них в подкорке. А Егору изнутри да и мне со стороны многое открылось в этих людях, мы поняли, на кого можно полагаться без оглядки, а с кем надо ухо востро держать, и это мое парадное платье полосатое, отнесенное в комиссионку, которого стоил тот званый обед, помогло Егору впоследствии не раз и це два миновать серьезные поломки на всевозможных ухабах жизненного пути.
Поделиться книгой: