Брусилов

Он полистал в записной книжке, назвал извозчику один из тех адресов, которые были указаны в письме Коновницына. Извозчик повез его в Измайловские роды. Там у серого, казенного вида дома Игорь вылез из пролетки, приказав дожидаться, и поднялся на второй этаж.

«Иван Павлович Кутепов» — прочел он на медной дощечке и позвонил. «Что бы ни было, каков бы ни был этот Кутепов, — не упускай ничего, — сказал он себе. — Надо завести блокнот, приучусь записывать, а то память может подвести».

Минуты через две за дверью что-то царапнуло, дверь приоткрылась, в узкую щелку, за цепочкой, Игорь увидел из темноты глядящие на него два припухших глаза.

— Вам кого? — спросил женский неприветливый голос.

— Мне полковника Кутепова.

— Пожалуйте карточку.

«Да что она, не видит, кто перед ней?» — подумал, сдерживая себя, Игорь, брезгливо отчеканивая сообщенный ему пароль:

— Я от Ивана Ивановича. А карточка моя — вот.

Прошло еще некоторое время, наконец дверь перед ним распахнулась. Сняв шинель, Игорь в сопровождении женщины прошел из темной передней в зальце. Женщина оказалась толстой, расплывшейся кухаркой в синем засаленном переднике над вспученным животом. Пройдя вперед, она обдала Игоря букетом лука и лаврового листа. В столовой Игорь увидел сидящего за обеденным столом военного в белом кителе. Перед военным стояла тарелка, на тарелке лежал аппетитный, залитый сметанным соусом бочок куропатки. Военный, видимо, только что принялся завтракать.

— А-а, — протянул он, вытирая легким взмахом салфетки пышные усы и чуть приподнимаясь из-за стола, — милости прошу!

Когда он опустил салфетку, Игорь увидел русую, разделенную надвое холеную бородку и на широких плечах кителя полковничьи погоны. Перед ним был лейб-гвардии Литовского полка полковник Кутепов, один из главных руководителей сообщества.

— Прошу садиться, — сказал он с благодушной улыбкой, открывшей великолепные зубы. — Вы застаете меня за завтраком, не посетуйте. Еще прибор! — крикнул он продолжавшей стоять возле двери толстой женщине.

Игорь отказался от завтрака. Он присел сбоку стола, внимательно наблюдая хозяина. Полковник взялся за нож и вилку.

— Напрасно, — воскликнул он, — много потеряете! Глафира — исключительная повариха, своего рода художник. Я люблю хорошую кухню. А вы?

Игорь смущенно помялся. Он никогда не задумывался над этим вопросом, но сейчас был голоден и с удовольствием бы поел. Застенчивость и желание соблюсти приличие заставили его отказаться от завтрака.

Кутепов ел удивительно красиво и невольно вызывал зависть. Каждое его движение было точно, легко и непринужденно. Когда он жевал, красивое лицо его не делалось, как это бывает у многих людей, туповато-сосредоточенным. Напротив того, оно озарялось легким светом испытываемого удовольствия, глаза начинали блестеть возбужденно и весело, точно каждый проглоченный кусок был чудесным открытием. Пальцы, державшие вилку и нож, были нежны, как у женщины, длинные и холеные ногти блестели розовым лаком.

— Куропатка божественна, — уверенно молвил Кутепов после нескольких проглоченных кусочков. — Стакан! — крикнул он снова кухарке. — И достань бутылку мозеля. Вы предпочитаете белое или красное? — обратился он к Игорю. — Рекомендую мозель. Весьма неплохое винишко, хотя и немецкое. Его у нас теперь сохранилось мало.

Кухарка подала узкую высокую бутылку и тонкий, в сверкающую стрелку стакан.

Игорь успел приметить, что сервировка у полковника была тщательно, со вкусом подобрана. «Что за странный субъект, — думал Игорь, — в нем что-то изнеженное, сластолюбивое и вместе очень уверенное в себе, твердое… а рот совсем как… у кого же? Дай Бог памяти, еще недавно… ай… ну конечно, совсем как у Сонечки, — жадный, с бесстыдно вывернутыми губами… — Игорь невольно вспыхнул, раздраженно шевельнул плечами. — Однако он не собирается начинать разговор…»

Кутепов только изредка бросал незначащие фразы, очевидно не желая нарушать то состояние прислушивающегося к себе удовольствия, в каком он находился.

— Мне писал Коновницын, мой товарищ по Пажескому корпусу… — начал наконец выведенный из терпения Игорь.

Но полковник с улыбкой перебил его:

— Одну минуту. Я сейчас кончу, и мы поговорим на свободе. Кофе подашь в кабинет, — приказал он кухарке, убиравшей тарелки. — Она у меня пятый год, — сказал он, когда кухарка вышла, и потянулся за сыром. — Я вам отрежу кусочек. От Соловьева — швейцарский.

Точным движением он отрезал тыльной стороной ножа тонкий лепесток и положил его на тарелку перед Игорем. Другой лепесток, чуть запрокинув голову, призакрыв голубоватые выпуклые веки, поднес к губам и понюхал.

— Сыр обаятельный, — произнес он таким тоном, точно говорил об актрисе. — Да, пять лет, — проводя кончиком языка по нёбу, продолжал Кутепов. — Я заметил, что вас поразил ее вид. Она неряха, урод, но незаменима. Даже на Гастона от Кюба ее не променяю. Она смотрит мне в глаза, следит за каждым глотком, изучила все мои привычки. К тому же у меня бывают дамы, я холост, и никто из них не заподозрит, что я могу иметь связь с этим монстром.

Полковник улыбнулся, сверкнув зубами.

«Он знает, что улыбка красит его», — подумал Игорь неприязненно. Голова чуть кружилась от выпитого натощак вина, откровенности хозяина казались излишними, дурного тона.

— Денщиков не держу, — откусив сыра и глотнув вина, продолжал Кутепов. — Хамы, суют нос куда не надо. Глафира нема как рыба. Она ведет запись моих приемов. Деловых и интимных.

Улыбка снова осветила лицо полковника.

«Женщины, наверно, без ума от его улыбки, — решил Игорь. — Фу, до чего все это противно…»

Кухарка, толкнув ногою дверь, внесла кофе в кабинет. Кутепов встал из-за стола, захватив с собою фарфоровую доску с куском слезящегося сыра, и жестом пригласил Игоря пройти вперед.

Игорь остановился, пораженный. Все стены кабинета были увешаны женскими портретами. Их было больше сотни — писанных маслом, пастелью, акварелью, карандашом, снятых всеми способами, во всевозможных манерах, во всех видах. Тут были дамы в бальных и вечерних туалетах, и девушки в беленьких институтских передничках, и особы неопределенного возраста в неопределенных маскарадных костюмах. Большинство из них, — Игорь не мог не признать, — были хороши собой. На письменном столе лежал под стеклом гипсовый слепок женской груди. Прекрасная мраморная копия роденовского «Поцелуя»[18] стояла в углу на гранитном цоколе.

— Музей! — заметив недоумение Игоря и весело скаля зубы, воскликнул Кутепов. — Память моих увлечений. Это еще не все. Но, разумеется, лучшее из моей коллекции.

Полные губы его раскрылись в жадной и обнаженной улыбке.

Игорь с внезапно подступившей к горлу спазмой брезгливости отвел от него глаза.

— Есть прелюбопытные экземпляры, — добавил Кутепов после паузы, валясь в низкое кресло и расставя мускулистые стройные ноги, — стоит рассказать… Но сейчас давайте побеседуем о деле… Итак, вы могли бы установить слежку за этим прохвостом.

Чтобы не выдать свою неприязнь, Игорь смотрел в сторону, на один из портретов. Кутепов оборвал начатую фразу, стукнул каблуками об пол, мостясь поудобнее, и пробормотал, чуть картавя, растягивая слова:

— Что, хорошенькая? А? Не правда ли? Это одна из последних.

V

На совещание, которое состоялось на квартире Кутепова через неделю после знакомства с ним Игоря, собралось несколько молодых гвардейских офицеров, два капитана Академии Генерального штаба и один молодцеватого вида генерал-майор. Открыл совещание Кутепов. Он сказал с обычной своей обворожительной улыбкой, что не смотрит на это собрание близких друг другу лиц как на официальное совещание, но просит всех высказаться запросто, поделиться друг с другом настроениями в полках, на фронте, в обществе и выслушать обещавшего прибыть к нему члена Государственной думы Пуришкевича[19], который только что вернулся из своей поездки по фронту с санитарным поездом своего имени.

— Он хочет высказать нам, русским офицерам гвардии, кое-какие свои опасения, — сказал Кутепов, с улыбкой поглаживая пышный ус.

Молодые офицеры молчали. Они хмуро поглядывали друг на друга с таким видом, точно спрашивали, чего, собственно, от них хотят, когда и так все ясно. Оба капитана академии заявили, что они хотели бы выслушать сначала его превосходительство. Генерал-майор вспыхнул, дернул шеей и, неожиданно вскочив с места, гаркнул:

— Да что же, господа! Кабак! Говорить не о чем! — и так же неожиданно сел, видимо, поняв, что горячиться тоже незачем. — Когда прикажут — мы готовы, — добавил он, нахохлившись.

— Можно сказать с уверенностью, что большинство офицерства стоит на нашей точке зрения, — начал один из капитанов. — При нынешних условиях войны не кончишь. Армия разваливается. То, что знает офицерство, начинает доходить до солдата. У нас полагали — смена верховного вызовет недовольство. На поверку вышло так, что теперь уже никто ни за что не держится. При таком настроении всякая крайняя пропаганда неминуемо увлечет низы к анархии. Нужно принять меры. И чем скорее, тем лучше.

Капитан под конец речи стал повизгивать, под глазом у него задергался какой-то мускул, лицо пошло пятнами.

— Конечно, мы знаем, откуда все это идет, — начал второй капитан. Он чуть заикался, говорил с явным немецким акцентом, пощипывал рыженькую бороду, тянул слова, чтобы скрыть заикание. — Теперь говорят всюду: Распутин в пьяном состоянии похвастывает, что прогнал великого князя, прогонит Самарина и великую княгиню Елизавету Федоровну. Это может принять размеры колоссальные. Но кто станет писать опровержение? Никто!

Капитан поднял палец.

— Единственный есть способ, — сказал он решительно, — это обелить себя категорическим действием. Виноват он или нет — все равно, надо кончать. Я сказал все.

— Какого черта! — неожиданно раздался из-за спины Игоря чей-то хрипловатый басок.

Игорь оглянулся. В дальнем углу он увидел худенького, маленького, неказистого офицера, очевидно пришедшего позже всех.

— Вот тут говорили — неблагополучно, Распутин виноват. И прочая. Надо кончать… У нас в армии каждый день это слышишь. А толк какой? И с кого начать? Почему с Распутина? У нас на фронте артиллерии, пулеметов против немцев одна четвертая часть, да и к тем снарядов не хватает. Разоруженные войска тают, как воск на огне. Снаряды посылают то ли из Америки, то ли из Японии, они либо малы, либо в пушку не лезут, и приходится их отправлять к бабушке, а самим сидеть без снарядов, с берданками. А берданки — черт-те какие! Три-четыре раза выстрелил, и затвор к монаху. А задние ряды вовсе без винтовок. Это война — я вас спрашиваю? В этом Распутин виноват?

Офицер пригнулся, уперши руки в расставленные колени. Лицо офицера было темно, бородато, глаза горели зло. Он сверлил ими улыбавшегося Кутепова.

— Ты не улыбайся! — неожиданно прикрикнул он. — Ты известный бабник и не побоишься хлопнуть кого надо — это я знаю. А вот почему же ты не говоришь прямо всем этим молодым людям, — офицер махнул черной кистью руки в сторону Игоря, — не говоришь, что тут не один Распутин виноват, а вся клика, а с нею дражайший полковник в первую очередь? Пускай бы ехал в Данию цветы сажать.

— Мархлевский! Прошу тебя… — начал было Кутепов, делая строгое лицо.

Но офицерик перебил его, точно отмахиваясь от мухи и внезапно широко и по-детски улыбнувшись:

— Ладно! Конспирируйте. А только скажу честно — надоело! Надоели разговорчики и всякие дипломатические намеки. Ясно — или мы должны почиститься, или нас вычистят, уж это будьте покойны. И не поштучно, а оптом. Я солдата своего знаю и люблю, и он ко мне — с уважением, но, видит Бог, если не сегодня завтра начнет меня бить, так я слова не скажу — за дело!

— Тебя бы и сейчас побить не мешало, — сдержанно возразил Кутепов. — Хорошо, что здесь все свои и привыкли… Но вот Игорь Никанорович, он, несомненно, удивлен…

Игорь отвел глаза от Мархлевского со странным чувством. Что-то в нем близко было Игорю. Его горячность, прямота, правдивость. Но вместе с тем что-то казалось нелепым, даже неприятным. Этот его намек на государя и особенно признание какой-то своей вины перед солдатами…

«Чем же мы-то виноваты перед ними?» — спросил себя Игорь, чувствуя, что от этого вопроса ему долго теперь не отделаться.

— Нет, отчего же… — начал Игорь.

Он знал, что все на него смотрят испытующе, что настала минута выказать себя в надлежащем свете.

— Я понимаю горячность капитана Мархлевского. Я сам недавно из действующей армии, и у меня также болит. А когда больно, то иной раз крикнешь громче, чем должно…

Кутепов закивал одобрительно, генерал-майор сочувственно хмыкнул.

— Но криками и паникой делу не поможешь, — продолжал Игорь. Лицо его становилось все жестче. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не горячиться, не размахивать руками, не походить на Мархлевского. — В сущности, чего боится капитан? Того, что его будут бить за отсутствие снаряжения или за то, что какой-то прохвост сознательно посылает не те снаряды? Или что Мясоедов шпионил, а Сухомлинов потворствовал этому? В этом мы с вами виноваты, капитан Мархлевский? Или в том, что честно защищали родину, иногда голыми руками? Или в том, что за нашей спиной грязный мужик проделывает свои грязные дела и прохвосты пляшут под его дудку? Нет, капитан Мархлевский. Я решительно отказываюсь причислять себя к этой клике. И меня никто бить не посмеет. Не за что. Бить буду я. Потому что это мой долг перед моей совестью, моим государем и моей родиной.

Игорь говорил сидя, вытянувшись, положив кулак на стол перед собою. Он только начал спор с Мархлевским, чувствуя, что не сумеет его здесь окончить. Это его мучило. Он искоса недовольно поглядел на Кутепова, когда тот поднял свои холеные руки и хлопнул в ладоши. Гвардейские офицеры сочувственно его поддержали. Мархлевский подошел к Игорю, сказал, глядя на него подобревшими глазами:

— Ничего-то вы не поняли. Но я рад с вами познакомиться, — и протянул жесткую загорелую руку.

Игорь не успел ответить. В комнату быстрым шагом, поскрипывая сапогами, вошло еще одно новое лицо.

VI

Вновь прибывший был подвижен, одет в полувоенную форму чиновника Красного Креста. На узеньких серебряных погончиках его красовались золотые звезды действительного статского советника. Штатский генерал этот показался Игорю одновременно и смешон и любопытен. Совершенно голый череп его, конусообразно сплюснутый, матово поблескивал. Поблескивали сквозь пенсне живые глазки. Блестели черные брови и бородка, точно смазанные чем-то жирным. Блестели голенища ладных, хорошо пригнанных сапог. Мелко и быстро кивая головой в ответ на приветствия, он прошел к столу и, остановись, поправил на носу пенсне, от резких его движений съехавшее на сторону.

— Господа, — сказал он резким, крикливым голосом, — я должен извиниться перед вами. Я только что с заседания главного управления Красного Креста. По обыкновению, пришлось ругаться. Без этого у нас в России не выполнишь ни одного путного дела. Главный медицинский инспектор Евдокимов — мерзавец. Голова пухнет от безобразий.

«Забавное начало, — подумал Игорь, — мне говорили, что Пуришкевич шут, но шут невеселый какой-то…»

Пуришкевич сделал паузу, взял со стола серебряную пепельницу — нагая женщина, плывущая на гребне волны, — поднес ее к глазам, повертел, рассыпая окурки.

— Я счастлив, что вижу перед собою цвет русской молодежи — представителей гвардии, стражу престола и лучших традиций русского воинства.

Пенсне блеснуло, съехало набок. Депутат поправил его, схватился за карандаш в серебряной оправе, лежащий перед ним на столе.

— Увы, сегодняшний день нас не радует. Отцы не справились со своей задачей. Очередь за вами. Только вы можете остановить коней, несущих нас в бездну. Враг проник в наш дом.

Пуришкевич отбросил от себя карандаш, схватил что-то невидимое в воздухе.

— Берите его за шиворот и выводите на лобное место.

Руки оратора взлетели вверх и тотчас же с размаху ударились ладонями об стол.

— В течение года войны я был политическим мертвецом — я молчал. Я полагал, что все домашние распри должны быть забыты в минуту войны. Но сегодня я нарушаю обет молчания. Я кричу вам о вашей обязанности. Живой свидетель настроения русской армии, я заявляю — авторитет и обаяние царского имени в солдатской массе поколебались. И причина тому одна — Григорий Распутин.

— Позор! — крикнул какой-то молодой голос из-за спины Игоря.

Заскрипели стулья. Генерал сердито крякнул.

— Да, позор! — подхватил Пуришкевич. — Это то слово, которое я хотел от вас услышать. Все загажено и заплевано. Этот гад, этот хлыст забирает что ни день, то больше силы. Он назначает и смещает сановников. Все чистое, что порою дерзает возвысить свой голос у, царского трона против Распутина, подвергается немедленной опале. В силе Мессалина — Анна Вырубова, прощелыга-аферист дворцовый комендант Воейков, приспешник Григория.

— Позор! — снова крикнул молодой голос.

Кто-то, тяжело задышав за спиною Игоря, вскочил со стула.

— Убить! Его нужно убить немедленно!

Игорь оглянулся. Он увидел пухлое, румяное мальчишеское личико, искаженное судорогой страха и ярости. Это был, очевидно, только что произведенный прапорщик. Игорь поднялся, налил в стакан воды, поднес его юноше.

— Успокойтесь…

Юноша пил воду, стуча зубами о край стакана. Напившись, он тяжело вздохнул, благодарно глянул на Игоря. Игорь отвел глаза, поспешил отойти. Перед ним стоял он сам, такой, каким был всего лишь год назад. Ему было стыдно себя, стыдно людей, сидящих вокруг. Он взглянул исподлобья на Мархлевского. Тот сидел в сторонке согнувшись, усмешка скользила по его губам.

«Где же наша вина во всем этом? — упрямо вернулся неприятный вопрос, и тотчас же с необычайной ясностью Игорь увидел: виленский лазарет, себя на койке и своего соседа, читающего смешную книгу «Герметическая медицина». — Да Господи ты Боже мой! Ведь это же он и есть. Тот лохматый капитан с больной головой. Как же я сразу не узнал его? Мархлевский! Он самый».

Выходили от Кутепова по одному, по двое, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Игорь задержался, желая выйти с Мархлевским, который о чем-то говорил с хозяином дома. Но когда Мархлевский уже спустился по лестнице, к Игорю подошел бледный, на редкость красивый молодой человек в учебной форме пажа и попросил уделить ему несколько минут внимания. Очевидно, он явился на совещание последним. Игорь его раньше не заметил.

— Мы знакомы с вами, — сказал он тихим, но многозначительным голосом. — Я князь Юсупов[20]. Мы встречались у Дмитрия Павловича. Он говорил мне о вас на этих днях. Я вижу, что вы торопитесь, и не задержу вас, но очень прошу позвонить во дворец и условиться с великим князем о дне встречи. Все эти сборища я считаю излишними и не рекомендую подвергать себя риску по пустякам.

— Но в чем же риск? — нетерпеливо перебил его Игорь.

Высокомерный и безапелляционный тон Юсупова вызывал раздражение.

— А знаете ли вы, что Распутин охраняется сыщиками целых трех учреждений? И никто не поручится, что среди присутствующих не было такого, кто бы сегодня же не доложил ему о нас. Его охраняют шпики министерства императорского двора — по желанию императрицы, шпики от министерства внутренних дел и шпики — от кого бы вы думали?

— Не имею представления.

— Шпики от банков, махинации которых Распутин поддерживает. Вот почему тот, кто серьезно намерен уничтожить Распутина, не должен сам идти в руки зверя.

— Я не вижу, однако, оснований, — перебил его Игорь сухо, — почему бы мое здесь присутствие изобличало меня в злостных намерениях… Вряд ли кто-нибудь из собравшихся способен на выполнение акта, а возмущаться никому не запрещено. Кто только теперь этим не занимается!

Юсупов держался прямо, подтянуто, как подобает юнкеру перед офицером, но он был старше Игоря годами, значительно выше стоял по общественному положению, и какая-то неприятная нотка превосходства звучала в его голосе.

— Вы ошибаетесь. Здесь найдутся дельные люди.