Брусилов

С ненавистью глядя на этот будничный ломтик, Брусилов продолжает:

— Никаких оснований для того, чтобы ждать отсюда значительных масс противника, нет. Карпаты в этом районе гораздо круче, чем на западе. Железных дорог мало. Связь поддерживается по узким тропам. В боевой обстановке подвоз продовольствия и крупных воинских частей врага затруднен. К тому же под боком румынская граница. Вы знаете прекрасно, что австрийцы не решатся ее нарушить.

— Да, конечно, — поддакивает Алексеев, тоже как чему-то давно решенному.

— Так что же тогда заставило вас, — повышает голос Алексей Алексеевич, — что заставило вас приостановить наступление Сахарова? Почему же снова и снова сюда, на левый фланг, — Брусилов указательным пальцем левой руки стучит по столу, — вы шлете подкрепление? Почему вы так упорны в своем заблуждении? Как смеете вы забывать о том, какая угроза повисла над вашим правым флангом? — Брусилов пришлепывает ладонью правой руки по краю стола, ушибает пальцы, шевелит ими и с нескрываемым гневом заканчивает: — Без резервов, без тяжелой артиллерии десятый корпус армии Радко-Дмитриева растянут в тонкую линию и ждет. Чего ждет — я вас спрашиваю?

— Знаю… — не отводя глаз от кружащегося ломтика лимона, глухо говорит Алексеев.

— Что вы знаете? — вскрикивает Брусилов. Всем своим сознанием, всем телом он чувствует, что вот — пришла минута, которую он ждал, минута полной душевной открытости. — Что вы знаете? — спрашивает он тихо, наклонясь через стол к Алексееву, невольно следуя за его взглядом, устремленным в стакан.

Ложечка движется неуверенно — она ударилась о стекло, раз, другой, разбрызгала чай.

На языке Алексея Алексеевича оскомина, он говорит затрудненно:

— Вы знаете, что Радко-Дмитриев обречен на разгром?

— Да, — все так же глухо доносится до него ответ начштаба.

— Но тогда…

Брусилов откидывается на спинку стула, его высокий лоб влажен, большие, налитые гневом глаза глядят на склоненную голову Алексеева. Усилием воли он заставляет себя говорить мягко — в такую минуту можно вспугнуть правду одним неосторожным словом.

— Что же это такое? Глупость?

Коротким движением Михаил Васильевич подымает голову, тень улыбки проходит по его седым усам, и снова глаза его устремлены в стакан с чаем.

— О, нет…

— Бездарность? — неумолимо допрашивает Брусилов.

— Нет, конечно…

— Упрямство? Самомнение старости?

— Нет, нет… Нет!

— Так что же, наконец?

Молчание. Ломтик лимона сделал один оборот по кругу. Серебряная ложка придавила его ко дну. Алексеев поднимает глаза, произносит медленно и многозначительно:

— План.

— Какой план? — спрашивает Брусилов, в то же время сознавая, что вопрос не тот, не о том надо спрашивать. — Чей?

Белесые ресницы прикрывают острые зрачки Алексеева. Ложка брякнула о стекло.

Гнетущая тоска сдавливает сердце Брусилова, предчувствие переходит в уверенность.

Взгляды их скрещиваются. Теперь в глазах начштаба твердое: «Я тебе больше ничего не скажу». В глазах Брусилова: «Я заставлю тебя выслушать до конца».

Голос Алексея Алексеевича звучит доверительно-буднично.

— Если я завел речь о Радко-Дмитриеве, то только потому, что считаю отношение к этому достойному всяческих похвал боевому генералу несправедливым…

И, внезапно вскочив с места, Брусилов подходит вплотную к начштаба.

— Михаил Васильевич! Мы хлебнули всякого, нас трудно удивить подлостью, но у нас не отнимешь любви и веры в Россию. Не так ли?

Алексеев торопливо и согласно кивает головой:

— Ну конечно, Алексей Алексеевич. Все, что в моей власти…

— Сейчас не об этом речь, — строго останавливает его Брусилов. — В нашей власти отстоять Россию от врага. Это мы знаем оба. Но в силах ли мы будем отстоять ее, если подчинимся приказам Иванова?

Мохнатые брови Алексеева сходятся у переносицы, лицо становится официально-каменным.

Командарм не хочет этого замечать. Он спрашивает, но его вопрос звучит утвердительно:

— Скажите, Михаил Васильевич, вы думаете, что Иванов…

Алексеев приподнимается, панически машет руками.

— Что вы! Что вы… Алексей Алексеевич! Бог меня защитит от таких мыслей…

Начштаба напуган до смерти.

«Так вот оно что… Старый генерал, умница, оказался просто-напросто службистом… Боится начальства. Как я этого не понял сразу? Службист! Со мной он тоже говорил как со службистом…»

Брусилов произносит печально:

— Полно, Михаил Васильевич. Много страшнее то, что мы с вами против этого бессильны… И за бессилие — ответим. — И тотчас же отчужденно. — Но имейте в виду — как командующий армией я из всего этого сделаю соответствующие выводы и приму меры.

VII

Алексеев принял назначение на пост главнокомандующего Северо-Западным фронтом вместо заболевшего Рузского. Передав дела новому начштаба Юго-Западного фронта генералу Драгомирову, он прислал письмо Брусилову:

«Дорогой Алексей Алексеевич. Во всем и в полной мере согласен с вами. Всегда и неизменно найдете во мне необходимую поддержку. Дай вам Бог силы противоборствовать во благо и на славу России…»

Брусилов спрятал было письмо в ящик стола, потом вынул его оттуда и разорвал на мелкие клочки. «Человек умыл руки. Что до этого армии? Сейчас надо действовать».

— Соедините меня с начштаба фронта генералом Драгомировым.

Говорил только Драгомиров. Брусилов задал один вопрос и больше не открывал рот. Среди бесчисленных оговорок, уверений в глубоком уважении ясно звучало одно: командующий фронтом непреклонно стоит на том, что наибольшая опасность грозит нам на левом фланге у Черновиц и Коломыи, и его новый начальник штаба вполне разделяет эту точку зрения.

Впервые Саенко и чины штаба видели Брусилова таким гневным. Он хлопнул дверью оперативной, пронесся мимо оробевших ординарцев и вестовых к себе в комнату, сорвал со стены полушубок и, не давая помочь, срыву натянул его на худые плечи, надвинул на лоб папаху и выбежал на двор. Ему подвели коня, он поднял его с места в галоп и ускакал в поле, синевшее под лучами солнца…

Вестовой и дежурный адъютант последовали за ним в отдалении.

Нужно спешно принять меры. Нужно ответить Радко-Дмитриеву, умолявшему воздействовать на Иванова… Все попытки убеждения и доказательства исчерпаны…

Дальнейшее вмешательство в дело 3-й армии не только не поможет командарму ее, а окончательно все испортит. Можно посоветовать Радко-Дмитриеву только одно — обратиться лично к генерал-квартирмейстеру Данилову в ставку для доклада верховному главнокомандующему об истинном положении дел… Но, конечно, и это ни к чему не приведет. Николай Николаевич[4] не любит Иванова, но побаивается его. Иванов — любимчик Александры, льстивый угодник и молитвенник. Царь привык советоваться с ним…

«Бог мой, до чего все это гнусно! Чтобы войти в игру с такими партнерами, нужно уметь передергивать карты. Нас этому не научили, и учиться поздно. Будем выполнять свои прямые обязанности. Если бы все войска, направленные Ивановым в 9-ю армию, были своевременно переданы Радко-Дмитриеву, он мог бы перейти в наступление, не ожидая сосредоточения против себя всех сил врага. Он разбил бы его головные части и своевременно устранил бы грозившую фронту опасность».

— Но хуже глухого тот, кто не желает слушать, — вслух произносит Брусилов. — Сейчас у меня на орудие не больше двухсот выстрелов… В сущности, огнестрельных припасов хватит только на одно сражение. Ни о каких активных действиях мечтать нельзя. Неминуемый разгром третьей армии грозит выходом неприятельских сил в мой тыл. Первая задача — оттянуть с гор все склады и тяжести назад в долину. К этому надо приступить не мешкая. И как можно более скрытно… не только от врага, но и от нашего командования… Второе — подготовить линию обороны. Это наше самое больное место. Мы шли на поводу у немцев. Они издевались над окопной войной, уверяли, что никогда не применят ее. Мы слепо им поверили. Теперь они зарываются так, что их не выбьешь, а мы едва укрываемся в жалких канавках. В мирное время никто не учил солдат этому искусству.

Брусилов вспоминает, как еще зимой, в Карпатах, в ответ на его приказ основательно окапываться ему простосердечно донесли, что выполнить это требование «не представляется возможным»…

VIII

Они подъезжают к оборонительной линии. Работа над нею начата еще в феврале месяце. Здесь расположены резервы, войска милиционного характера, мужики почтенного возраста. Кадровых офицеров не хватает, их заменили прапорщики последнего призыва.

Еще издали Брусилов замечает, как лениво идет работа, как неравномерно и вяло поднимаются лопаты, выбрасывая на поверхность лоснящиеся под солнцем комья грязи.

— Здорово, братцы! — кричит Алексей Алексеевич, соскакивая с коня.

На приветствие откликаются растерянно и испуганно.

Приезд командарма застает людей врасплох. И начальники частей, и начальники работ, и прапорщики, и солдаты, торопливо оправляя на себе гимнастерки, выползают из канав, собираются в кучки, не решаясь подойти ближе. Кто-то побежал за высшим начальством.

— Продолжайте работать, продолжайте работать! — прыгая с одного бугра на другой, повторяет Брусилов.

Он расстегнул полушубок. Мартовское солнце пригревает уже по-весеннему, иногда только с гор несет студеной свежестью снегов.

У одной из траншей Алексей Алексеевич останавливается.

В глубине окопа, прислонясь спиной к стенке, стоит солдат с русой всклокоченной бородой и старательно разжигает кремнем длиннейший конопляный жгут. В зубах он зажал «козью ножку». Лопата валяется у его ног, ослепительно играет солнце на отточенном лезвии.

Наклонившись, Брусилов весело кричит:

— Что, брат, не разжечь? Трудов много — толку нет. Возьми-ка спички.

Солдат поднимает бороду, закатывает вверх глаза и столбенеет. Трут выпадает из его руки вместе с огнивом. Ладони прилипают к бедрам. Неуклюже, торопко он поворачивается лицом к генералу.

— Возьми коробок, — все так же весело повторяет командарм, — сподручней будет.

Солдат нерешительно протягивает узловатую черную руку. Коробок падает из его неловких загрубелых пальцев, он нагибается, поднимает его, да так и остается, прижав коробок ладонью к бедру.

— Кури, закуривай, — ободряет его Алексей Алексеевич, — да живо! Работа не ждет! Тебя как зовут?

— Клеменчук, вашество.

— Белорус?

— Так точно.

— Работа у тебя ладится, как я вижу.

Брусилов легко прыгает в окоп, похлопывает по стейкам, оглядывается.

Сверху за ним наблюдает кучка солдат.

Запыхавшийся командир переминается с ноги на ногу, не смея дать знать о своем прибытии.

— Копать нужно еще глубже и шире, — серьезно, по-деловому продолжает командарм. — Объяснять незачем, сам понимаешь. Чтобы человек с головой ушел и еще вот на столько…

Брусилов поднимает лопату, показывает ногтем на рукояти, сколько еще к человеческому росту надлежит прибавить. Солдат понимающе кивает головой.

— Если уж в прятки играть, так чтобы не видно было, — переходя на шутку, добавляет Алексей Алексеевич. — Попусту головой рисковать глупо. У нас с тобой по одной голове. Убьют — кто нас заменит?

— Это точно, — отвечает солдат и легко перехватывает из рук командующего лопату. — Вот я в немецких траншеях был — так там примерно в этом месте.

Брусилов кивает головой.

— Саенко, голубчик, подтяните меня.

Поднять командарма не стоит труда. Солдат снизу придерживает его за ступню.

— Слышали? — строго обращается командарм к вытянувшемуся перед ним офицеру. — Умница белорус! Специалист своего дела. А с вами у меня будет серьезный разговор. Вы в машине? Я сяду к вам. Едем в штаб. Саенко, поручаю вам своего коня…

IX

Было решено: царь и великий князь Николай Николаевич выедут из ставки в среду, девятого апреля, вечером и приедут на старую пограничную станцию Броды в четверг утром. Оттуда Николай Николаевич, царь и несколько человек свиты проследуют в автомобилях во Львов, а прочие с графом Фредериксом отправятся по железной дороге. Таким образом царь увидит весь путь, по которому в августе проходила 3-я армия, и поля сражений. Ночь он проведет во Львове, а утром через Самбор, где находится Брусилов, приедет в Перемышль.

Царь радовался этой поездке. Царица писала ему, что она не одобряет его плана и особенно того, что Николай Николаевич будет ему сопутствовать.

«…Когда Аня сказала другу по секрету о твоем намерении и твоем маршруте (так как я просила его особых молитв за тебя), — писала Александра, — он, странным образом, сказал то же, что и я, — что в общем он не одобряет твоей поездки и «Господь пронесет, но безвременно, слишком рано теперь ехать, никого не заметит, народа своего не увидит, конечно, интересно, но лучше после войны». Он не советует брать с собою Н. Он находит, что всюду тебе лучше быть одному, и с этим я вполне согласна…»

Царь, однако, стоял на своем.

Девятого государь выехал в Броды, пересек старую границу и вступил в новые свои владения. Было жарко и ветрено. Поднятая машиной пыль била в глаза. Дважды государь останавливался и выходил осматривать позиции первых августовских боев. Бесчисленные кресты на братских могилах стояли шпалерами, покрытые, как саваном, белой придорожной пылью, покосившиеся, убогие…

Царь призакрыл глаза. Он незаметно помахал рукою по груди, мелко и часто крестясь.

В половине шестого дня на пригорке царя встретил наместник края граф Бобринский. С пригорка открылся великолепный вид на Львов. Потом тронулись в город. Было много цветов, садов, памятников, старинных костелов, чистые улицы, оживленная толпа, приветствующая царский поезд, триумфальные арки и даже городовые, настоящие русские городовые, отдающие честь рукой, затянутой в белую перчатку.

В огромном манеже, превращенном в православную церковь, архиепископ Евлогий отслужил благодарственный молебен и произнес речь. Все пришли в умиление. Николай взволнованно покашливал, теребил ус, переминался с ноги на ногу. Было много знакомых улыбающихся лиц. Густо пахли букеты цветов в руках у местных дам, одетых в белые кружевные платья.

После молебна царь посетил лазарет своей сестры Ольги Александровны. Он расцеловался со знакомыми ранеными и сестрами милосердия, как в пасхальную заутреню, потом отправился обедать. Здесь ему доставил несколько неприятных минут председатель Государственной думы, толстяк Родзянко[5]. На вопрос государя;

— Думали ли вы, что мы когда-нибудь встретимся во Львове?

Родзянко ответил:

— Нет, ваше величество, не думал. И при настоящих условиях очень сожалею, что вы, государь, решили предпринять поездку в Галицию.

— Почему? — спросил озадаченный Николай, потянувшись рукой к усам.