Дневник 1984-96 годов

Королева: Нет, то, что есть, я вижу. (стр. 99)?

Что человек, когда он занят только сном и едой! (стр. 110)?

…?нас безрассудство

Иной раз выручает там, где гибнет

Глубокий замысел. (стр. 149)

14 августа. Сегодня утром бежал свою обычную пятерку — какое удовольствие! Хорошо думается, всю дистанцию забота одна — новый роман. Уже несколько дней пишется. Как гора с плеч. И вместо отчаяния, которое владело мной последние месяцы, — умиротворение и бодрость. Сразу, лишь стоило начать, появилось много новых идей, вариантов к продолжению. Наверное, к чертям пойдет весь подготовленный на пляже в Сочи план, и Бог с ним, расширяется и прорабатывается образная структура, все как бы всплывает из подсознания, масленое, большое, оживает, требует своей пищи и продолжения. Уже появилось новое название — "Несчастный Кот в сапогах", уверен, что название временное.

Вчера был на концерте ансамбля Годенко. Сидел очень близко. Много молодых лиц, но есть и люди ближе к среднему возрасту. Когда перестают улыбаться — чувствуется возраст.

1 октября. Москва. Написал письма А. Латыниной и Юре Скопу в Ригу. Письмо от него было бодрое, хорошее. Сам в жутком раздерге, постепенно пытаюсь себя собрать. Валя вчера уехала отдыхать в Таллин.

21 октября. Смоленск. Вчера вечером приехал в Смоленск на заключительную декаду "Театр — селу". Устроил все это Ю.И. Кимлач. Утром проводил Валю в командировку во Вьетнам. Она едет на кинофестиваль от газеты. Вся неделя была задергана, ужасна. Ремонт в квартире продолжался, и было два давно мною обещанных выступления; 13 октября на 50-летие Кострова и 16-го — на секции прозы. Это значит, я не работал всю неделю, потому что голова была занята другим.

16-го на заседании секции прозы было ужасное выступление против В. Поволяева. Говорил Саша Кузнецов о секретарской литературе. Дня за четыре до этого звонил В. Шугаев. Я отказался от какого-либо выступления, говорил, что сказать мне нечего. Шугаев предлагал вариант: о творчестве Поволяева — "он пишет не хуже, чем Сартаков, а потом, надо его поощрить — стал писать лучше".

Значит, на эту тему они все-таки желающего нашли.

Саша Кузнецов говорил очень спокойно, хорошо и убийственно. Именно после его выступления Валерия Поволяева вычеркнули из списка для голосования на городскую конференцию.

Из впечатлений последних дней — "Король в Нью-Йорке" Ч. Чаплина. Видел в Болшево 7 или 8 октября. В сказочный сюжет вплетается удивительная история мальчика-предателя. Посмотрев фильм, я понял и количество дублей, и работу над сценариями и аттракционами, о которых много применительно к Чаплину писали.

Вчера снова набросал страничку в роман. У него уже третье рабочее название: "Где брат твой, Каин?", "Гладиаторы", сейчас — "Ковбой". Я забываю отдельные придуманные и отброшенные пассажи и сцены. Идет ли работа, когда я не пишу? Думаю я об этом постоянно.

Кимлачу не понравилась наша совместная с Михалковым пьеса по "Имитатору". Меня самого интересует: прав он или в данном случае у него плоскостное литературное чтение? Честно говоря, я сам волнуюсь за пьесу, мне кажется, она очень трудна для игры в театре. Слишком многое держится на ремарках.

23 октября. Москва. Весь день — приехал утром в 6.40, сразу взял в гараже машину — мотался по делам Н.А. Назначенный на сегодня суд так и не состоялся. В машине адвокат Евг. Сам. читал отрывок из воспоминаний Еропкиной о И.А. Крылове — про обед, который ему давала родня. Я еще раз поразился, как обстоятельно и не торопясь умели писать в прошлом веке. Полное отсутствие аффектации, без размышлений о стиле — только суть, только подробности, кажущиеся современному прозаику мелкими, из этого слагается благоуханная проза. Ценили свое, наблюденное, взволновавшее.

Сегодня получил очень хорошее письмо от Латыниной. Диалог с ней хочется продолжать. Но это уже я работаю как бы над следующей книгой — "Неотправленные письма". Не слишком ли много я задумал?

Все мешает мне закончить "Ковбоя". Хочется писать и писать, но все мешает.

Из воспоминаний о недавнем. В Смоленске поразило следующее: удивительная статистика Ельнинской земли. Как оказывается, земля не оправилась после войны. Были нарушены основные, живородящие пласты бытия. Музей М.И. Глинки в Новоспасском. Восстановленный дом, церковь, пруды, удивительные пейзажи. Концерт в Смоленском театре — жуткие сцены из "В списках не значился", вульгарная Касаткина.

Познакомился с Мариной Лаврентьевной Попович — изумительный по откровенности и характеру человек. Она рассказывала о какой-то молоденькой женщине…?

7 ноября. Болшево. Суд, на который я ехал из Смоленска, решился благоприятнейшим образом. Н.А. "дали" два года условно. Извлечет ли он из этого уроки? Евг. Самойлович сказал: "Уроки — быть более осторожным". Только-то.

Не пишу. Все последние дни был сплошной ад в связи с ремонтом. Не пишу и поэтому бросаюсь на людей. Сам за собою замечал, что взрываюсь с полуоборота.

Вчера вышла "ЛГ". В статье Андреева новый пассаж об "Имитаторе".

13 ноября. Уже несколько дней живу в Рузе — семинар по драматургии. Пьесой, естественно, заниматься не буду, а жаль. Опять начинается умственная чересполосица: пишу одно, думаю о другом. "Новый мир" мою "Баню" не берет — фельетон-де. Об "Имитаторе" в свое время С. А. Баруздин, тогда редактор "Дружбы народов", тоже сказал (в записке к завотделом прозы) — фельетон, потом, через несколько лет, правда, поздравил меня с победой. Посмотрим. Последние события. Из Вьетнама приехал муж моей сестры Светланы — Дима, я оставил его на хозяйстве, ликвидировать остатки ремонта. Очень неважно отзывается о своих сослуживцах-аборигенах: жулики, ленивые, с кораблей все тащат на продажу… А я-то думал о поразительном вьетнамском трудолюбии.

Два дня назад был Миша, сын тети Веры Конушкиной, моей няньки. Повидать бы ее. Это последний живой человек, вспоминаемый мною по раннему детству.

Завтра утром еду в Москву — отчетно-перевыборное собрание МО. Что-то будет. А будет обязательно. На фоне резких перемен в стране искусство и культура, пожалуй, единственная область, все еще остающаяся коррумпированной. Правда, и к ним подбираются. В сегодняшней "ЛГ" у С. Алешина есть такой пассаж:

"Трудовые династии — это хорошо, если им соответствуют истинные пристрастия и способности к тому делу, которому отдали жизнь родители. Но будем откровенны: часто ли мы встречали, скажем, в области искусства детей, добившихся результатов, хоть в какой-то мере соизмеримых с родительскими? Чаще это люди, хоть и обеспеченные связями, но не приносящие полноценной пользы обществу. А амбиции их и претензии, основанные на славе отцов и матерей, несоразмерные. Значит, в лучшем случае они бесполезны, в худшем — мешают делу, и при всех случаях занимают чужое место".

15 ноября. Вчера утром приехал в Москву. Состоялось отчетно-

перевыборное собрание Московской писательской организации. Итоги выборов объявили в 2.30 ночи. Все осталось почти по-

старому. Во главе Московской организации — Феликс Кузнецов. Он сделал удивительно холодный и формальный доклад. Циничное перечисление почти всех присутствующих. Боже мой, как может человек, всю жизнь занимающийся литературой, так холодно к ней относиться! Перечислил кого нужно. В конце собрания грубо заигрывал с залом в вопросе о литфондовских благах. Зал это видел. Все эти гримасы — налог на его должность. Раз в два года можно и потерпеть.

Интересно и остро говорил Бакланов.

Сколько конъюнктуры и лизоблюдства у писателей!

Во время партгруппы выкручивание рук в вопросе о Поволяеве. Все бросились его выручать: Гофман, Бондарев. Он нам нужен, он делает нашу работу. Потом все почувствовали страх перед какой-то возможностью быть грубо забаллотированными и лишиться всего. Не должно быть прецедента! Зал под взглядом президиума в 64 человека струсил. В списке Валерий остался, а дальше автомат: из 527 присутствующих против подали 125. Голосовали много еще против Ананьева — 105, Дементьева — 54, Мориц — 52, Вознесенского — 34 (это в правление). При голосовании делегатов на съезд цифры такие же.

Все не очень интересно. Валерочка, пойманный в плохом письме и в злоупотреблении служебным положением, снова будет управлять нами.

25 ноября, вторник. Уже несколько дней не пишу — значит, поослабло чувство одиночества. За последнее время, кроме правления, меня выбрали в партком. Это меня тревожит, надо работать, а нагрузок уйма. С трудом и с чувством радости от преодоления прорубаю последнюю ленинскую повесть. Постепенно, медленно ее структура приближается к моему внутреннему представлению о том, как должно быть.

Сегодня ночью плохо спал. Тревожит чувство смерти. Я стал чаще думать о ней, о том, как не хочется умирать, когда только-только подготовил себе площадку для житья. Грустно, что придут другие, неродные и холодные люди, и каждая вещь для них будет лишена души — только вещь…?

Прочел Радзинского, этого всю жизнь мальчика, "Театр времен Нерона и Сенеки". Какая удивительная простота в воплощении темы! Так близко источники и так престижно, в новом качестве их использует.

Вчера Андрей Смирнов сказал мне о романе. Смысл сводится к тому, что вещь слишком органично советская, т.е. я написал ее изнутри, с принятием времени и основных представлений жизни общества. Обидно. Хоть и старая работа, а очень искренняя. Значит, надо быть в постоянной конфронтации? Не такой я человек!

Сегодня напишу письмо Юре Скопу.

Добрался, наконец, до "Литературки" от 6 ноября. Ф. Чапчахов пишет об "Имитаторе". (Успех этого сочинения для меня самого загадочен.) "Бывает и так, что авторское отношение к герою выражено вроде бы ясно и определенно — оно резко отрицательное. Но "отрицательность" героя выглядит опять-таки как порождение внешних обстоятельств. В повести С. Есина "Имитатор" ее герой, художник Семираев, одержим единственным стремлением "протиснуться и пробиться" к славе. Ради этой цели он не брезгует никакими самыми низкими средствами. В изображении автора Семираев потому чувствует себя хозяином жизни, что обстоятельства якобы за него. Вот и получается, что вопреки лучшим намерениям писателя его герой выглядит не наростом на теле общества, а его продуктом. Уязвимость авторской позиции в повести С. Есина в том, что завышена сила и значимость ничтожного героя и сведено на нет противодействие окружающей его общественной среды. Вот и складывается впечатление, что наше общество не в силах бороться с семираевыми, не в силах противостоять им своими твердыми нравственными принципами".

11 декабря. Сегодня открылся IV съезд писателей РСФСР. Все, как обычно, но есть и новости. Позавчера, еще на партгруппе в МК, резко выступил Борщаговский. Я все время удивляюсь А. М., его боевым качествам, умению рассечь проблему по сути. И на этот раз, со ссылками на проект программы, он говорил о вопросах, которые должны бы прозвучать на съезде: о трудном прохождении литературы в издательствах, о монстре Госкомиздата, о гласности в работе писателей. Назначают Приемную комиссию, правление "Совписа".

Доклад Михалкова был, как обычно, — все и про всех. Он соединил меня с Маканиным и единственным дал какую-то характеристику: "обладают жесткой манерой письма".

Новости на съезде следующие. Оборвали аплодисментами и топотом ног при первой же передержке регламента Алексеева, Исаева, Гамзатова. Прежняя циничная, пустая демагогия не проходит. Ну, и слава Богу. Боже мой, и это говорят писатели! Прилично выступил лишь один Бондарев.

Завтрашний день начнется с выступления Евтушенко.

12 декабря. Афронт Ананьеву был, по сути, спровоцирован Грибачевым. Он тренькнул звонком, стоящим на столе президиума. Сработала его привычка на Верховных советах РСФСР. Там всегда дружно кричат: "продляем, пусть говорит". Все демократы, все подчиняются закону и — большинству. Здесь оказалось по-другому. Договорить не дали. В президиуме, за кулисами, стояли матюки.

Сегодня — съезд продолжается в Колонном зале — Грибачев сел в пятый или шестой ряд на сцене. Не в первый, как всегда. Рядом с ним, как побитый, Егор Исаев. Лидеры прошедшего времени.

Евтушенко говорил об умолчании правды, о белых пятнах истории, о том, что статья о гласности — это еще не гласность. Говорил о качестве в литературе.

Я все время наблюдаю за залом. Бедные люди, делящие писательские должности. Сколько ухищрений! Софронов, как опавший воздушный шар, смотрит, прежде чем сложить ладоши в аплодисментах, — хлопает ли Зимянин? Белов, Распутин, Залыгин говорили привычное — о нравственности. Экология, спасение Севера, поворот рек. По первому трагическому напору запомнилась речь Распутина. Поразила мысль Залыгина: время такое, которое может быть, а может и не быть, т.е. время, когда человечество может исчезнуть как категория жизни вообще. И такого времени никогда раньше не было. Я впервые принял Лиханова как личность. Его речь о детской литературе глубока. "Не пора ли защитить детство от родителей?" "Воспитание карьерное: учат музыке не ради музыки, а ради возможностей получить премию". Это тоже его слова: "Детский мир социален. Он делится на тех, у кого есть джинсы и кроссовки и у кого их нет. У детей возникает ожесточение".

Вечером ходил с В.С. на "Серебряную свадьбу" А. Мишарина. Это был и юбилей О.П. Табакова. Много интересного: показывается, как под лозунгом "наша советская власть", "наша партия" живут проходимцы и карьеристы. Интересно играют Невинный, Тулеева, Табаков, Щербаков — от легкомыслия до зловещей расчетливости, но в целом есть торопливая конъюнктурность, приемы не спрятаны, сам повод возникновения в пьесе внешнего конфликта — приезд на похороны — не вытекает из действиям и не связан с ним.

18 декабря, среда. Сегодня мне исполнилось 50 (пятьдесят). Грустно становится оттого, что этот фильм, который называется жизнь, движется к концу. Все грустно. Открыл утром "Литературку" и расстроился — стенограммы съезда правлены, да еще так, что живого места не найдешь. Меня это удручает. Где острота выступления Евтушенко? Где подлинный Распутин? Из выступления Анатолия Петровича Ланщикова вынули большой пассаж, посвященный "Имитатору". Запомнилась мысль, связанная с оценочным моментом в литературе: особенно трудно отличать подлинность от имитации в гуманитарных областях.

Вчера отменили в ЦДЛ регулярные посиделки "Критического дневника". Назывался он в тот день "Искусство и публицистика. Новые произведения Ю. Бондарева, С. Есина, В. Распутина". Кто испугался? Кто не согласен? Кого боятся? Чью репутацию спасают? За всем этим стоят люди, кажется, не только со своими убеждениями, но и со своими установками жить во что бы ни стало не хуже, чем они жили раньше. Я вижу их оплывшие физиономии и понимаю, чего они хотят, как им мешают правда и талант. Как не хочется покидать насиженных мест в президиумах. Так что же — прав Гр.Як. и соседства Б. с Е. быть нигде не может?

А вообще, эта возня в Союзе раздражает. Мелкие страсти невольно в свою орбиту захватывают и тебя. Держаться надо от всего этого подальше.

Утро отметил тем, что пробежал километров 5–6. На улице холодно. Вечером будет большая пьянка. Позвал человек сорок. Всю неделю отыскивал, доставал продукты, а значит, унижался и унижался.

На последнем съезде меня выбрали в правление. Из списка делегатов на Всесоюзный съезд перед самой партгруппой — выбросили. Попцов сказал, что это Верченко и Беляев. Посмотрим.

1986

11 января. У же неделю живу в Ялте. Роскошный и удобный Дом творчества. Потихонечку, после первых дней раздрыга, начал работать. Приехал сюда на два срока, получить путевку зимой сравнительно просто. А вот летом я даже и не пробую. Пойдут "свои", с женами и чемоданами. У "Ковбоя" новый заголовок "Имя действия" — строка из "Гамлета". Давно не вел дневник, потому что первую неделю разгружался от накопившихся долгов — писал письма.

Сегодня утром посмотрел в библиотеке газеты и журналы и не могу работать: везде шьются свои маленькие дела, все пробиваются, и царит ничтожный уровень. "Современная драматургия" открывается пьесой И. Прута и Ел. Черняк "Незабываемая ночь" — я помню эту ничтожную пьеску еще по Радио, я ее дал-то, сильно поправив, потому что упросили: дескать, к пенсии для Е. Черняк. Боже мой, теперь эта пьеска — в альманах! В газете "Советская Россия" орудует мой друг юности Арсений Ларионов: публикацией проглядывается кружковщина. Как правило, русская, но ничтожная по своему содержанию.

Смотрю фильмы. Видел "Имре Кальмана" по сценарию Ю. Нагибина, который я читал раньше. Фильм очень средний, хотя сценарий я читал не без интереса. Вылетел эпизод с манто из платиновой норки в Америке и Верушкой, но появился жуткий по сусальности эпизод времен ленинградской блокады с "Сильвой" на сцене Александринки.

Имя В. Чичкова — гл. редактора альманаха — в траурной рамке. Он был мужик неплохой, но заинтриговался. В его смерти я вижу какое-то противодействие судьбы. В альманахе с мая лежит моя пьеса "Сороковой день".

По телефону Валя сказала: "Звонил Володя Иванов: "Сороковой день", наконец, вышел из распространения". Мне очень интересно, какая судьба будет у этой пьесы.

Вечером был на концерте Анат. Соловьяненко. Как он поседел с того времени, когда я последний раз его видел в Свердловском зале: ему вручали Ленинскую премию. Здесь пел с оркестром Крымской филармонии. Средне — Чайковского и дивно во втором отделении — Верди и Доницетти. Зашиб он меня. Яростно хлопал.

Эти дни работал хорошо, сделал, т.е. отредактировал 40 страниц. Писать легче ближе к подсознанию, раскованнее. Придумывай, но себя, а не других.

18 января. Ялта. Не веду дневника. Много пишу писем, и еще есть списочек, кому написать. Работа особенно не идет. Переориентировал роман. Решил практически расширить, дожать вторую главу. Уже несколько дней выхаживаю идею эпизода. Голова пустая. Сейчас напьюсь чаю и попробую.

Прочитал "Степного волка" Германа Гессе. Роман интересный, жаль, что я узнал его поздновато. Каждый раз меня потрясает немыслимое мастерство С. Апта. Какое виртуозное владение лексикой русского языка! Хорошо запомнил этого переводчика по "Иосифу и его братьям".

Любопытно возникшее неожиданно сопоставление: "Степной волк" вышел в свет в 1927 г., "Мастер и Маргарита" задуманы в 1928-м. Герой Гессе спорит с обожаемым Гете — и проигрывает, Булгаков строит свой роман с эпиграфа из "Фауста". Ситуации в их странах подтолкнули немца и русского на схожий путь? И оба автора отдают создание "мистического союза" радости в руки высшей силе. Не вождям…?

В последней "Литературке" новый пассаж обо мне Вадима Соколова. Интересна и сама статья с любопытной классификацией литературы. Соколов пишет: "Наконец, события минувшего литературного года, быть может, самые важные в нарастающем движении к новому. Это "Имитатор" С. Есина в "Новом мире", характерный для нравственных исканий наших дней, и "Пожар" В. Распутина в "Нашем современнике", ставший выражением философского раздумья и социальных обобщений на новом витке истории".

20 января. Вписываю эпизод во вторую главу, получается вяловато, но необходим объем и для первой.

Много читаю газет. Похоже, что наступают новые времена. Лишь бы только и этот период не оказался кампанией. Сегодня в "Правде" отчеты со съезда КП Туркмении и с отчетно-перевыборной конференции Московской области. Что же будет, когда выбранные вновь секретари обживутся и привыкнут. Ведь материал-то старый. Дай Бог.

В "Сов. России" очень резкая статья Михаила Рощина "Пьеса жива правдой и доверием". По сути дела, это резкая критика положения дел в театре и Союзе писателей. Посвященные видят имена и адреса. Начнем с первого пассажа: "Было бы странно отделять драматургию от литературы. Читатель наш столь же недоволен, как и зритель…?" И дальше: "С каждом годом нас все больше и больше заваливают романами, которые нужны только их авторам, полотнам, которые и авторам не нужны… Это искусство похоже на нашу торговлю: чего хочешь, того не найдешь, а что лежит — того не нужно". Самое поразительное — пресса бьется и стучит в виноватого, а все безрезультатно. Совершенно ясно, что во всем этом повинны конкретные люди, которые сделали из искусства себе кормушку.

23 января. Вчера очень пошла работа. Написал несколько страниц — даже самому понравилось. Заметил: становится интересно там, где пишу о продуманном — литературе, истории, морали.

В Доме творчества новая смена. Приехали ребята на две недели из Литинститута — у них каникулы. Смотрю на молодые свежие лица и думаю, что, возможно, некоторые из них станут известны всей стране.

У парнишки, который сел за мой стол — пятый курс, выпускник, я спросил: "Кто ваш мастер?" — "Егор Исаев, но я его видел два раза за все время учебы: один раз — в ЦДЛ, другой — по телевизору". Сидят, охраняя свои места, и из-за них "недополучают", страдают молодые ребята.

Позавчера ездил в Симеиз. Это, наверное, самое красивое место в Крыму. Центральная улица, упирающаяся в горы, меня потрясла. Кипарисы с двух сторон и "под античку" — скульптуры. Греция! А ведь все это будет стоять еще столетия.

Здесь, наверное, самое не тронутое в Крыму современным строительством место. Говорят, нет воды. Прелестные старинные дома, правда, все ветшает. Рядом с виллой "Ксения" (1906 г.) жуткий современный универмаг. Обратно дошел пешком до Алушты. Поеду туда еще раз. Глаз всем этим не насладился.

Вчера пришла телеграмма от Наташи Ивановой: "Знамя" приняло к печати "Незавершенку".

Валя здорова, настроение у нее среднее.

Утром получил письмо от Миры Смирновой. Как всегда, письмо очень доброе. Хохотал, когда прочел ее вопрос о "Ковбое": не о доярах ли это?

Утром бегал — от Дома творчества по набережной до конца массандровского пляжа, обратно до Ореанды — и искупался в море, температура воды +8, воздуха утром +5.

1 февраля, суббота. Вчера вернулся в Ялту из Москвы. "Знамя" меня все же "достало": попросили приехать и поправить две страницы. Звонили из Москвы в 15 часов в понедельник, а в 15.30 я, уже с сумкой, выехал. Все быстро и мобильно. В тот же вечер — Симферополь и поезд.

Когда подъезжали к Москве, в купе остался вдвоем с армянином, жителем Адлера, едущим в Мурманск, чтобы продать 500 хризантем, а главное, договориться о продаже 15 тысяч нарциссов. Я спросил, много ли на выращивание этой массы цветов надо затратить труда? Нет, не много, культура легкая. Он собирается взять за эту легкую культуру по 40–50 коп. за штуку. Правда, накладные расходы и в "лапу" (если будет сдавать цветы государству) — по 10 коп. с цветочка. А за землю он платит — у него 15 соток — до 15 рублей за квартал.

Но разве какая-нибудь вологодская бабка сможет со своих соток снять столько рублей! Пора вводить дифференцированную ренту за землю. Земля в Вологодчине — и земля где-нибудь в Краснодарском крае и сам стиль жизни, когда не нужны пальто и свитера. Есть разница?

В Москве кроме "Знамени" заезжал в "Театральную жизнь". Они крепко испортили, сократив, мой очерк о Люсе Свердловой, приме из Костромы, и началась свистопляска: я очерк забрал, потом дома застал меня звонок ответственного секретаря, место все же нашлось, вечером ездил к Елене Владимировой домой вносить правку. Внимание публики заставляет меня с более ответственно относиться к своей работе.

В Москве, когда я был у Наташи Ивановой в "Знамени", прочел ее статью.

Она отвечает Соколову. Теперь из "крупных" обо мне не писал только Л. Аннинский. Удивился, как мне безразлично все то, что пишут об "Имитаторе". Пассаж Н. Ивановой следует за длинной раскаткой о В. Распутине — его, тоже за "монологизм", как и меня, она несет во все корки: "Откровенно публицистична и повесть С. Есина "Имитатор". Здесь с самого начала очевидна "неправда" героя, неистинность его жизни; и сюжет, и композиция, и конфликт направлены на одно: саморазоблачение Семираева (которого и разоблачать-то зачем: он уж и так голенький). Пафос и страсть С. Есина мне более чем понятны, однако художественная сторона подчас подменяется риторической. Подчиняясь эффекту журнализма, здесь литература открыто переходит в дело и способна стать силой эмпирической: задеть семираевых, разворошить их гнезда, заставить их узнать себя, самообнаружиться! Дело великое, но убедит ли силой художественности повесть через… два года? три? после Семираева?"

Чего они расписались? Мне интересно здесь только одно: вся эта писанина идет вокруг человека, в которого никто не верил! Недавно мне прислал письмо Саша Путко, с которым я в юности работал на Радио. Мысль такая: я в тебя верил, но никогда не думал, что ты так выплывешь. Верили в меня только два человека: я сам и милая мамочка, о которой я всегда вспоминаю. Да поддерживал Лева Скворцов. А рядом, с первых публикаций, рассказов, был Боря Тихоненко. Как многим я ему обязан…?

Из Москвы уезжать не хотелось, было тепло и уютно. Знал, что опять буду скучать о Вале.

Прилетел быстро и четко, в 2 часа, к обеду, уже был на месте. По дороге произошел инцидент: в автобусе не смог отыскать купленный билет, и меня оштрафовали на пять рублей. Как только автобус тронулся, билет я, конечно, нашел. Проверяльщица — довольно гнусная баба, это было видно по ней — знала и видела, что билет я брал, и в ней порядочность боролась с алчностью — работают, наверное, с оборота, — и алчность победила. Это все меня взвинтило, и уже в Ялте я вторые сутки не могу собраться.

Написал большое письмо Мире Смирновой.

6 февраля, вторник. Работаю медленно. Быстрее и не получается. Все выруливаю, а потом подгоняю до былого, до суперреальности. Читаю Бежина — Леня прислал мне книжку из Москвы — и хожу в кино. Видел "Иди и смотри" Э. Климова. Почти документальная лента, которая не останется как документальная, потому что страсти можно придумать пострашнее, и не стала художественной, потому что в этой художественности слишком много этнографии. Два дня назад все же посмотрел "Вокзал для двоих". Просто даже смешно, что ленту вывозили в Канны. Все безумно затянуто, многое построено на сугубо внутренних реалиях. Эпизоды жизни, не превратившейся в общечеловеческую реальность. Все это так и не взлетело до искусства.

Пришел N 1 "Москвы" со статьей Ф. Кузнецова. Какие книги завоевали общественное признание, признание критики и читателя? — начинает наш уважаемый критик. — Это — "военная проза, к примеру, романы "Берег" и "Выбор" Ю. Бондарева… "Три круга" М. Колосова, "Танки идут ромбом" А. Ананьева, "Победа" А. Чаковского, "Полководец" В. Карпова" (здесь очень удачно Ф. Кузнецов перечисляет четырех гл. редакторов: "Октября", "Нового мира" и "Литературной России".

Именно поэтому вклеиваю кусочек из более свежей "Московской правды" с его выступлением на столичной отчетно-перевыборной партконференции. В докладе секретаря МК Ельцина приводятся жуткие цифры очковтирательства и демагогии, оставшихся от Гришина. Все с большим интересом ждут съезда партии. А вот пассаж Ф. Кузнецова: "Попробуйте сейчас поспорить с литературной печатью, скажем, с философской концепцией Ч. Айтматова "И дольше века…?", или скажите правду о слабом, на мой взгляд, романе Чаковского "Победа". Попробуйте даже тронуть Юлиана Семенова за невзыскательность и затянутость его детективных повествований. Или историческую беллетристику Окуджавы, или посредственный роман Валерия Поволяева. Скандал в благородном семействе! Отсюда "приписки" в литературе и этот благостный тон, ставший почти нормой".

Времена, я думаю, заканчиваются. А как нравы?..

20 февраля. Моя литература, видимо, литература обид. Только что в "Неделе" мне дали посмотреть статью В. Фокина.

"- Сегодня особенно часто говорят о драматургическом голоде.

— Во все времена жаловались на отсутствие хорошей современной драматургии. Мне кажется, что сегодня это было бы несправедливо. При Андрее Михайловиче Лобанове Театр им. М.Н. Ермоловой называли "лабораторией современной драматургии" — мы будем стремиться продолжать именно эту традицию театра, тем более, что драматурги на сегодняшний день есть. Очень интересно, на мой взгляд, работают Галин и Мережко, совсем молодые Буравский и Лобозёров, ленинградцы Разумовская и Волков. Проза интересная тоже есть: мы, например, будем ставить "Имитатора" Сергея Есина. А переложение повести для сцены сделали Сергей Михалков и я".

С Валерием Владимировичем у нас положение пассивного нейтралитета. Он обманул меня со всех сторон. Вначале о каком-либо его соавторстве не шло и речи, а вот теперь всем чего-то хочется. Целиком всю пьесу написал я. Фокин не внес ни единой строчки.

И вот еще вырезочки. Это из статьи А.М. Борщаговского в "Литгазете". Он спорит с В. Соколовым.

"А Юрий Трифонов? Неужели он был, а не есть? Есть в самом высоком смысле объективного существования художника, опередившего в чем-то и литературу прижизненную, и сегодняшние наши общие литературные усилия. Наличие таких художников — первый признак высоты и истинности всякой литературы. Как и В. Соколав, я ценю повесть С. Есина "Имитатор". Но как не увидеть, что ее автор не вознесся на некий более высокий "виток" литературной спирали, что он, скорее, ученик Ю. Трифонова. (Замечу попутно, что весьма произвольно отнесение "Имитатора" к повестям, характерным для "нравственных исканий наших дней", в то время как "Пожар" В. Распутина характерен якобы для "философского раздумья и социальных обобщений на новом витке истории". Эти знаки можно с успехом переставить, поменять местами, а лучше посчитать, что элемент нравственный и философский содержится в каждой из этих повестей.)"

Лес рубят. Я не против. Цену я себе знаю. У Распутина, Трифонова счастливая с юности судьба, а я свою судьбу выцарапываю.

Я ведь понимаю, что значит инерция слова, и представляю, что для движения самой мысли можно пожертвовать частностями, но я ценю Борщаговского и целиком разделяю его пафос заинтересованности в литературе.