Там, где Тянь — Шаньские горы

Давно уже нет следов речки Кутемалды, хотя 60 лет назад это «болотистое место» существовало. Мы, подростки, связывали его с бытовавшей тогда легендой о том, что во время восстания киргизов в 1916 году, киргизы пытались прорыть ложе и спустить озеро в Чуйскую долину.

Термин «мощная река Чу» тоже не соответствует действительности — сток рек Кочкора и Кемина уже далеко не тот. Помелел и Иссык—Куль — вода рек и ручьев, питающих озеро, разбирается на полив. Я помню свое пребывание в пионерском лагере геологов, на северном берегу Иссык—Куля в начале 50‑х годов. В метрах в ста от берега находился небольшой островок, на который мы плавали на лодках. Глубина озера в том месте была метра полтора. Сейчас к острову ведет прогулочная аллейка, потребовавшая минимальных усилий для ее отсыпки.

Вернувшись в аул, Петр Семенов поднял свой отряд и, дружески распростившись с гостеприимными тамырами, выехал в обратный путь «в Россию» — как говорили казаки. Поднявшись на южную цепь Заилийского Алатау, путешественник на прощанье с восторгом любовался дивной красотой озера и поднимавшегося за озером высокого снежного хребта. Первого октября экспедиция благополучно вернулась в Верный.

5

Зиму 1856/57 года Петр Семенов провел в гостеприимном Барнауле, работая над разборкой богатых ботанических и геологических коллекций. В конце апреля 1857 года он, вместе с художником Кошаровым, отправился во второе свое путешествие в Тянь—Шань. Четырнадцатого мая он прибыл в Верный.

В это время положение на Иссык—Куле было следующим. Война между племенами Сары–багыш и Бугу была в самом разгаре. Номинальные подданные Китая — бугунцы, вытесненные кокандскими подданными — сарыбагышами из всего бассейна Иссык—Куля, стремились вернуть себе принадлежавшую им восточную половину иссык–кульского бассейна, а потому решили вступить в переговоры с приставом казахской Большой орды о принятии их в русское подданство, обуславливая это подданство оказанием им немедленной помощи от врагов их одолевавших. Это было, по отношению к киргизам, началом того процесса, через который прошла вся Казахская степь.

В Верном, предоставить помощь бугунцам решено было следующим образом: к экспедиции Петра Семенова, состоящей из полусотни казаков, присовокупить ополчение казахов из 1500 всадников отважного султана Большой орды Тезека, к которому ранее уже обращались бугунцы за помощью. Такая комбинация, к тому же, обеспечивала цель Петра Семенова проникнуть вглубь Тянь—Шаня.

Из Верного экспедиция в составе 58 человек, 12 верблюдов, 70 лошадей, в сопровождении отряда Тезека отправилась в путь 29 мая. Седьмого июня экспедиция достигла кочевий бугунского манапа Буранбая, который встретил Петра Семенова необыкновенно приветливо. Радость Буранбая по поводу прибытия русской помощи объяснялась критическим его положением, так как вся бывшая ранее в его владении восточная половина бассейна озера была для него потеряна.

Но, как известно, беда не ходит в одиночку. В конце 1856 года сарыбагыши захватили в плен одну из его жен и жен трех его сыновей. А чуть ранее, один из бугунских родов — Кыдык с бием Самкала во главе, состоявшим к Бурунбаю в таких же отношениях, как в Древней Руси удельные князья к Великим, к своему несчастью рассорился с главным манапом и, отделившись от него, решил укочевать со своим родом, численностью в 3000 человек за Тянь—Шань, через Заукинский горный проход. Сарыбагыши, уже занимавшие все южное побережье Иссык—Куля, коварно пропустили мятежных кыдыков на Заукинский горный проход. Но когда те со своими стадами и табунами поднимались на перевал, они напали на них с двух сторон: с тыла, от озера Иссык—Куль — воины Умбет–алы, а спереди, от верховий реки Нарын — воины Тюрегельды. Кыдыки были разгромлены в этом бою. Большинство погибло, часть попала в плен, стада и табуны были захвачены.

Слух о появлении сильного русского отряда у подножья Тянь—Шаня, пришедшего на защиту бугунских владений, облетел как молния весь иссык–кульский бассейн. Распространившиеся слухи, с преувеличением численности и вооружения русских произвели магическое действие. Сарыбагыши быстро снялись с завоеванных у бугунцев земель на обоих побережьях озера и бежали на западную оконечность озера и даже дальше, на реки Чу и Талас.

Таким образом, выполнив без единого выстрела свою политическую миссию, Петр Семенов получил полную возможность осуществить свое намерение проникнуть вглубь Тянь—Шаня. Для охраны Буранбая остался Тезек со своим войском.

Дальнейший путь продолжали 49 казаков, художник Кошаров, 12 киргизских проводников, вожаки верблюдов и 63 верховых лошади. Маршрут экспедиции лежал по южному берегу Иссык—Куля, во внутренний Тянь—Шань до истоков Нарына и на Кунгей—Алатау[10] Путешественник вспоминает: «Одиннадцатого июня мы перешли Джеты—Огуз и стали подниматься на седловидное предгорье, отделявшее главный хребет Тянь—Шаня от передовой ее цепи, которую киргизы называли «Оргочор».

И снова памятные для меня места. У подножья западной оконечности невысокой и не протяженной горной цепи Оргочор я, будучи юношей, проработал два благословенных года (1958–1960) после окончания школы электриком, в одноименном совхозе «Оргочор» — первый мой трудовой стаж. Впрочем, что обидно, при выходе на пенсию «бдительные» Зурабовские (был такой одиозный министр) чиновники, именно эти два года исключили из моего трудового стажа, придравшись к печатям и, тем самым, слегка испоганили светлую память о моем первом трудовом опыте.

«Джеты—Огуз», в переводе «Семь быков», — это небольшая живописная горная долина, над которой нависают семь крутых, высоких надолбов из красного песчаника. Там был расположен профсоюзный курорт с горячими минеральными источниками. Судьба дважды приводила меня туда, но не в качестве отдыхающего.

По пути к Заукинскому горному проходу Петр Семенов попал в урочище Кызыл—Джар, в переводе «Красный яр». Как исторический памятник это урочище было известно уже с VII века нашей эры. В то время, в 630 году, сюда проник первый путешественник–очевидец, доставивший географические сведенья о Тянь—Шане и Иссык—Куле. Это был

буддийский паломник Сюань–цзан, попавший сюда из Ак—Су, одного из городов Семиградья, расположенного на юг от Тянь—Шаня. Путь паломника шел через Тянь—Шань, спускался на южное побережье Иссык—Куля, выходил с западной оконечности на реку Чу, пройдя через Боомское ущелье, достиг верховий реки Талас и страны «Тысячи источников» — «Мин–булак». В этой стране находился Суяб — ставка тюркского хана.

Через столетие, в 748 году, Суяб был разрушен китайцами, а через 18 лет — занят харлуками, народом тюркского племени, которые, как и другие их соплеменники: тукюэ и киргизы, — вышли с Южного Алтая и верхнего Енисея. Племя Джикиль, отделившись от харлуков, основало на Тянь—Шане свою резиденцию Джар (Яр). Понятно, как дорожил престарелый манап Бурунбай, потомок джикильских каганов, местностью Кызыл—Джар.

Петр Семенов возвращал ему родину, бывшую достоянием его предков более тысячи лет, а так же чудные пастбища верховьев Нарына (Яксарта) и Небесного хребта захваченные сарыбагышами. Вот почему старый манап считал русскую экспедицию своим собственным делом и поддерживал ее самым энергичным образом.

По мнению Петра Семенова, все пространство между Тянь—Шанем и Заилийским Алатау, далее оба берега Иссык—Куля, а затем течения рек Чу и Таласа служили самыми торными путями из внутренней нагорной Азии. Китайские летописи уже во II веке до нашей эры повествуют о кочевых народах на северо–западной оконечности Срединной (Китайской) империи. Самыми могущественными и опасными для Китая были гунны, обитавшие здесь с подчиненными им племенами — темными монгольского типа юэ–джисцами и голубоглазыми и русыми усунями.

Усуни владели бассейном Иссык—Куля в течение пяти веков (II век до н. э. III век н. э.), их было более 120 000 семейств. В дальнейшем усуни ассимилировались и покинули театр военных действий. Очевидно, что остатки усуней следует искать среди киргизов и казахов. Кстати, и сегодня среди киргизов встречаются рыжеволосые и светлокожие.

Окончив обзор местности Кызыл—Джар, отряд спустился к Иссык—Кулю, к красивой бухте, куда впадала река Кызыл–су. Погода стояла жаркая, и все кинулись купаться. Бухта поразила путешественников обилием рыбы. Огромные сазаны плескались на поверхности в зарослях водных растений. Казаки шашками рубили рыбу, так что через два часа этот импровизированный способ ловли дал 11 пудов рыбы, из которой была сварена уха на весь отряд, а часть рыбы засолили.

Затем путешествие продолжилось. Восемнадцатого июня, во время подъема в горы по долине Шаты, Петр Семенов увидел, что два проводника, ехавшие впереди, вдруг резко повернули назад, предупреждая об опасности. Семенов, напротив, пришпорил коня и с 15 казаками поскакал навстречу и вскоре ворвался в сарыбагышевскую «барымту», преследовавшую проводников. Врагов было человек тридцать. Те тут же соскочили с коней и легли на землю. Таким образом, совершенно неожиданно, у него оказались пленные. Петр Семенов объявил, что не имеет против них враждебных намерений, отпускает их с условием, что впредь они не пойдут на «барымту» против бугунцев. Двух заложников он оставил у себя, пообещав отпустить на обратном пути.

Двадцатого июня отряд вернулся в аул Буранбая, который приготовил радушную встречу. Он вновь вернулся к теме принятия его в русское подданство со всем племенем и его владениями, куда входила восточная половина бассейна озера Иссык—Куль, все северное подгорье Тянь—Шаня до восточных снегов Небесного хребта с вершиной Хан—Тенгри, которая была одной из главных целей экспедиции 1857 года. Вторая просьба Буранбая состояла в том, чтобы Петр Семенов обратился с письменной просьбой к Умбет–алы вернуть всех пленниц его семейства. Петр Петрович немедленно написал письмо и отправил его с двумя отпущенными заложниками. Забегая вперед, следует отметить, что Умбет–алы возвратил пленниц в распоряжение Петра Семенова и тот вернул их Буранбаю.

6

Через три дня подготовка экспедиции к Хан—Тенгри была закончена. В ее состав входили 6 проводников и казаки при 70 свежих лошадях и 10 верблюдах. Двадцать четвертого июля экспедиция вышла из аула Буранбая и к вечеру достигли аула знатного бугунца Балдысана. Балдысан оказал очень радушный прием. По своей природе он был киргизским сибаритом. Миролюбивый, он ценил спокойствие и не принимал участия в кровавой распре бугунцев с сарыбагышами. Наклонности его были артистические. Он страстно любил музыку и среди киргизов считался самым лучшим музыкантом, отлично играл на комузе, охотно слушал песни народных сказителей и импровизаторов, иногда проводя за этим занятием целые ночи.

С особенным удовольствием, в честь путешественника, Балдысан играл на комузе. Кроме того, он пригласил сказителей былин, которые, по словам Петра Семенова, очень монотонно декламировали под комуз. От себя добавлю, что Петр Семенов, наверняка первым из европейцев слушал монологи из ставшего позднее широко известным эпоса «Манас». Именно в такой манере, с разной степенью интонации в зависимости от сюжета, «манасчи» исполняют это произведение, отрывки из которого я с детства слышал по радио, телевидению и на концертах. Затем импровизаторы пели для него песни, в которых, по свидетельству переводчиков из казаков, прославляли поездки Петра Семенова на побережье Иссык—Куля и к истокам Нарына, заставившие сарыбагышей бежать с земель бугунцев.

Двадцать шестого июня, когда экспедиция по реке Кок—Джар достигла вершины горного прохода, Петр Семенов был поражен неожиданным зрелищем. Прямо на юге перед ним возвышался самый величественный из когда–либо виденных им горных хребтов. Вся горная группа Тенгри—Тага («Хребет духов») была видна на всем своем величественном протяжении. Он весь, сверху донизу, состоял из снежных исполинов, которых было не менее тридцати. Небо было совершенно безоблачно, и только на Хан—Тенгри («Царь духов») заметна была небольшая тучка, легким венцом окружавшая ослепительную в своей белизне горную пирамиду немного ниже ее вершины.

Внизу, у подошвы хребта протекала река Сары—Джаз. К удивлению Петра Семенова она брала свое начало не на южной (китайской), а на северной (киргизской) стороне Тянь—Шаня, а затем, обогнув Тенгри—Таг прорывалась через Тянь—Шань и выходила на южную сторону в китайский Туркестан (Кашгарию).

Четыре дня Семенов занимался в этом районе ботаническими и геологическими исследованиями. В долине Сары—Джаза он встретил и подтвердил существование полусказочных «Ovisammonpolli» или на языке киргизов «кочкаров» — снежных баранов. Эта порода колоссальных горных баранов весом до 200 килограммов, впервые была описана знаменитым путешественником ХIII века венецианцем Марко Поло. Соотечественники не поверили ему, и только в первой половине XIX века английский путешественник лейтенант Вуд, проникший на Памир, нашел там черепа с рогами, в точности соответствующие описанным Марко Поло. Однако этих животных зоологи причислили к числу полностью вымерших в историческое время, но, как оказалось, это было не так.

Второго июля экспедиция вернулась к кочевьям Буранбая. Во время трехдневного отдыха Петр Семенов задумал новое путешествие вглубь Тянь—Шаня. Ознакомившись с двумя путями, ведущими через Тянь—Шань в Кашгарию, а именно: первым через Зауку в верховья Нарына, и вторым на Сары—Джаз и Куйлю, — он решил исследовать и третий, лежащий всецело в китайских пределах, а именно Мусартский горный проход.

Шестого июля, в сопровождении 30 казаков он вышел в путь. Однако все пошло не так. Девятого июля, весь «в пене и пыли», их догнал гонец от султана Тезека с известием, которое изменило все планы. Оказалось, что Тезек, вероломно захваченный одним из младших казахских султанов Большой орды Тарыбеком, лежит скованный у него в плену и рискует ежечасно быть убитым или выданным его врагам сарыбагышам.

И здесь вновь проявились благородные качества Петра Семенова, который, не задумываясь, свернул этот второстепенный маршрут, вернулся к Буранбаю, пересел на свежих лошадей и в сопровождении 40 казаков, 200 атбанцев под началом храброго и верного Тезеку Атамкула и 800 бугунских всадников под началом сына Буранбая Эмирзака, поспешил на помощь Тезеку — своему другу и союзнику. Путь в 130 верст головной отряд с двумя запасными оседланными лошадьми прошел за 7 часов с одной получасовой остановкой. После прибытия на место, выяснилось, что Тезек бежал ночью с одним из своих всадников и был уже в безопасности, а Тарыбек сбежал в горы, как только узнал о приближении отряда Петра Семенова. Впрочем, Тарыбека вскоре задержали. В свойственной ему манере, Петр Семенов настоятельно убедил его поехать к Тезеку просить прощения и помириться, что и было сделано.

На этом путешествие в Тянь—Шань было завершено. Двадцать девятого июля Петр Семенов вернулась в Верный, где его с товарищами ожидала самая радушная встреча. Почти все население города, со всем начальством во главе, предупрежденное накануне о возвращении экспедиции Русского Географического общества, собралось на площади. Расспросам лиц, наиболее сознательно относившимся к будущему Заилийского края, не было конца. Казаки, потомки сподвижников Ермака, признавали экспедицию своей, так как она возбуждала в них живые воспоминания о подвигах их предков при занятии Сибири в XVI и XVII веках.

Полковник Перемышльский, с прирожденным ему здравым умом и знанием быта кочевников, очень хорошо понял, что и враждебные сарыбагыши, поставленные между двух огней — между киргизами, охраняемыми от набегов русскими властями, и никем не обузданным, сильным Кокандским ханством, очень скоро последуют примеру бугунцев и пожелают войти в русское подданство.

15 ноября 1857 года Петр Семенов через Семипалатинск и Омск, вернулся в Петербург. Таким образом, Петр Петрович Семенов—Тян-Шанский первый из европейцев проник вглубь загадочной для его современников горной страны Тянь—Шань. Он начертил схему хребтов Тянь—Шаня, исследовал озеро Иссык—Куль, открыл верховья Нарына (Сырдарьи), увидел горную группу Тенгри—Таг и величественную пирамиду Хан—Тенгри, достиг ледников, берущих начало в группе Тенгри—Таг. Исследователь установил отсутствие на Тянь—Шане современного вулканизма, который предполагался Гумбольдтом[11],установил вертикальные природные пояса Тянь—Шаня, открыл десятки новых, неизвестных науке растений.

Экспедиция вглубь Тянь—Шаня, была осуществлена Петром Семеновым практически без согласования с высокими российскими властями, при помощи его единомышленников в Русском Географическом обществе и в администрации Туркестана по принципу «Vein, vide, vice» — «Пришел, увидел, победил», а победителей, как известно, не судят.

7

К Иссык—Кулю я испытываю особые чувства там, в пионерских лагерях, прошло моё счастливое детство — говорю об этом без иронии. Иссык—Куль всегда принимал меня доброжелательно и в зрелом возрасте. Поэтому, на истории заселения Прииссыккулья моими соотечественниками — русскими крестьянами, хочу остановиться более подробно.

Известный русский путешественник, последователь П. П. Семёнова—Тянь-Шанского — Н. П. Северцов во время своего путешествия, в записках 1867 года упомянул о встрече с первым крестьянином–ходоком, добравшимся до Иссык—Куля и жившим там уже 2 года. Звали его Пётр Иванович Трофименцев — лет сорока, высокий, русобородый. При нём была жена Анна, малолетний сын Семён и дочь Маша.

Пётр Трофиминцев прибыл в Семиречье с обозом переселенцев из Самарской губернии. Сперва жил около крепости Верный, затем перебрался за Кунгей—Алатау. Он работал на постройке Аксуйского укрепления. На Иссык–куле обосновался среди джуукинских киргизов. Сошелся с местными кочевниками, изучил киргизский язык. Мастер на все руки — построил мельницу, приобрёл лошадей, засеял пшеницей киргизские поля с оплатой из урожая. Затем стал промышлять извозом: возил хлеб, поставлял муку на Аксуйский пост. Трофименцев написал письма своим друзьям–землякам, которые стали новыми поселенцами в крае.

В 1871 году в Ак—Су было уже 215 дворов. Отношение первых переселенцев с местными иссык–кульскими жителями сразу сложились добрососедскими и дружественными. К 1902 г. построили школу. Первые учителя прибыли из Верного: Аграфена Фёдоровна и Ольга Кирилловна. По данным старожилов и Каракольского краеведческого музея, именно Пётр Иванович Трофименцев был один из первых переселенцев Прииссыккулья.

А вот рассказ Игната Ивановича Фогочёва несколько позже с товарищами два месяца добиравшегося в Ак–су с семьёй и тремя детьми. «Меня, — говорил он, — как только вступили на землю Прииссыккулья, очаровали своей первозданной красотой голубой Иссык—Куль в ожерелье величественных гор, прекрасная природа. Горные реки с чистой, как хрусталь водой, радушное киргизское гостеприимство, Понравилось село, расположенное на крутом берегу бурной реки Ак–су (Белая вода), красиво вписавшееся в горный ландшафт». Вскоре на этом месте вырастит город Каракол (Пржевальск) ставший областным центром Иссык–кульского уезда.

Первые жители села Тюп (Преображенское) были крестьяне–переселенцы из Калужской губернии. Это Семён Кулагин и Михаил Тюрин. Бывшие крепостные, простые труженики, они появились здесь в конце 1860‑х годов. Работали в поте лица: заготовляли лес, носили камни, гравий, расчищали площадки под дома. Семён Кулагин сознавал, что надо завоевать доверие местных жителей и потому предупреждал односельчан: «Мы должны уважать киргизов, ведь мы приехали не на время. Надо жить в мире, а насильно ни кому мил не будешь».

Именно по этим людям «дети гор» судили о России и русском народе. Семёна Кулагина избрали старостой села. Здесь же на сходе решили назвать посёлок Преображенским. Киргизы же называли его «орусиянын кыштагы» — «русское село». В 1881 году в селе было 423 двора. Дома строили вдоль дороги, которая шла из Пржевальска в Пишпек. Село заселили переселенцы из Курской, Воронежской, Полтавской, Харьковской и других губерний. Крестьяне занимались земледелием, пчеловодством, рыбной ловлей, охотой.

История села Покровка (Сливкино), на южном берегу озера берёт своё начало с 1863 года, когда на реке Чон–кызыл–су возник небольшой русский посёлок, основанный переселенцем Сливкиным. В 1872 году сюда приехали поселенцы

Н. И. Федотов, В. С. Гребенщиков, Н. Ф. Свиридов, М. Н. Конкин. Дома ставили вдоль дорог с большими приусадебными участками. Вначале было четыре улицы: Средняя, Сергачи, Кавказская, Покровская. К 1875 году насчитывалось 300 дворов. Осенью того же года в честь православного праздника Покрова село назвали Покровкой. В 1885 году в селе появилась первая школа — вначале мужское одноклассное училище, преобразованное в двухклассное училище. Кто имел возможность учиться дальше, тот ехал в г. Каракол в мужское четырёхклассное училище.

Село Ананьево (Сазановка) основано в 1872 году. Первым поселенцем был Андрей Иванович Колесников. Затем появились ещё несколько семей, которые на первых порах приютились в овраге удобном для строительства землянок. Крестьяне — переселенцы были из Воронежской, Курской, Харьковской, Полтавской, Астраханской, Тобольской и Томской губерний. Они получали наделы по 1 десятине на одну мужскую душу и стали строить дома вдоль почтового тракта Пишпек—Пржевальск. В 1872 по этой дороге прошла первая колёсная тройка, а с 1900 г. проложена первая почтовая линия. В 1909 появилось телеграфное отделение. Здесь располагалась волость, в селе были волостной старшина и сельский староста. В 1913 году в Сазановке была приходская, русско–туземная школа, почтово–телеграфное отделение, волостной суд, врачебный участок с врачом и фельдшером, ветврач.

Село Григорьевка было основано в 1910 году. Село Чолпон—Ата — в дальнейшем центр курортной зоны, в 1912 году. До этого здесь был караван–сарай для проезжих купцов, а затем, Киселёвым, в 1905 году была организована конно–почтовая станция.

Сегодня в Киргизии нет ни одного города с русским названием. Исчезли Фрунзе, Пржевальск (основан русскими переселенцами в 1869 году), Рыбачье. Взамен появились Бишкек, Каракол, Балыкчи. Что уж говорить о малых населенных пунктах. Об этом отрывок из стихотворения Вячеслава Шаповалова — крупнейшего русского поэта Центральной Азии, доктора наук, академика:

Русская Троя

Гора ушла вершиной ввысь туманную, Стоит луна над Светлою Поляною, А деревенька девичьи нежна. Услышь: Долинка, Липенка, Отрадное, Орлиновка, Раздольное, Прохладное – Давали деды селам имена. Сёл имена, что строились не наскоро, Звучат они разборчиво и ласково, Единый свет Евангелья славянского! Всё умирает прошлым становясь. Пустеют шляхи, некогда стоустые, О Азия! — пустеют сёла русские, Основанные предками давно.

Русские более 100 лет обустраивались и благополучно жили в Центральной Азии и Киргизии в частности. Но затем прозвенел первый трагический звонок — восстание киргизов в 1916 году и революция 1917 года. Второй звонок, в 1991 году — развал Советского Союза. Он и положил конец нашему активному присутствию в Киргизии.

Проза

Кузьмич

Рассказ

«Самое скверное — это не существование в виде гусеницы, а нежелание гусеницы превращаться в бабочку».

Теолог Клод Тремонтан.

—К тебе можно? — на пороге веранды стоял Кузьмич — сосед по даче, с которым я толком не был знаком. Так, кивнёшь при встрече или издалека, этим всё и ограничивалось. Более того, в душе, недолюбливал его за то, что небольшой овраг — естественную границу между нашими участками, он превратил в многолетнюю мусорную свалку, за то, что не стесняясь в выражениях, грубо вёл себя с женой — бабой Аней, простой, доброй женщиной.

Однако для меня — «русского азиата», по обычаям гостеприимства, хозяин обязан проявить уважение любому гостю.

— Проходи, Кузьмич! — пригласил я его.

— Здравствуйте! — приветствовала его жена.

Кузьмич кивнул, молча прошёл к столу; из одного кармана достал бутылку водки, из другого стал вынимать варёные яйца.

— А это зачем? — с недоумением спросил я.

— Хочу выпить с тобой, не возражаешь?

Я не возражал, тем более, что Кузьмич видимо решился на этот визит неспроста.

Странная это была личность. Всегда хмурый, недовольный всем и вся, с неизменным окурком во рту, он нехотя ковырялся на грядках. Теплички, сплетённые из орешника, накрывал клочками драной плёнки.

Всё лето Кузьмич проводил в двух приземистых строениях сколоченных из подручных материалов с плоской крышей крытых рубероидом. Эти постройки, примостившиеся на противоположном берегу оврага в зарослях ивняка и черёмухи, невольно ассоциировались у меня с хижиной дяди Тома из одноимённой книжки прочитанной в детстве. Одна хижина служила кухней–столовой, другая спальным помещением. Дворовый туалет был втиснут между ними — очень удобно!

Брился он редко, одевался как попало. Однако по определённым датам в календаре — Кузьмич преображался. На нём красовались: фуражка — сталинка, яловые сапоги, брюки галифе и защитная гимнастёрка под которой виднелась тельняшка. Что это было? Возможно, дань прошлому, где молодость и всё по другому, и где всегда есть место тому, что в розовом цвете.

Меня, чья детская мечта стать моряком так и не осуществилась, наличие тельняшки в «прикиде» Кузьмича смущала — вроде бы ни к месту.

В пятницу вечером к Кузьмичу из Москвы приезжал сын Николай — грузчик одного из мясокомбинатов, мечтавший попасть на склад готовой продукции. По заведённому ритуалу отец с сыном пили до глубокой ночи, о чём–то громко спорили, используя для связки слов и большей убедительности матерщину. Непонятно, о чём можно было спорить с Николаем, который знал всё и на всё имел безапелляционное мнение.

Для меня, ненормативная лексика между отцом и сыном да еще в присутствии матери была дикостью. У нас другой менталитет. Мы не особенно склонны к крепким выражениям в принципе, да и никогда не позволим себе этого в присутствии родителей, женщин и детей.

Но первый шок на своей исторической родине я испытал еще в ту пору, когда попал в соседнюю деревню в бытность там сельского Совета. Помню, председатель Совета отсутствовал и чтобы скоротать время решил прогуляться.

Неподалёку стояли обшарпанные двухэтажные железобетонные хрущёвки.

Советские партийные органы видимо наивно полагали, что «рабочий» совхоза, как и рабочий в городе, должен жить в квартире, а не в сельском доме с подворьем. После трудов праведных ему полагалось не отвлекаться, а «расти над собой»: читать газеты, слушать радио и смотреть телевизор. Однако человек, который жил и работал на земле и которого почему–то обозвали «рабочим», жизнь заставляла обзаводиться подсобным хозяйством. Поэтому повсюду в сельской местности рядом с многоквартирными домами стихийно возникал «шанхай» — примитивные, разномастные курятники, свинарники и даже коровники.

У ближайшего из домов возле такого коровника женщина и дочь–старшеклассница подавали вилами сено на небольшой стог. Сено принимал глава семейства. Он был явно недоволен неумелыми действиями жены и дочери. То и дело сверху — истошным голосом на всю округу, в их адрес раздавался отборный мат. От возмущения во мне всё закипело! Так и снял бы «гегемона» со стога из берданки!

Затем удалось немного успокоить себя — вспомнилось: «В древнем Риме нецензурная брань была уделом плебеев».

В субботу после обеда, проспавшись, Николай заводил свой «Москвич» и ехал за семь километров в райцентр — московской водки всегда не хватало, а халявной мясокомбинатовской закуски было ещё предостаточно. Застолье продолжалось…

В воскресенье Николай приходил в себя и вечером «отчаливал» в Москву. Кузьмич пару дней после отъезда сына ходил злой, с головной болью и красными глазами. Через неделю — две всё повторялось. При этом, следует отметить, ни тот, ни другой алкашами не были.

Однако вернёмся к гостю. Жена засуетилась, на скорую руку, как говорится — что Бог послал, собрала на стол и присела с нами. Стол преобразился. Куриные яйца, принесённые Кузьмичом, сиротливо сгрудились на блюдце.

Кузьмич аккуратно разлил водку по рюмкам и, глядя на меня, произнёс неожиданный тост:

— Ты Геракл! На своём участке за три года ты проделал то, что мы не сделали и за тридцать! За тебя, ты Геракл! — повторил он.

Я пожал плечами и пригубил. Водка и другие крепкие напитки были не для меня — несовместимость организма с формулой спирта.

Геракл, не Геракл, но Кузьмич был прав: потрудиться пришлось! При первом знакомстве с моим будущим земельным наделом работница сельсовета осторожно обронила:

— От этого участка все отказываются!

Действительно, было от чего прийти в уныние: бурелом, мелколесье, заросли кустарников и крапивы. Но у моих предшественников был выбор, а мне, припозднившемуся, выбирать было не из чего, и я спокойно решил: «Дарёному коню в зубы не смотрят».

К счастью, это оказался не «конь», а «конёк–горбунок»! Когда были расчищены мелколесье и заросли, с помощью тракторной тяги были убраны несколько распластанных на земле полусгнивших вековых деревьев я, как в джунглях, пробился к крутому берегу лесного ручья и ахнул: передо мной открылся замечательный вид на живописную пойму. Стало ясно — моей душе здесь будет комфортно!

Между тем, едва притронувшись к закуске, Кузьмич продолжал:

— Теперь тут большинство такие, как вы — приезжие, а я родился в этой деревне. Отец до войны был председателем колхоза. Родительский дом напротив, он принадлежит младшему брату.