Принц Лестат

Печальный маленький иконописец, похищенный из России и перевезенный на Запад, давным-давно перенял гуманистические концепции нового мира. Надо полагать, Мариус, его создатель, давно уже с радостью убедился в этом.

Я хотел присоединиться к ним. Всегда хотел, но так никогда и не решился. Правду сказать, я дивился их образу жизни – они раскатывали на лимузинах, посещали оперу, балет, симфонические концерты, вместе ходили на открытия новых музейных выставок. Они прекрасно вписывались в человеческий мир, даже приглашали смертных в свои золоченые салоны на званые вечера. Нанимали смертных музыкантов. До чего же легко они притворялись людьми! Я лишь диву давался, вспоминая, что всего лишь пару веков назад и сам делал то же самое с неменьшей легкостью. Я следил за ними глазами голодного призрака.

И всякий раз, как я бывал там, Голос грохотал, взывал, нашептывал – снова и снова повторял их имена в потоке брани, невнятицы, требований и угроз. Однажды вечером он сказал мне: «Разве ты не понимаешь, всем двигала Красота. Тайна Красоты».

Через год, когда я брел по пескам южного пляжа на Майами, он снова пробился ко мне с той же фразой. В тот миг бродяги и отщепенцы как раз оставили меня в покое – боялись меня, боялись всех древних вампиров. И все же – боялись недостаточно сильно.

– Чем двигала-то, дражайший Голос? – поинтересовался я. Было только честно дать ему пару минут перед тем, как отключить снова.

– Ты не в состоянии постичь величие тайны, – откликнулся он доверительным шепотом. – Не в силах постичь всю ее полноту.

Он произносил эти слова так, точно лишь только сейчас открыл их для себя. И рыдал. Я послал его к черту. Он продолжал рыдать.

Ужасные звуки. Мне чуждо наслаждение чужой болью, даже болью самых заклятых и жестоких моих врагов. А Голос стенал и плакал.

Я охотился, томился от жажды. Хоть я и не нуждаюсь в питье, но мной владело желание, глубинная мучительная потребность в теплой человеческой крови. Я нашел жертву – молодую женщину, неотразимое сочетание грязной душонки и роскошного тела. О, эта нежная белая шейка! Я овладел ею в благоуханной темноте ее собственной спальни. За окнами мерцали огни вечернего города. Я пришел туда через крыши – к ней, к этой бледной красавице с томными карими очами, кожей оттенка грецкого ореха и прядями черных волос, подобных змеям Медузы. Она лежала, обнаженная, меж белоснежных простыней, и отчаянно боролась со мной, когда я пронзил клыками ее сонную артерию. Я был слишком голоден для иных игр. Мне надо было одно. Стук сердца. Соль. Виатикум, причастие умирающего. Пить, пить сполна!

Кровь хлынула, взревела. Только не спешить! Я сам вдруг стал жертвой, словно бы выпитой фаллическим богом, жертвой, пригвожденной к полу вселенной потоком бурлящей крови, грохотом сердца, что опустошало хрупкое тело, которое так стремилось защитить. И вот она была уже мертва. Как же быстро! Сломанная лилия на подушке. Да только она никак не походила на лилию, и я видел все ее мелкие гадкие грешки, пока кровь обманывала, опустошала меня. Мне стало тепло, нет, жарко. Я облизнул губы.

Терпеть не могу оставаться рядом с мертвым телом. Назад, на крыши.

– Ну как, Голос, понравилось? – спросил я, потягиваясь под луной, точно кот.

– Хм-мм. Само собой, всегда это любил.

– Тогда хватит хныкать.

И он растаял. Впервые. Сам покинул меня. Я задавал ему вопрос за вопросом. Ни ответа. Ни звука.

То было три года назад.

Я находился тогда не в лучшей форме, на спаде, в ничтожестве. Да и во всем вампирском мире дела шли хуже некуда. Каждую ночь, в каждой передаче Бенджи звал меня вернуться из добровольного изгнания. И все остальные умоляли вместе с ним. «Лестат, ты нам нужен!» Горестные вести неслись отовсюду. И я не мог отыскать многих друзей – ни Мариуса, ни Дэвида Тальбота, ни даже древних близнецов. Прошли те времена, когда мне не составляло труда связаться с любым из них.

– Мы племя сирот! – взывал Бенджи по вампирскому радио. – Юные вампиры, будьте мудры! Встретив кого из старших, бегите от них. Они не старейшины, не вожди нам, как бы давно ни пребывали во Крови. Они отказались нести ответственность за младших братьев и сестер. Будьте мудры!

В ту стылую жуткую ночь меня томила жажда, невыносимая жажда. О, в техническом смысле кровь мне уже не нужна. В жилах моих течет столько крови Акаши – столько первичной крови древней Матери, что хватит на целую вечность. И все же меня терзала жажда, я должен был утолить ее, избавиться от мучений – во всяком случае, так я уговаривал себя во время ночного набега на Амстердам, расправляясь с первым попавшимся преступником и убийцей, какого только встречу. Я был очень осторожен. Я прятал тела. И все же безрадостное сочетание: горячая вкусная кровь – а вместе с нею видения грязных и жалких умов, внезапное приобщение к презираемым мной чувствам и эмоциям. Все как встарь, все как встарь. Сердце мое страдало. А в таком настроении я опасен для невинных – и слишком хорошо это знаю.

Около четырех утра меня совсем скрутило. Я сидел, скорчившись, согнувшись, на железной скамье в маленьком парке, затерянном средь самых скверных районов города. В тумане лучились грязным светом кричащие фонари. Я промерз насквозь и со страхом думал, что не создан для всего этого. Не создан быть вампиром. Не гожусь в настоящие бессмертные вроде великих Мариуса, Мекаре, Хаймана или даже Армана. Это все не жизнь. В какой-то момент боль моя достигла такого предела, что мне показалось, будто сердце и мозг мне пронзает острый меч. Я скорчился на скамье, обхватил шею руками и мечтал только об одном: умереть. Закрыть глаза и уйти из жизни.

Вот тут-то снова раздался Голос.

– Но я люблю тебя!

Я вздрогнул. Я не слышал Голоса уже так давно – и вот он зазвучал снова: этот интимный тон, мягкий, ласковый, как поглаживание, как прикосновение к голове нежных пальцев.

– Почему? – спросил я.

– Из них всех я больше всего люблю тебя, – отозвался Голос. – Я с тобой, я люблю тебя.

– И кто ты? Очередной мифический ангел? Очередной дух, что метит на роль бога?

– Нет.

Но с первой же секунды, как он заговорил, во мне начало разгораться тепло, внезапное тепло – такое тепло, по словам наркоманов, испытывают они при введении предмета своей зависимости. Приятное, ободряющее тепло, какое я ненадолго обрел, став вампиром. Я начал вдруг слышать дождь: но не утомительную унылую капель, а прелестную тихую музыку во всем вокруг.

– Я люблю тебя, – повторил Голос. – Давай, вставай. Уйди из этого места. Вставай. Тебе надо двигаться. Иди. Дождь не такой уж и холодный. Ты сильнее дождя, сильнее скорби. Иди и делай то, что я тебе велю…

Я повиновался.

Встал, пошел прочь, вернулся к элегантному старинному отелю «Де Л’Еуропе», где остановился в этот приезд. Поднялся в просторную, оклеенную изысканными обоями спальню и опустил тяжелые бархатные шторы, отгораживаясь от рассветного солнца, сияния белых небес над рекой Амстел и звуков наступившего утра.

А потом замер. Закрыл руками глаза и скорчился, скорчился под гнетом одиночества столь невыносимого, что в тот момент – будь у меня выбор – стократ предпочел бы смерть.

– Ну, полно, я же люблю тебя, – снова заворковал Голос. – Ты не одинок! И никогда не был одинок.

Я чувствовал этот Голос – внутри и снаружи, точно теплые объятия.

Наконец я лег спать. А Голос пел мне – на этот раз по-французски – стихи, положенные на дивный «этюд грусти» Шопена.

– Лестат, возвращайся во Францию, в Овернь, где ты рожден, – нашептывал он, словно находился совсем рядом со мной. – Там стоит замок твоего отца. Езжай туда. Всем людям нужен дом.

До чего нежно звучали эти слова, до чего искренне.

Странно, что он это предложил. Я и в самом деле владел старинным разрушенным замком. Много лет назад я, сам не знаю, зачем, нанял архитектора и каменщиков восстановить его. И теперь этот замок встал у меня перед глазами: древние круглые башни на утесе над полями и долинами, где в былые дни так много людей голодало и влачило жалкую жизнь, где когда-то влачил жалкую жизнь и я, озлобленный мальчик, твердо решивший убежать в Париж, повидать мир.

– Езжай домой, – шептал Голос.

– А почему ты не затворяешься на покой, как я? – поинтересовался я. – Солнце встает.

– Потому что там, где сейчас я, еще не утро, милый мой Лестат.

– Ага, значит, ты все же вампир, да? – спросил я и понял, что подловил его. От радости я даже засмеялся. – Ну конечно же!

Он пришел в ярость:

– Ах ты, несчастный, неблагодарный, жалкий Принц-Паршивец…

И снова покинул меня. Что ж. Почему бы и нет? Но я-то еще не разгадал до конца загадку Голоса, даже приблизительно не разгадал. Кто он? Просто-напросто могучий древний бессмертный, что передает сообщения с другого конца света, перекидывая их от одного вампира к другому – как может путешествовать свет, отражаясь от зеркала к зеркалу? Нет, немыслимо. Голос у него звучал слишком уж интимно, слишком тонко. Конечно, просто телепатический зов другому бессмертному таким образом послать можно. Но уж никак не общаться настолько прямо и непосредственно.

Когда я проснулся, разумеется, уже настал ранний вечер. Амстердам наполнился ревом машин, шелестом велосипедных шин, мириадами голосов. Запахом крови, качаемой бьющимися живыми сердцами.

– Ты еще здесь, Голос? – шепнул я.

Молчание. Однако меня не покидало ощущение, да, твердое ощущение, что он где-то рядом. Я чувствовал себя совершенно несчастным, страшился за себя, боялся собственной слабости, неспособности любить.

Тогда-то все и случилось.

Я подошел к высокому, в полный рост, зеркалу на двери ванной комнаты, чтобы поправить галстук. Вы же знаете, какой я щеголь. Даже в нынешнем своем жалком состоянии я не преминул облачиться в элегантный пиджак от Армани и парадную рубашку, и теперь вот – ну да, хотел поправить яркий и стильный шелковый галстук с рисунком ручной работы. Но моего отражения в зеркале не оказалось!

Там оказался я – но не мое отражение. Другой я: улыбающийся, взирающий сам на себя победоносными сверкающими глазами, прижавший обе руки к стеклу, точно к окну темницы. Да, та же одежда, да и во всем прочем я, вплоть до длинных волнистых золотых локонов и ярких синевато-серых глаз. Но не отражение.

Я пришел в ужас. В ушах смутным эхом зазвучало слово «доппельгангер» – и весь ужас, связанный с этим словом. Не знаю, под силу ли мне описать, как жутко это все было – мое обличье, населенное кем-то иным, смеющееся надо мной, угрожающее мне.

Не подавая виду, что испугался, я продолжил как ни в чем не бывало поправлять галстук. А двойник продолжал улыбаться ледяной издевательской улыбочкой. В голове у меня раздался смех Голоса.

– Ждешь от меня похвалы, Голос? – спросил я. – А мне-то казалось, ты меня любишь.

Удар попал в цель. Его лицо – мое лицо – сморщилось, точно у плачущего ребенка. Он вскинул руки, словно бы защищаясь. Растопыренные дрожащие пальцы, растерянные глаза. Изображение исчезло, а на смену возникло настоящее отражение, я сам – озадаченный, слегка напуганный и не на шутку разозленный. Я в последний раз поправил узел галстука.

– Я люблю тебя! – произнес Голос печально, почти скорбно. – Люблю!

И снова задрожал, взревел, разбился смешением языков – русского, немецкого, французского и латыни.

Той ночью, начав очередной сеанс вещания из Нью-Йорка, Бенджи сказал, что так продолжаться не может. Он призывал юных вампиров покинуть большие города. Призывал старших членов нашего племени.

Я сбежал от всего этого в Анатолию. Хотелось снова увидеть Айя-Софию, прогуляться под древними сводами. Хотелось навестить развалины Гебекли-Тепе, старейшего неолитического поселения в мире. К черту проблемы нашего племени! Да с чего вообще Бенджи взял, что мы все – одно племя?

Глава 2

Бенджи Махмуд

По моим прикидкам, когда Мариус сделал Бенджи Махмуда вампиром, тому было около двенадцати лет – но точно не знает никто, в том числе и сам Бенджи. Он родился в семье бедуинов в Израиле, но потом семья молодой пианистки Сибель – отчетливо ненормальной девицы – наняла его и перевезла в Америку, чтобы он стал ее компаньоном. В середине девяностых годов двадцатого века юные музыканты познакомились там с Арманом, но сами не причащались Крови вплоть до того момента, как Мариус применил к ним обоим Темную Уловку в виде дара Арману. Само собой, тот пришел в ярость. Он чувствовал себя преданным и горько сожалел, что человеческие жизни его подопечных оборвались так рано – ну и все такое. Однако Мариус сделал то единственное, что можно сделать с двумя смертными, которые, по сути, уже обитают в нашем потустороннем мире и на глазах теряют связь с миром, откуда пришли. Смертные подопечные вроде них – заложники судьбы. Арману следовало самому сообразить, что любой его враг-вампир запросто способен прикончить кого-нибудь из них, а то и обоих сразу, чтобы просто досадить ему. Так часто бывает.

Вот Мариус и обратил их.

В те дни я был сам не свой. Я был разбит, измочален после приключений в обществе Мемноха, духа, что выдавал себя за «Дьявола» из христианской веры. Словом, мне было не до того. Помню разве, что мне нравилась музыка Сибель – но и только.

К тому времени, как я всерьез обратил на Бенджи Махмуда внимание, он уже жил в Нью-Йорке вместе с Арманом, Луи и Сибель – и успел изобрести вампирское радио. Как я уже упоминал, сперва оно транслировалось обычным путем, но Бенджи слишком изобретателен, чтобы ограничиваться рамками мира смертных. Скоро он уже вел передачу по интернетному радио прямо из особняка в Верхнем Ист-сайде и еженощно обращался к Детям Тьмы, призывая их звонить ему, в каком бы уголке земного шара они ни находились.

В эру обычного радиовещания Бенджи говорил тихо и под музыку Сибель. Простые смертные не могли его слышать без специального усилителя, но он надеялся, что вампиры – услышат. Беда в том, что и многие вампиры его тоже не слышали. Поэтому, перейдя на интернетное радио, Бенджи более не прибегал к этой уловке. Он стал просто говорить – говорить для Нас, посвящая все время истинным Детям Тьмы и не обращая внимания на звонящих в программу фанатов литературы про вампиров или маленьких готов – их нетрудно отсеивать по тембру голосов.

Главной частью программы была дивная музыка Сибель. Иногда передачи длились по пять-шесть часов, иной раз не выходили вовсе. И все же послание Бенджи очень скоро разнеслось по всему земному шару:

«Мы – одно племя. Мы хотим выжить, а старейшие нашего рода не помогают нам».

Когда он впервые поднял эту тему – о сиротстве, и о беззащитности земных городов, и о небрежении и эгоизме «старейших нашего рода» – я думал: наверняка кто-нибудь обидится и заткнет его, ну или, по крайней мере, даст ему отпор, всем прочим в назидание.

Но Бенджи оказался прав. А я – нет. Никто и не думал его останавливать – никому не было до него никакого дела. И Бенджи продолжал вещать, обращаясь к звонящим в студию сорвиголовам, бродягам и отщепенцам. Он учил их сохранять осторожность, выживать, охотиться лишь на преступников и злодеев – и тщательно заметать следы. А главное, чему он учил: это помнить – мир принадлежит людям.

Кроме того, Бенджи давал бессмертным и новый жаргон: он щедро приправлял свои комментарии терминами из вампирских хроник, включая даже и такие, какие я никогда прежде не использовал, а зачастую и не слышал вовсе. Таким образом он создавал наш общий язык. Занятно. По крайней мере, мне так казалось.

Пару раз я приезжал в Нью-Йорк специально пошпионить за Бенджи. К тому времени у него уже сложился собственный стиль в одежде: пошитые на заказ костюмы-тройки из тонкой шерсти, как правило – в серую или коричневую полоску, роскошные рубашки пастельных тонов и пижонские галстуки от «Брукс Бразерс». Довершали наряд непременная мягкая фетровая шляпа с узкими полями, классический головной убор гангстеров, и щеголеватые узконосые ботинки.

А в результате, несмотря на небольшой рост, хрупкость сложения, круглое озорное личико и сверкающие мальчишеские глаза, он вовсе не выглядел ребенком – скорее, мини-мужчиной: и так сам и любил себя называть. Мини-мужчина. Мини-мужчина владел пятью или шестью художественными галереями в Сохо и Челси, рестораном «Гринвич-виллидж» по соседству с Вашингтон-сквер и старомодным галантерейным магазином, где покупал свои шляпы. У него были выправлены все легальные документы, в том числе водительские права, он пользовался кредитками, мобильниками, завел себе пару мотоциклов и нередко сам садился за руль антикварного гоночного автомобиля, хотя чаще разъезжал в черном «Линкольне» со специальным шофером. Он проводил уйму времени в кафе и ресторанах, притворяясь, будто ужинает вместе со смертными, которые его просто обожали. Нередко они охотились вместе с Сибель в темных переулках. Оба превосходно владели техникой «маленьких глоточков» и умели насыщаться чередой «глоточков» в ночных клубах и на благотворительных балах, не лишая невинных жертв жизни и даже не вредя их здоровью.

Сибель, шикарная и изысканная в модельных платьях и драгоценностях, всегда оставалась отстраненной и загадочной тенью за его плечом, зато Бенджи тем временем водил дружбу с десятками простых смертных. Они считали его милым оригиналом и восхищались эксцентричностью «вампирского радио». Детище Бенджи было в их глазах не более чем шоу-проектом – и каждый из них свято верил, что Бенджи сам и обеспечивает все звонки в студию, в том числе и звонки тех Детей Ночи из Японии или Китая, что часами разговаривали с ним на родных языках. Такие беседы требовали от Бенджи максимального напряжения его сверхъестественных способностей.

В общем и целом, став вампиром, Бенджи пользовался сногсшибательным успехом. Помимо радиопрограммы он завел интернет-сайт с отдельным адресом электронной почты и нередко зачитывал в прямом эфире пришедшие ему послания, но неизменно возвращался к одной и той же теме: мы – одно племя, нам надо держаться вместе, хранить друг другу верность, заботиться друг о друге, вместе придумывать способы выживания в этом мире, где даже бессмертных можно сжечь или обезглавить, как любых прочих. Старейшие из нас продали и предали нас, бросили на произвол судьбы!

Не уставал твердить он и еще кое-что: «Не приезжайте в Нью-Йорк. Не пытайтесь найти меня. Я всегда готов общаться с вами по телефону или электронной почте, но даже не вздумайте ступить ногой в этот город, не то вам придется иметь дело с Арманом, а этого я и врагу не пожелаю». Он неизменно предупреждал вампиров, что ни один город не в состоянии прокормить многих Рожденных для Тьмы сразу, а потому молодняк должен искать себе новые территории и учиться жить в мире с себе подобными.

А те, кто звонил ему в программу, в свою очередь делились печалями. Им было тревожно и страшно, они жаловались на повсеместные раздоры и схватки, они до смерти боялись древних вампиров, способных испепелить их на месте. Они долго и напрасно искали великого Лестата, великого Мариуса и великую Пандору – и так далее, и так далее, и так далее.

Бенджи снова и снова сочувствовал им, давал ценные советы, а порой просто разделял их горе.

– Они не помогают нам! – твердил он. – Зачем Лестат написал свои книги! Где великий ученый Дэвид Тальбот? Как насчет великой Джесси Ривс, Рожденной для Тьмы в объятиях древней Маарет? Какой эгоизм, какое самолюбие!

А потом заводил старую пластинку:

– Лестат, где ты?

Как будто бы я – один из древнейших! Да ну, смешно даже!

Ну, в смысле влиятельности – еще пожалуй. Что есть, то есть. Я издал автобиографию. Я стал – пусть и на пять минут – рок-звездой. Я написал о том, как уничтожили Акашу и как источник силы перешел в вампира Мекаре. Да, признаю. Я это сделал. Я написал и опубликовал отчет о Похитителе Тел и о Мемнохе. Ладно, ладно. И да, если бы не моя рок-музыка и видеозаписи, возможно, царица Акаша никогда не восстала бы со своего трона и не начала бы цепь ужасных пожарищ, в которых пылали вампиры по всей планете. Да, каюсь, виноват.

Но я-то причастился Крови – сколько там? – двести тридцать три года назад? Как-то так. Говорю же, по всем стандартам я просто мальчишка, сорванец!

Настоящим древними – извечно дразнящими, насмешливыми, унижающими – были Дети Тысячелетия, великие бессмертные: Мариус с Пандорой и, разумеется, древние близнецы, Мекаре и Маарет, а также их верный спутник Хайман. Бенджи достаточно ясно дал это понять.

– Разве можно считать Мекаре Царицей Проклятых, если она не правит? – спрашивал он. – Разве ее сестра-близнец, Маарет, заботится о нас, как о единой семье вампиров? Где же Хайман? Отчего ему и дела нет до наших отчаянных попыток найти ответы на терзающие нас вопросы? Почему Джесси, юная Джесси, дитя нашего мира, не призывает древнейших прислушаться к нашим голосам?

Как я уже говорил, все эти речи потрясали и ужасали меня. Но даже если никто из древних и не пытался заставить Бенджамина замолчать, значит ли это, что его слова не возымели никакого эффекта? Будет ли от них какой-нибудь результат?

Тем временем происходило многое – и все больше плохое. Очень плохое. Хотя, возможно, и кое-что хорошее.

Бенджи – не первый вампир, взявшийся за новое и ранее невиданное дело.

Задолго до него возник еще и Фарид. И я тоже не ждал, что он протянет долго.

Глава 3

Фарид и Сет

Я встретил Фарида и Сета за шесть лет до конца прошлого века. Уже после того, как познакомился с Похитителем Тел, но до знакомства с Мемнохом. И хотя в тот момент я счел встречу случайной, но позднее понял, что, скорее всего, это было не так – они специально искали меня.

Наша встреча произошла в Лос-Анджелесе чудесным теплым вечером. Я согласился побеседовать с ними в кафе в саду неподалеку от Сансет-бульвар, где они подошли ко мне: два могучих вампира, древний и молодой, напитанный живительной кровью второго.

Старшим был Сет – и, как всегда бывает с великими долгожителями, я узнал его по биению сердца задолго до того, как увидел. Они, эти древние чудовища, умеют укрывать от посторонних свой разум – и, как бы стары ни были, прекрасно умеют выдавать себя за смертных, чем и пользуются. Однако им не утаить от бессмертных вроде меня могучее биение сердца и слабый отзвук чего-то, похожего на дыхание. Только у них это скорее напоминает рокот мотора. И, само собой, является для нас сигналом бежать – бежать, если не хочешь, чтобы от тебя осталась лишь горстка пепла или пятно сажи на тротуаре.

Но я не привык убегать, а кроме того, тогда вообще не был уверен, хочу ли жить. Совсем недавно я опалил кожу до густой черноты в пустыне Гоби, безуспешно пытаясь покончить с собой, и сказать, что мной владело настроение «катись оно все к дьяволу», было бы сильным преуменьшением.

Опять же, до сих пор мне всегда удавалось выжить – так почему бы не пережить встречу с еще одним древним вампиром. Я самолично лицезрел близнецов! Я знал правящую царицу. Разве не наделили они меня своей защитой?

Однако я знал и еще кое-что: своими записями и рок-музыкой я пробудил не только Царицу, но и множество иных бессмертных по всему земному шару, и никто не мог бы сказать доподлинно, что они представляют собой. Я знал лишь, что они существуют.

Итак, я брел себе по Сансет-бульвару в гуще толпы, наслаждаясь моментом, забыв, что я чудовище, забыв, что я уже не рок-звезда, прикидываясь шутки ради, что я не кто иной, как прекрасный Джон Бон Джови.

Несколько месяцев назад я случайно попал к нему на концерт и теперь одержимо крутил и крутил его песни на своем маленьком плеере. Словом, я вышагивал по тротуару, строил глазки проходящим девушкам, улыбался миловидным смертным и время от времени приподнимал розовые очки, чтобы подмигнуть кому-нибудь из встречных. Волосы у меня струились в потоках неизменного стылого ветерка с Западного побережья, и в общем и целом я наслаждался жизнью – а тут вдруг этот стук сердца, роковой стук.

Что ж, Маарет и Мекар тогда еще не исчезли из мира, так что я подумал лишь: «Сейчас-то я что натворил?» И тут ко мне подваливают эти два потрясающих кровопийца – даже тот, что пониже, добрых шести футов ростом, великолепная золотистая кожа, иссиня-черные вьющиеся волосы обрамляют красивое пытливое лицо с огромными глазами и четко очерченными губами. Одет, ничего не скажешь, щеголевато: сшитый на заказ английский костюм и, опять же сшитые на заказ, узконосые коричневые ботинки, и то, и другое превосходного качества. А второй, чуть повыше, худощавый гигант, причем тоже темнокож, хоть мне-то видно, что не от природы, а обгорел – и, насколько могу судить, живет с давней древности. Черные волосы обстрижены короче некуда, зато череп прекрасной формы, миндалевидные глаза, а наряд для Западного Голливуда, пожалуй, слегка экзотичен, а вот где-нибудь в Каире смотрелся бы естественно: аравийская рубаха, сауб до пят, белые штаны и открытые сандалии.

Впечатляющая парочка! Шагов за пять до меня тот, что пониже, молодой вампир, недавно причастившийся Крови, приветственно протянул руку и певучим, типично англо-индийским голосом сообщил, что его зовут доктор Фарид Бансали, а это его «наставник» Сет, и они были бы счастливы побеседовать со мной в их любимом кафе неподалеку отсюда.