Вельяминовы. Век открытий. Книга 1

Тедди выхватил с полки большой атлас мира, и стал яростно переворачивать страницы: «Смотри. Вот Российская Империя. Отсюда, - он ткнул пальцем в Тихий Океан, - и до Варшавы. От Полярного Круга до пустыни. А теперь расскажи мне, Натаниэль, как ты собираешься искать в ней две могилы и двух детей, которые вряд ли помнят кто они такие?»

- Старшему сыну пять лет, было, - вздохнул Дэвид, - он помнит. Наверное. Но, в любом случае, -племянник взглянул на Тедди, - тетя Марта и дядя Питер не умрут, пока не найдут хоть кого-то. В этом я уверен.

- Дяде Питеру четыре года до ста лет осталось, - заметил Нат.

- Тете Эстер тоже, - Тедди разлил остатки виски, - а она сегодня весь день на ногах провела, как вы сами видели. Эти люди нам не чета.

Они выпили. Дэвид, поднялся: «Ладно, поработали мы сегодня отлично. Пойду, посмотрю, как мальчишки, и еще у себя посижу, с документами».

Наверху было тихо. Он заглянул в спальню и улыбнулся. Сыновья спокойно сопели, на столе были разбросаны учебники и тетради. Дэвид подумал: «Мне четырнадцать было, когда папа умер. Майкла ровесник. Господи, как мне дядю Тедди и тетю Мораг покойную благодарить, что не бросили меня. Взяли к себе, как сына своего вырастили. Надо будет потом мальчишек в Лондон повезти. Пусть с европейской родней познакомятся. Детям Бенедикта и Антонии восемнадцать, как время летит. И Марта будет там, при прабабушке, - он осторожно закрыл дверь и пошел к себе.

Мэтью тихонько выдохнул. Он лежал, закинув руки за голову, боясь даже пошевелиться. Старший брат спал чутко. Мальчик видел перед собой ее. Она вся была, как будто вылеплена из крема-карамели. Они с братом покупали десерт во французской кондитерской лавке, в Вашингтоне, по дороге из школы домой. Она была маленькая, ладная, с черными, горячими глазами и темно-красными, пухлыми губами.

- Бет, - шепнул Мэтью, и все-таки не выдержал, встал с постели. Он двигался неслышно, будто кошка. Пройдя в умывальную, прислонившись спиной к двери, мальчик опустил руку вниз.

- Бет, - повторил Мэтью, касаясь себя. Она стояла на коленях, подняв голову, глядя на него, и в глазах ее блестели слезы. Мэтью раздул ноздри. Заставив себя не стонать, мальчик тяжело, облегченно задышал. Потом он вымыл руку. Вернувшись в постель, удовлетворенно улыбаясь, Мэтью заснул.

Дэвид зевнул и перечитал ровные строки: «Однако я рекомендую, при ратификации Сенатом договора Гваделупе-Идальго, обратить особое внимание на статьи девятую и десятую, которые гарантируют защиту прав мексиканцев на переданных территориях, и оставляют за ними земли, предоставленные, испанским и мексиканским правительствами».

Он подошел к окну: «Никогда в жизни они этих статей не подпишут, наши ястребы. Скажут, что мы пятнадцать миллионов долларов заплатили за новые земли, и взяли на себя долги Мексики. Отец купил Луизиану, а я весь юго-запад США, - Дэвид рассмеялся. Посерьезнев, он вытащил из кармана сюртука кошелек. Визитная карточка была там, совсем простая, напечатанная на дешевой бумаге. «Сара-Джейн Вудсон», - прочел он. «Преподаватель».

В Филадельфии поезд стоял два часа. Тедди, взяв экипаж, повез детей в город, показать им Индепенденс-холл. Стояла отличная, солнечная погода. Дэвид купил газеты. Заказав обед, устроившись за столом в ресторане, он велел принести кофе. Дэвид едва успел закурить сигару, как, услышал в распахнутое на перрон окно ленивый мужской голос, с южным акцентом.

- Нет, мисс, - мужчина издевательски усмехнулся, - я не знаю, где библиотека. Могу вас проводить до борделя. Всем черным шлюхам только там и место.

Дэвид ткнул сигарой в пепельницу и вышел на перрон. Он увидел высокую, стройную девушку с кожей цвета темного каштана, в простом платье и суконной накидке. Она, стояла, сжимая в руке потрепанный саквояж. Хорошо одетый джентльмен, измерив ее взглядом, протянул руку к ее груди. Девушка отшатнулась. Дэвид, вспомнив драки в Бостонской Латинской школе, одним ударом разбил ему нос. Мужчина опрокинулся на спину, и закричал: «Полиция!»

- Джентльмен поскользнулся, - Дэвид обаятельно улыбнулся подбежавшему человеку в форме железнодорожной компании. «Бывает. Мисс, - он поклонился, - я прошу прощения».

Она зарделась и что-то пробормотала.

- Какая вам нужна библиотека? - поинтересовался Дэвид.

Ее звали Сара-Джейн Вудсон, ей было двадцать три года, она была дочерью священника и преподавала в школе для цветных в Огайо. Дэвид проводил ее в библиотеку Свободной Африканской Школы. Девушка приехала в Филадельфию за учебниками. На прощание, дав ей свою карточку, Дэвид серьезно сказал: «Мисс Вудсон, если бы я знал ваш адрес, я бы мог вам прислать новые книги. В столице, отличные магазины. Я получаю свои заказы прямо из Европы».

Она краснела, отнекивалась, но адрес он у нее все-таки выпросил.

- Брось, - сказал себе сейчас Дэвид, - прекрати. Тебе два года до пятидесяти, а ей едва за двадцать. Зачем ты ей нужен?

Он взглянул в темное окно, и увидел ее черные, тяжелые, стянутые в простой узел косы, пятна чернил на длинных пальцах. Дэвид внезапно разозлился: «И что я ною? Если я ей не понравился, она мне просто не ответит, вот и все. Но попробовать надо, - он рассмеялся, - иначе я потом всю оставшуюся жизнь жалеть буду, что побоялся».

Он вернулся к столу. Повертев свою механическую ручку, фаберовскую, с золотым пером, Дэвид взял лист чистой бумаги.

- Дорогая мисс Вудсон! - решительно начал мужчина, - вы, наверное, меня не помните. Я джентльмен из Вашингтона, что, в Филадельфии, проводил вас до библиотеки..., - он писал, подыскивая слова, и все еще улыбался.

Святая Земля. Яффо

Приемная была обставлена мебелью красного дерева. В раскрытые окна вливался томный, теплый воздух, пахло солью и пряностями, со двора слышались голоса грузчиков. Толстенький человек в длиннополом сюртуке, снял черную шляпу. Под ней была кипа. Вытирая пот со лба, посмотрев на дубовую дверь, он пробормотал: «Видимо, рав Судаков очень занят».

- Очень, - согласилась высокая, рыжеволосая девочка, в простом, темном платье. Она внесла в переднюю медный, чеканный поднос с лимонадом. «Вы пейте, господин Мандель, - улыбнулась она, - в Вильно, наверное, еще снег лежит, а у нас, - девочка поставила перед ним стакан с лимонадом, -миндаль отцвел. Скоро еще жарче будет».

Мандель пробормотал благословение. Отпив, он пожаловался: «Куда еще жарче?»

Она склонила голову: «Оставайтесь здесь до лета, господин Мандель, увидите».

Девочка присела за конторку и деловито сказала:

- Проводник вас заберет, сегодня вечером, с постоялого двора. Через два дня будете в Иерусалиме. Там у нас гостиница для паломников. Поскольку вы приехали заключать контракт, то будете оплачивать проживание со скидкой, как и здесь. Мы предоставляем услуги по сопровождению гостей, с вооруженной охраной, разумеется, - девочка стала загибать пальцы, - вас отвезут на могилу праматери Рахели, в священные города Цфат и Тверию..., Вы можете дать цдаку, чтобы ученики нашей ешивы молились у Стены за вас и вашу семью. Здесь все подробно изложено, - девочка протянула ему изящную брошюру с дагерротипами. «В конце отзывы о нашей работе».

- Даже от самого сэра Мозеса Монтефиоре, - удивился Мандель, просматривая напечатанные на идиш страницы.

- Он друг моего отца, - со значением заметила девочка, - рава Судакова. Там еще рекомендации от мистера Йехуды Туро, и мистера Натана Горовица, из Америки. Мы издаем эту брошюру на английском и французском языках, - из-за двери раздался женский голос: «Шуламит!». Девочка, поклонившись, исчезла в кабинете.

Мандель вздохнул, рассматривая красивые иллюстрации: «Денег у этих Судаковых куры не клюют. Надо было мне сюда с Яаковом приезжать. Ему как раз восемнадцать. А этой Шуламит, четырнадцать, наверное. Сказано: «В восемнадцать лет под хупу».

Мать сидела за просторным, дубовым столом, обложившись счетными книгами. Она подняла зеленые, прозрачные глаза. Сняв очки в золотой оправе, Дина усмехнулась: «Почитаем письма. Я потом с этим господином Манделем надолго засяду, чувствую».

Дина Судакова потянулась за разложенными на столе конвертами без марок. Они до сих пор, по старинке, передавали почту через торговцев. «Телеграф надо завести, - хмыкнула Шуламит, открывая конверты. «В Европе есть, а мы чем хуже?»

- Султану это посоветуй, как с ним встречаться будешь, - мать отпила кофе из серебряной чашки: «Сначала те, что от дяди Аарона и тети Евы».

- Дорогая сестра! - начала Шуламит, - надеемся, что у вас все в порядке. В Лидсе дела идут по-прежнему. Мы закончили ремонт церкви. Она стала еще красивей, ты бы ее и не узнала. Приют процветает, Мэри и Анита посылают вам самые теплые пожелания здоровья и счастья. За маминой могилой ухаживают. Мой друг по Кембриджу, помощник настоятеля в соборе Дарема. Он присматривает за надгробием. Отправляем вам немного новых книг, осенью пришлем еще. Поздравляем тебя, Исаака и Шуламит со скорым праздником Песах. Твой брат, преподобный отец Аарон Корвино.

Ева писала, что у них, в Саутенде, уже тепло, она читает, и ходит на прогулки. Шуламит подняла глаза: «А почему тетя Ева не в Лондоне живет?»

- В Саутенде воздух лучше, - объяснила Дина, - у нее, еще с Австралии, легкие слабые. Дай-ка, -попросила мать. Просмотрев письмо, Дина вздохнула: «С каждым годом все неразборчивей пишет. Господи, это на всю жизнь. Бедная моя сестричка..., - она убрала конверт и велела: «Теперь от бабушки Ханы».

Ханеле писала, что у них все хорошо, внучка, тоже Хана, ровесница Шуламит, отлично учится. Дина подумала: «Дочка тети Ханеле, наверное, и замужем не была. Впрочем, такие, как они, с кем уживутся?»

- Насчет того, о чем мы беспокоимся, милая племянница, - прочла Шуламит, - могу тебе сказать, что в скором будущем мы узнаем добрые вести. Ничего более, как ты понимаешь, сказать я тебе не могу. К нам иногда заезжает знаменитый польский поэт Мицкевич, он друг Ханы. Посылаю его новые стихи. Думаю, они вам понравятся.

Дина отчего-то вспомнила, как Ханеле, еще перед ее свадьбой, сказала: «К вам придет человек, и отдаст вам самое дорогое. И вы это возьмете».

- Или люди…, Не помню. А больше ничего она не сказала. Ни про выкидыши мои, ни про троих мальчиков, что мертвыми родились. Одна Шуламит у нас, и все. И больше детей не будет. А ведь она все видела. Что теперь делать, если она не говорит дурных вещей.

- Авиталь пишет, что у них тоже все хорошо, - закончила Шуламит. Посмотрев на мать серыми, отцовскими глазами, девочка хмыкнула: «Хотела бы я, чтобы бабушка Ханеле сказала, за кого я замуж выйду».

- За юношу, - усмехнулась Дина. Она передала дочери тяжелую книгу: «Посчитай проценты Горовицей за первые три месяца этого года, и зови господина Манделя».

Шуламит проскользнула в дверь. Дина, как всегда, подумала: «Ничего страшного. Просто на нашей фамилии ее муж будет, вот и все. Как она в возраст войдет, очередь из сватов выстроится. Единственная наследница. Она и так во всех книжках, отсюда до Нью-Йорка. Опять же, этот мальчик, Джошуа, сюда приезжает. Он ее, правда, на год младше, но это не страшно. Хотя вряд ли госпожа Горовиц разрешит правнуку на Святой Земле остаться».

- А где рав Судаков? - услышала Дина удивленный голос. Она поправила атласный, серо-зеленый тюрбан, что закрывал ее волосы. Отложив механическую ручку, поднявшись, женщина радушно сказала: «Добро пожаловать на Святую Землю, господин Мандель. Рав Судаков глава ешивы, глава раввинского суда, надзирает за кашрутом…., Сами понимаете, - Дина развела руками, - делами занимаюсь я».

Закрытое, строгое платье из такого же, серо-зеленого муара, переливалось в свете полуденного солнца. Мандель заметил золотые часы на браслете, что выглядывал из-под отделанного кружевом, глухого рукава. На носу и щеках у нее были мелкие веснушки.

- Как-то не принято..., - пробормотал торговец.

Госпожа Судакова надела очки и пристально посмотрела на него. «Задумает она о поле, и приобретает его; от плодов рук своих насаждает виноградник, - процитировала женщина.

- Вы будете спорить с царем Шломо, благословенной памяти? - поинтересовалась Дина.

- Нет, - обреченно признал Мандель, опускаясь в уютное, обитое кожей кресло. «Не буду, госпожа Судакова.

- Вот и славно, - она достала черновик контракта. Дина пробежала его глазами: «Начнем».

Амстердам

Кровать пациента отгораживали холщовые занавески. Доктор Кардозо, вытерев руки, взглянул на студентов, что собрались в палате: «Господа, я неоднократно говорил, что необходимо менять халаты после того, как вы побываете в прозекторской. И обязательно мыть руки в растворе хлорной извести. Доктор Земмельвейс, в Вене, этими мерами добился того, что смертность матерей в родильном отделении снизилась в семь раз».

- Доктор Земмевельвейс сумасшедший, - пробормотал кто-то. «При всем уважении к вам, доктор Кардозо, нет ни одного доказательства...»

Шмуэль чиркнул спичкой. Закурив, врач нарочито спокойно сказал: «Мне не нужны никакие доказательства, герр Таубер. Мне достаточно анализа цифр смертности за последний год. С тех пор, как я вернулся из Южной Африки и ввел новые правила обращения с больными, в Лейденском университетском госпитале стали меньше умирать. Всем быстро переодеваться и мыть руки! - велел он.

Студенты покорно вышли. Шмуэль, приоткрыл окно. Шел бесконечный, мелкий дождь, на выложенном булыжником дворе госпиталя понуро стояла запряженная в телегу лошадь. Он увидел, как из прозекторской вынесли гроб, и стряхнул пепел: «Мы, конечно, не всесильны. Проклятое заражение крови, мама от него умерла. Одной хлорной известью его не победишь».

Он услышал веселый голос пациента: «Доктор, вы курите, а мне тоже хочется».

- Я к вам уже иду, - Шмуэль, невольно улыбнулся.

Он отдернул занавеску и присел на кровать.

- Сейчас студенты помоются, - Шмуэль передал больному портсигар, - посмотрим напоследок вашу ногу, капитан ван дер Вельде, и поедем потихоньку в операционную, - он коснулся запястья пациента и посчитал пульс. «Ровный, - бодро сказал Шмуэль, - вы не волнуетесь совсем. Так и надо».

Капитан помолчал, затягиваясь сигарой.

- Отменный табак, - заметил он. «Доктор, - серые глаза взглянули на Шмуэля, - как же так? Неужели это, - пациент указал вниз, на прикрытую простыней ногу, - случилось потому, что я искупался в реке?»

- Я видел такие язвы, капитан, - Шмуэль провел ладонью по его лбу: «Жара нет. Она вообще почти безболезненна, эта язва. Только, конечно, ее никак не вылечить».

- Видел, - повторил врач, - когда работал в Кейпе. Она распространена в Западной Африке. Вы как раз в Гвинее купались, как вы говорили, когда корабль там стоял. Скорее всего, в воде тропических рек и озер присутствуют какие-то организмы, пока неизвестные человеку. Мой вам совет на будущее, избегайте их.

- Я теперь в Амстердаме буду сидеть, - пробурчал ван дер Вельде, - в отставке. Какой из меня моряк без ноги?

- Это еще почему, - ободряющим тоном сказал Шмуэль, - мы вам ниже колена ее ампутируем. По мачтам вы не карабкаетесь, а торговый флот переходит на силу пара. Я сюда из Кейпа на таком судне шел. Вам всего сорок, мы ровесники, я вас на два года младше, капитан. Еще походите и в Батавию, и на Кюрасао, обещаю вам.

- Хороший вы врач, - отозвался ван дер Вельде. «Спасибо вам».

- Спасибо скажете, когда в свой следующий рейс отправитесь, - усмехнулся Шмуэль, и прислушался: «Тушите сигару, студенты возвращаются».

Он подождал, пока все вынут тетради с карандашами. Откинув простыню, врач велел: «Записывайте, и пусть каждый рассмотрит эту язву поближе. К сожалению, консервативного лечения пока не существует. Единственный путь, это ампутация, тем более, когда затронута кость».

Шмуэль увидел, как побледнели лица студентов, как кто-то сглотнул и отвернулся, часто задышав. Разозлившись, он добавил: «Не только рассмотрите, но и потрогаете руками, господа. Она не заразна. Таким путем, я имею в виду».

- Зачем, доктор Кардозо? - удивился кто-то. «Все равно, вы будете оперировать...»

- Резать, легче всего, - Шмуэль смотрел на изъеденную, почерневшую кость, окруженную воспаленной, красной, плотью. «Плох врач, который, не разобравшись в причинах болезни, берет в руки нож. А теперь слушайте, - велел он, - и внимательно».

Он вышел из госпиталя, когда уже стемнело. Посмотрев на свой хронометр, Шмуэль облегченно подумал: «На поезд я успеваю. Поужинать с детьми смогу, в кои-то веки». На перроне было многолюдно. Шмуэль увидел дымок на горизонте: «И в Брюссель поезда ходят, и в Париж. Конечно, все еще случаются аварии. Бенедикт с Антонией так погибли, шесть лет назад, в Медоне. Локомотив и вагоны сошли с рельсов. И вдовствующая герцогиня с ними была, и Элиза..., Один Жан выжил. Правда, инвалидом стал, пришлось ему в отставку уйти. Но ничего, женился там, в своем Ренне. Дочке три года. Тоже Элиза. У тети Марты пятеро правнуков».

Подошел поезд. Шмуэль почувствовал, как в толпе, у входа в вагон, чья-то ловкая рука опустила ему в карман редингота конверт.

В Амстердаме, идя домой, он остановился на набережной Зингеля и прочел короткую, в несколько строк, записку.

- Значит, начинаем, - хмыкнул Шмуэль, закуривая. Он порвал бумагу на мелкие клочки и бросил в темную, тихую воду канала, блестевшую в свете газовых фонарей. Через месяц ему надо было поехать в Схевенинген и положить в оборудованный тайник ключи и адрес снятой в Амстердаме комнаты.

- А больше тебе ничего делать не надо, , милый мой- сказал ему герцог еще зимой, через несколько недель после того, как Шмуэль вернулся из Южной Африки.

Они сидели в рыбацкой таверне, как раз в Схевенингене. Прозрачные, светло-голубые глаза кузена усмехнулись: «Загар у тебя отличный. Но виски уже седые».

- У нас все рано седеют, а у тебя, - Шмуэль оценивающе взглянул на герцога, - хоть ты меня на десять лет старше, еще ничего не заметно. Хотя ты светловолосый.

- У меня морщины, - Джон закурил. «Со всей этой неразберихой, - Франция вот-вот запылает, Австрия и Венгрия тоже, у нас чартисты митингуют, - я даже поесть не успеваю. Маленький Джон теперь при мне. Вернулся Южной Африк. Будет немного легче. В общем, - он коснулся плеча Шмуэля, - ты понял. Приедешь сюда, тайник я тебе показал, а больше тебе ничего знать не надо».

- Я даже не знал, что Маленький Джон был в Южной Африке, - пробурчал Шмуэль. «Но я все сделаю, конечно».

- Он там в других местах обретался, - коротко ответил герцог. «Вполне успешно, надо сказать. В экспедициях Ливингстона участвовал. Но до того водопада, о котором дядя Питер рассказывал, они пока не добрались».

- А что слышно о кораблях Франклина? - спросил Шмуэль. «Нашли они Северо-Западный проход?»

- Ничего о них не слышно, - герцог помрачнел. «Слава Богу, что тетя Марта и дядя Питер туда юного Стивена Кроу не отпустили. Хотя он рвался, конечно. Капитан Крозье ему предлагал юнгой наняться, но мальчику тогда всего пятнадцать лет было. Я, когда ходил к берегам Ледяного Континента, думал, что мы найдем корабль сэра Николаса и леди Констанцы, однако, он, видимо, там и затонул. Со всеми сведениями о Северо-Западном проходе. Были слухи, что сэр Николас его открыл, еще два века назад».

- Это как слухи о папке леди Констанцы, той, что в Ватикане лежит, - присвистнул Шмуэль.

- Дядя Джованни перед смертью все жалел, что ничего оттуда не скопировал, - вздохнул герцог, -впрочем, он, как ту папку видел, не знал, кто он сам такой. Стивен сейчас в Кембридже, учится. Будет паровым флотом заниматься, и еще кое-чем, - герцог поднял бровь.

- Насчет ее светлости, - Шмуэль передал герцогу флакон темного стекла, - это масло того самого индийского дерева, о котором я тебе писал. Гиднокарпус. В Батавии я им лечил,- Шмуэль замялся, -подобное. Довольно успешно. Три ложки в день. Оно вызывает рвоту, придется потерпеть.

- Спасибо, - герцог спрятал склянку в карман суконной, потрепанной куртки, - как сам понимаешь, она никогда не оправится. Но немного легче ей будет.

Они помолчали, и Шмуэль добавил: «В Лондоне оно тоже есть, это масло. Врачу, что за ее светлостью наблюдает, я письмо послал. Потом у него будешь забирать новые флаконы. Мне очень жаль, - вдруг сказал Шмуэль. «Очень, Джон».

- Мы привыкли, - коротко ответил герцог.

- Скоро двадцать лет, как..., - он не закончил и улыбнулся: «Не буду тебя задерживать, ты год жену не видел».

Шмуэль вышел в сырую, пахнущую близким морем ночь: «Год. А он, те самые почти двадцать лет. Правильно я сделал, что Авиталь и детей здесь оставил. Тропики не место для семьи. Хотя мама со мной в Батавии жила, но она ведь врач. Врачам легче. Впрочем, все это ерунда. Пока сам не заразишься, не знаешь, как себя поведешь».

Он дошел до дома и посмотрел на кусты роз в палисаднике: «Летом все зацветет. Будем с Авиталь сидеть на скамейке, и смотреть, как дети играют. Господи, как хорошо дома».

В передней пахло миндалем и ванилью. Авиталь, с испачканными в муке руками, выглянула из кухни. Шмуэль, наклонившись, едва успел ее поцеловать, как из гостиной выбежали дети, Давид и Мирьям, погодки. Прыгая, перекрикивая друг друга, малыши полезли к нему на руки.

После обеда Авиталь уселась в большом кресле у камина, и принялась проверять тетради. Она преподавала в той самой еврейской школе для девочек, которую когда-то открыла Джо. Шмуэль устроился у ее ног, на ковре, и сказал детям: «Ну, слушайте».

Он всегда рассказывал им о своем дне. Давиду было восемь, Мирьям семь. Они оба говорили, что хотят стать врачами. «Ампутация прошла удачно, - закончил Шмуэль, - а потом я писал истории болезни и больше ничего сегодня не случилось».

Темноволосый, темноглазый Давид подпер подбородок кулаком: «Врачу надо не только уметь лечить, папа. Надо быть очень аккуратным».

- Да, - хитро усмехнулась Мирьям. У нее были прозрачные, большие, светло-голубые глаза ее прабабушки. Когда она родилась, Дебора, взяв внучку на руки, ласково покачала младенца: «Она на тетю Джо похожа. Да и на меня, - она ласково коснулась головы новорожденной, - и на маму мою. Красавица, - она присела на кровать и подала девочку Авиталь.