Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

Мадам Гаспар, маленькая, с изящно причесанной, бронзовой головой, каждый вечер спускалась по мраморной лестнице отеля, выпрямив спину. К вечернему платью были приколоты цветы. Мадам Гаспар пела нежным сопрано, Она посещала музыкальные вечера, сидела за карточным столом и танцевала. В казино, как совершенно точно знал портье, она тоже ходила. Женщина играла аккуратно, в баккара, а к рулетке не приближалась. Ей доставляли букеты. За американкой ухаживал князь Карл Монакский.

Монако, в обмен на территориальные уступки Франции, получило от Наполеона Третьего признание суверенитета княжества и компенсацию в четыре миллиона франков. Князь Карл договорился о строительстве железной дороги. Принципал приехал в Баден-Баден изучить работу казино. В конце года Монако открывало в новом городе, Монте-Карло, бывшей рыбацкой деревне Спелюж, большой игорный дом.

- Это не страшно, - размышлял портье, - летом и осенью к ним никто не поедет, жарко. Лазурный Берег хорош только зимой. Пока они железную дорогу построят…, Гости привыкли к удобству. В экипажах никто трястись не будет. И он женат, князь Карл. Мадам Гаспар разве что любовницей его станет..., Однако она, кажется, держит его на расстоянии, как и других, - портье оглядел оживленный вестибюль.

Было одиннадцать утра. Постояльцы расходились с табльдота на прогулки, в павильон с ваннами. У гранитных ступеней входа экипажи ожидали едущих на пикники. Пахло кофе, хорошим табаком, цветами. В «Stephanie Les Bains» в шелковое, постельное белье от Frette, Payre & Chaboud клали саше с лавандой и розами. Шуршали газеты, повизгивали левретки. Дамы брали в Баден-Баден своих собачек. В большой, серебряной клетке щебетали яркие, тропические птицы. Журчал мраморный фонтан. Портье полюбовался зеленой, сочной травой лужайки у гостиницы. Дети, под надзором бонн, играли в крокет.

В раскрытые, французские двери ресторана было видно, как официанты убирают веджвудский фарфор со столов. Портье нашел глазами нового работника, молчаливого, исполнительного, аккуратного месье Дешана, из Страсбурга, и похвалил себя: «Хороший выбор. Очень добросовестный человек, рекомендации у него отменные».

Месье Дешан, согласно письму хозяина гостиницы в Страсбурге, три года трудился у него метрдотелем. «Посмотрим, - решил портье, - может быть, следующим летом поставим его на вина. Он отменно в них разбирается. Я его сам проверял».

Месье Дешан, как и остальные служащие гостиницы, жил в скромных домиках, на окраине парка. Баденские отели предоставляли персоналу комнаты, вычитая за это деньги из заработной платы. Горничные, лакеи и официанты размещались по двое,

- У них чаевые, в казино, - портье отряхнул свой элегантный, форменный сюртук, - пусть не жалуются. Люди в выигрыше всегда щедры.

У ступеней остановился отельный экипаж. Портье, мгновенно, наметанным взглядом, оценил багаж постояльца. Сундуки и саквояжи были от Гойяра, из Парижа. Герр Беккер оказался высоким, выше шести футов, широкоплечим, но изящным, с коротко подстриженными, рыжими волосами. Бороду он не носил. Портье подумал: «Вряд ли ему больше сорока». Лицо у герра Отто Беккера было спокойное, холеное, с легким, красивым загаром.

- В Остенде, наверное, отдыхал, - портье поклонился.

Портье искоса взглянул на отполированные ногти, на рыжие волоски, на длинных пальцах. Ресницы у герра Беккера тоже были рыжие, а глаза голубые, холодные.

Портье поинтересовался, не желает ли герр Беккер позавтракать в номере, как опоздавший к табльдоту. Коммерсант щелкнул крышкой золотого, с бриллиантами, брегета, и отмахнулся:

- Не стоит. Я перекусил во Франкфурте. Принесите мне кофейник и свежие газеты.

Серый костюм гостя был сшит из отличной, английской шерсти. Шелковый галстук цвета голубиного крыла скалывала булавка с крупным сапфиром. Такие же сапфиры сверкали на запонках. Пахло от герра Беккера пряно, волнующе, сандалом.

- Интересно, - пробормотал себе под нос портье, - будет ли ему везти в игре. Денег у него много, это очевидно.

Постоялец поднимался по устланной ковром лестнице. Мальчик в форменной курточке нес его саквояж. Портье, оглядел постояльцев, что устроились в плетеных креслах на террасе. Месье Дешан, склонившись над плечом какой-то итальянской графини, ловко наливал ей кофе.

- В Италии опять воевать будут, - вспомнил портье газету, - они, пока Венецию не присоединят, не успокоятся. Неугомонный синьор Гарибальди. Другие в его возрасте с внуками возятся, а он по горам бродит, с добровольцами. Австрийцы Венецию не отдадут, а пруссаки им помогут.

Вспомнив о Пруссии, портье услышал берлинский акцент нового постояльца и нахмурился:

- Не берлинский, слишком мягкий. Может быть, он из Данцига. Хотя паспорт с берлинским адресом.

Месье Дешан неслышно двигался за спинами гостей. Портье порадовался:

- Таким и должен быть лакей, официант. Сморгни, и не запомнишь. Он взрослый человек, серьезный. Не сравнить с красивыми мальчиками, что на итальянских озерах работают. Понятно, что вдовам средних лет они по душе, но нам такой репутации не нужно. За этим пусть дамы в Италию ездят, что они и делают, - портье усмехнулся. Забыв и о герре Беккере, и о Дешане, он погрузился в изучение меню сегодняшнего обеда.

Федор у себя, отпустив мальчика с мелкой монетой, тоже просмотрел отпечатанную на атласной бумаге карточку. Вечером предлагались остендские устрицы, мусс из фуа-гра и трюфелей, куропатки с пюре из цветной капусты, камбала в соусе из раков и французские сыры.

Ванна итальянского мрамора снабдили английской новинкой, душем. Разумеется, здесь подавалась и горячая, и холодная вода. На мраморном столе, красовалась фарфоровая ваза с виноградом и персиками. Он раскрыл конверт от гостиницы. В нем Федору желали приятного пребывания в Баден-Бадене. К пожеланию прилагалась фишка в двадцать талеров. Федор потянулся: «Поиграем».

Он мог бы приехать в Германию под своим настоящим именем. Тургенев в казино не заходил, а навещать его Федор не собирался.

Он подождал, пока личный лакей поставит рядом с фруктами кофейник, и взялся за проглаженные утюгом газеты: «Хотя стоило бы поговорить с Иваном Сергеевичем по душам. Подозрительные у него знакомства, и всегда такими были. Однако он считает, что я юрист, - Федор закурил египетскую папиросу и блаженно откинулся на спинку кресла. Полдень был теплым, снизу слышались голоса детей. Он, вспомнив мальчиков, улыбнулся.

В июле Федор повез сыновей на дачу. Он купил дом с причалом, под Ораниенбаумом, на берегу Финского залива, завел яхту и охотничьих собак. В августе его величество пригласил Федора с мальчиками в Крым, в Ливадию. Во дворце он, император, и еще несколько доверенных людей работали. Дети купались, ходили в горные походы, ездили в Бахчисарай и Севастополь.

Федор, стоя на Малаховом кургане, обнял сыновей за плечи: «Здесь ваш дядя погиб, Степан Петрович, смертью героя, милые. Здесь русская рать, как в старые времена, встала грудью на защиту нашего отечества, нашей православной веры. Как делали предки наши, все Воронцовы-Вельяминовы».

О заграничной родне Федор детям не рассказывал.

Хватило и того, что он, в июне, забрав мальчиков на каникулы, повез их на Ладогу, показать Шлиссельбургскую крепость. У Федора там было служебное дело. В казематах сидел старейший польский повстанец, Валериан Лукасиньский, почти ослепший старик, на восьмом десятке лет. Его родня забрасывала императора прошениями о помиловании. Федор, потрещав костяшками пальцев, сказал начальнику Третьего Отделения, князю Долгорукову:

- Незачем с ним церемониться, Василий Андреевич. Покойный император Николай предписывал следующее, - Федор вытащил архивную бумагу:

- Государственного преступника Царства Польского содержать самым тайным образом, чтобы никто, кроме вас, не знал даже его имени и откуда он привезен, - прочел он: «Сорок лет ему прогулок не давали, ксендза, - Федор поморщился, - не допускали, - и сейчас не надо. Пусть сдохнет, мразь».

Однако комендант Шлиссельбургской крепости тоже написал просьбу его величеству об установлении более мягкого режима для Лукасиньского. Федору пришлось поехать в тюрьму, лично проверить, что там происходит.

Мальчиков он в казематы не повел, оставил с жандармами на берегу. Федор договорился, что их покатают на лодке. «Кто думал, - зло пробормотал он, стряхивая пепел, - что старики еще будут скрипеть? Сорок лет прошло».

Саша и Коля рассказали отцу, что один из отставных солдат, живших при крепости, повел лодку на то место, где когда-то сбросили в Ладогу людей.

- Живых, папочка, - грустно сказал Саша, - мужчину и женщину. Их сначала штыками закололи, а потом в озере утопили, связанных.

Федор уверил мальчишек в том, что это все ерунда и погладил их по головам:

- Вы тоже, в лицее, страшные истории рассказываете, я знаю, - он подмигнул сыновьям, - и мы, в кадетском корпусе, рассказывали. Нас отвезут в Шлиссельбург, пообедаем. Потом пойдем вниз по Неве, - он проводил глазами лодку с мальчишками. Федор скинул штатский пиджак на руки жандармам: «Показывайте мне, кто их по Ладоге катал».

Это оказался семидесятилетний старик. Федор сначала от души избил его, в пустой камере, выбив глаз, сломав ребра, изуродовав лицо. Он велел коменданту крепости:

- Если очнется, увольте его с волчьим билетом. То дело, - Федор вымыл окровавленные, руки, - до сих пор засекречено. Не след о нем болтать. Тем более детям.

- Куда же он пойдет, Федор Петрович? - робко поинтересовался комендант: «Старик ведь...»

- Я лично осенью приеду и проверю, - холодно ответил Воронцов-Вельяминов, - если он здесь будет болтаться, вам не поздоровится.

Мерзавец, впрочем, довольно быстро умер, через несколько дней.

- Хорошо, - подумал Федор, получив записку от коменданта, - не надо детям, и слышать о таком. Мы новые Воронцовы-Вельяминовы, с теми покончено.

Мальчики знали, что их дед был бунтовщиком и похоронен в Сибири, а их отец и покойный дядя честно служили императору. «И мы будем, папочка, - улыбнулся Коля, - обещаем. Я стану жандармом, а Саша инженером».

- Будешь дорогу до Тихого океана строить, - Федор пощекотал мальчика, - а Николай станет ее охранять.

Работы у Федора было много. В следующем году в его третью экспедицию, занимающуюся контрразведкой и надзором за иностранцами, передавались дела первой. Федор и его люди брали на себя надзор за революционным движением и производством политических дел. «Варшаву я брошу, -Федор отложил газету, - вернусь к мальчишкам. Они, хоть и в лицее, но все равно, надо чаще их видеть». Новостей почти не было. В Швейцарии английские альпинисты покорили пик Маттерхорн, в Америке шел процесс военного преступника, некого мистера Генри Уирца.

Из Баден-Бадена Федор хотел, с документами Беккера, поехать в Париж. Он до сих пор не знал, куда делась его жена, и что случилось с ребенком.

- Может быть, в Англию вернулась, - думал он, - под крыло родни. Сначала проверю французскую семейку, а потом займусь Лондоном.

Федор не хотел поручать это резидентам. Да и в Лондоне, после нескольких провалов, никого не осталось. Для всех он был страдающим, подло обманутым мужем.

- Найду, - пообещал Федор, отпив кофе, - и увезу ее обратно в Россию, вместе с девочкой.

Он был уверен, что это дочь: «Евгения Александровна пожалеет, что на свет родилась».

Личный лакей разобрал его вещи, унес одежду в прачечную и наполнил ванну. От горячей воды пахло лавандой, мыло было от Roger et Gallet. У большого, венецианского зеркала стояли серебряные флаконы с ароматической эссенцией, кожаный футляр с опасной бритвой. Лакей приготовил ему пену в серебряной чаше.

Федор разделся. Устроив на краю ванны кофе и папиросы, он поднял голову. Окно в ванной было раскрыто. Террасы его номера и соседнего разделяла мраморная ограда, слышались звуки фортепиано. Женщина пела, высоким сопрано арию Сюзанны из «Женитьбы Фигаро». Федор закурил. Любуясь серым, легким дымом, он стал думать о пани Аполлонии Сераковской.

Мадам Гаспар обедала у себя в номере. Утром, после прогулки по галерее с целебной водой, ее полагалось пить натощак, женщина шла в павильон для ванн. Женское отделение было построено в восточном стиле, с мраморными возвышениями для массажа и мозаичными полами. Обслуживали постоялиц дипломированные медицинские сестры, при гостинице жил свой врач. Марта лежала спиной вверх, со сколотыми на затылке волосами. Она чувствовала сильные руки немки, разминавшие плечи:

- Может быть, сходить к доктору? Или это волнение, большая ответственность..., Какое волнение, -женщина вдохнула влажный воздух, - все понятно. Неделю ничего нет.

С Менделеевым она простилась у него на квартире. Марта кивнула на блокнот, лежавший на рабочем столе: «Пригодился он вам, Дмитрий Иванович?»

- Не сказать, как, - Менделеев поцеловал ей руку и поднял карие глаза: «Марта...»

Она коснулась губами его лба:

- Не надо, Дмитрий Иванович. Что было, то было. А теперь, - Марта помолчала, - мы больше не увидимся.

Она спустилась на улицу и заставила себя не оглядываться. Марта знала, что окно его кабинета открыто, знала, что Менделеев смотрит ей вслед. Женщина сжала руку в кулак и завернула за угол.

Во Франкфурте Марта забрала свои вещи из камеры хранения при вокзале. С документами мадам Гаспар, американки, она заселилась в дорогую гостиницу. Оттуда Марта направилась в Баден-Баден. В первое утро, увидев за табльдотом месье Дешана, с другими официантами, она только мимолетно на него посмотрела. Джон провел рукой по светлым волосам и поправил свой галстук. Это значило, что Федор Петрович пока в Баден-Бадене не появлялся.

- Однако он приедет, - говорила себе Марта.

Она сошлась с князем Монако, немецкими аристократами и промышленниками, пела в любительских концертах и ездила на пикники. За Мартой ухаживали, однако она держала мужчин на расстоянии, впрочем, принимая цветы. Карл Монакский посылал ей белые розы и гвоздики. Марта каталась с ним по реке, слушая рассказы принца о том, как он собирается потратить четыре миллиона франков, полученных от императора Наполеона Третьего. Марта входила в траты. Она легко усмехалась:

- Может быть, я и навещу Лазурный Берег, ваше высочество, - Марта затягивалась папироской, - я привыкла к морю. К океану, - добавляла она.

Марта играла с другими вдовами в бридж. Многие привозили сюда дочерей на выданье. Почти каждый день в курзале устраивались балы. Мадам Гаспар купила у антиквара старинный бальный блокнот, с обложкой слоновой кости, украшенной серебряной вязью. Она попросила торговца вставить туда чистые листы. Ее книжка была полна приглашениями. До ужина, на балах его подавали ближе к трем утра, Марта обычно не присаживалась на место. Танцевали вальс. Марта, кружась по бальному залу, напоминала себе: «Надо быть очень осторожной. Он опасный человек, и наверняка, приедет сюда с оружием».

Ее пистолет и приказ из Третьего Отделения лежали в сейфе от Чабба. Такими были оснащены все номера отеля. Марта повернула колесико замка:

- Шесть. Четырнадцать. Двадцать один. Двадцать семь. 6142127, - она закрыла глаза и увидела эти цифры на зеленом сукне стола для рулетки.

К нему Марта пока не приближалась. Она играла в баккара, ставя пять талеров, и всегда выигрывала. Мадам Гаспар разводила руками: «Значит, мне не повезет в любви, господа». Немецкий генерал поправил монокль, пригладил седые волосы и облизал губы: «Мы этого не допустим, мадам Гаспар». Князь Карл сердито закатил глаза, и кивнул крупье. Тот стал тасовать карты.

Марта следила за игорным столом, где ей предстояло сорвать банк.

- Пятьдесят две тысячи цифр мы проанализировали, - восхищенно вспомнила она, - всего лишь за две недели. За машинами Бэббиджа будущее. Когда-нибудь, - Марта задумалась, - такая операция не займет и дня. Наверное.

Немка закончила массаж. Она поклонилась, передавая Марте шелковый, отельный халат: «Прошу вас пройти в ванну, мадам».

- Все понятно, - Марта сидела в мраморной ванне, чувствуя, как покалывают тело пузырьки. Она посчитала на пальцах, под водой:

- В мае. Можно после Пасхи в Америку отправиться, на озера куда-нибудь, в глушь. Петеньке я объясню. Он порадуется, он хотел сестру, или брата. Грегори ему ровесник почти, а здесь маленький появится. Маленькая, - уверенно подумала Марта.

- А семья..., Сейчас новое время. Скажу, что мы с этим человеком хотели пожениться, но не получилось. Все поймут. Девочка получит американский паспорт. Трепать языками будет некому.

После ванн Марта поехала на конную прогулку с князем Карлом и другими поклонниками. Вернувшись в отель, она сказала портье:

- Я перекушу в номере. Что-нибудь легкое, - Марта пощелкала пальцами, - салат, лобстера, фрукты. И кофе, разумеется.

Обед ей принес месье Дешан. Официант был приставлен к ее номеру. Марта, в Лондоне, озабоченно поинтересовалась у Джона:

- А если Федор Петрович тебя узнает? Ты на отца своего покойного похож, Юджиния говорила, что именно он герцога арестовал.

- Я не буду обслуживать его номер, - усмехнулся Джон, - а за табльдотом и в казино нас такая толпа, что он и внимания на меня не обратит.

- Даже икону было не взять, - Марта просматривала в ожидании обеда газету, - опасно это. Ничего, она у Петеньки осталась.

Джон сказал ей, что семья будет им писать на адрес Тургенева. По окончании операции, они смогут узнать все новости.

- Петенька в Итон поехал, - Марта прочла о суде над Уирцем и вспомнила, что покойный кузен Майкл сидел в Андерсонвилле, в лагере для военнопленных.

- Макс его оттуда вытащил..., - она зашелестела страницами, - а где Макс, неизвестно. И тетя Джоанна, наверняка, не знает. Пишут, что Гарибальди опять воевать собирается. Макс, наверняка, там будет. Италия..., - Марта задумалась и услышала легкий стук в дверь.

Месье Дешан ловко накрыл обед и указал глазами на серебряную крышку блюда.

В номере они разговаривать не могли. Джон, кисло, заметил:

- Баден-Баден, дорогая моя, кто только не посещает. Техника, - он затянулся папиросой, - сейчас дошла до того, что можно оборудовать номер устройствами для прослушивания. Мы тоже такие делаем, - герцог помолчал.

- Проверить гостиницу не получится, поэтому нам надо быть осторожными. К Тургеневу тебе нельзя приходить. Он может быть под наблюдением русских. Запомни, - Джон поднял из шкатулки с драгоценностями изумрудный браслет, - это сигнал тревоги. Если я увижу его на правой руке, а не на левой, я буду знать, что пришла пора вмешаться.

Джон накрывал еду в комнатах Марты, но только едва заметно качал головой, видя ее взгляд.

Герцог, когда они обедали во Франкфурте, заметил: «Хорошо, что фотографы пока обременены громоздкой аппаратурой. Они не могут запечатлеть человека в тайне. Однако поверь, скоро появятся и портативные модели. Тогда у меня будет еще больше работы, - Марта знала, что у Джона есть целая картотека иностранных агентов, работавших в Англии, но снимков в ней было мало.

- Эти те, которых мы арестовали и выслали, - объяснил герцог, - они не дураки, сюда еще раз приезжать.

Марта подняла крышку и одним легким движением забрала крохотную записку. Джон, расставил на круглом, обеденном столе фарфор:

- Она отлично выглядит. Поздоровела, посвежела, румянец на щеках. Правильно я сделал, что ее отпустил, в университет. Она ездит на пикники, катается на реке, посещает ванны..., А я встаю в шесть утра, - смешливо подумал герцог, откупоривая бутылку мозельского вина, - весь день на ногах, и ложусь после полуночи. Это если бала нет, и в казино меня не посылают.

Он поклонился: «Мадам».Джон, осторожно, закрыл дверь. Марта внезапно усмехнулась: «Действительно. Официанты здесь все во фраках. Никто в них не вглядывается». Она развернула тонкую бумагу. Прочтя ее, Марта взяла серебряный портсигар и чиркнула спичкой. Она налила себе крепкого кофе и закурила, удостоверившись, что записка сгорела в фарфоровой пепельнице.

Федор Петрович был ее соседом. Мраморная стена, разделяющая террасы номеров, доходила Марте до пояса. Она встала на пороге и прислушалась. Теплый ветер играл шелковой портьерой, снизу доносились голоса детей и лай собак.

Марта увидела серый дым, что вился из открытого окна. Она знала, что там ванная комната. Ее собственный номер был точно таким же. Женщина уловила плеск воды. Вернувшись в комнату, она с аппетитом принялась за салат, с большим креветками и лобстером, и съела персик. Сев к пианино розового дерева, Марта запела арию Сюзанны.

Федор вытерся шелковым полотенцем, и набросил халат. Даже речи идти, не могло о том, чтобы привезти пани Сераковскую сюда, в Баден-Баден.

- Тем более, - он усмехнулся, - пани Аполлония мне нужна в Варшаве.

В Варшаве Федор жил в цитадели, так было удобнее. Хотя восстание и подавили, полтора года назад, однако в Царстве Польском остались мерзавцы, избежавшие ареста. Федор, со своими людьми, внимательно следил за всеми подозрительными личностями. Тех, кто попадался, привозили к нему, в Десятый Павильон крепости. У Федора была оборудована благоустроенная квартира с ванной, горячей водой и телеграфным аппаратом. Прямая, охраняемая линия вела в столицу.

Работал он в подвале. Там имелась камера, оснащенная техническими новинками. Электричество развивалось. Федор иногда, с улыбкой, вспоминал маломощную динамо-машину в Литовском Замке. Сейчас у него под рукой были гораздо более действенные конструкции. По городу он ездил в бронированной карете, под охраной десятка вооруженных жандармов. Федор знал, что оставшиеся на свободе участники восстания считают его своим личным врагом. Салон-вагон у него тоже был укреплен броней. И его, и экипаж перед каждым выездом осматривали и простукивали. Бомбы становились все более совершенными. Ничего не стоило взорвать его на улице или во время поездки по железной дороге.

Когда ему доставили взятого в плен капитана Сераковского, Федор еще был в Литве, в Вильно. Сераковского он допрашивал и пытал сам, но проклятый поляк так ничего и не сказал, требуя гласного суда присяжных.