Помоги проекту - поделись книгой:
Она велела себе не думать о муже, это до сих пор было слишком больно, и запела.
Когда женщина закончила, Виардо торжествующе улыбнулась. Она ловко подсунула Марте ноты Глюка:
- Вы будете петь Эвридику, Памину, Сюзанну в «Женитьбе Фигаро»…, У вас отличное лирическое сопрано…, - мадам Виардо пощелкала пальцами:
- Была певица, американка, мадемуазель Колетт Бруссар. Ваши голоса очень похожи. Я с ней в Нью-Йорке познакомилась, подростком. Она тоже в Луизиане родилась. Мадемуазель Колетт дружила с моей старшей сестрой, мадам Малибран. И умерла, как наша Мария, молодой. Колетт вышла замуж, за адвоката, оставила сцену, а потом в Нью-Йорке началась эпидемия холеры…., - мадам Виардо поинтересовалась: «Вы никогда о ней не слышали?»
- Нет, - Марта пожала плечами, перелистывая ноты.
Мать Марты, Колетт Бруссар, была прямым потомком капитана Жозефа Бруссара, партизана, сражавшегося с британцами в Акадии. Его потом депортировали с другими повстанцами в Луизиану.
- Его звали капитан Восход, - услышала Марта мягкий голос деда, - такая у него была кличка в лесах Канады, - Тедди махнул на север: «Твоя мама, его правнучка, дорогая моя».
Марта спела арию Эвридики. Мадам Виардо задумалась:
- Я бы вас взяла в ученицы. Я сама поздно занялась пением, но это не страшно. Слух у вас отменный, а голос можно развить. Но ведь вы, наверняка…, - дива не закончила. Марта покачала головой: «Я польщена, мадам Виардо, но у меня другие интересы».
- Я поняла, - весело ответила мадам Полина. Поправив гладко причесанные волосы, она велела: «Все равно. Я позову мужчин, и мы с вами споем дуэтом. Я слышу, у вас музыка в крови, дорогая моя тезка».
Джон даже закрыл глаза, так ему стало спокойно. Это был дуэт: «Viens, suis un époux». Эвридика спрашивала у Орфея, почему он, спустившийся в подземелье, не держит ее за руку, и не смотрит на нее. У Марты был высокий, нежный голос. Джон подумал:
- Будто птица. Я и не знал, что она отлично поет. Хотя ее мать была артисткой. Бедный Орфей, - он вздохнул, - тоже не все жене говорил. Как и я.
Джон, в Банбери, много раз уверил Полину в том, что операция безопасна. Жена помолчала, держа на руках девочку:
- Будь осторожней, милый, пожалуйста. И возвращайся к Рождеству. Твоя мама, наконец, сюда переселится, моя мама приедет…, - сын подергал Джона за руку и серьезно попросил: «Мне, папа, привези игрушечную железную дорогу. В Германии их хорошо делают, мама говорила».
- Ты откуда знаешь, что я в Германии буду? - удивился Джон. Он присел, обняв сына, целуя светлую макушку. От графа Хантингтона пахло речной водой, свежей травой и дымом костра. Герцог ходил с мальчишками на рыбалку перед рассветом.
Ребенок закатил светло-голубые глаза: «Я слышал, когда в коридоре стоял. Вы с мамой это обсуждали. И Петр мне сказал то же самое».
Сына Марты они все звали Петром. Женщина каждый день занималась с мальчиком русским языком. Она договорилась, что в Итоне к нему раз в неделю будет приезжать преподаватель. «Это его наследие, - заметила Марта, - его родина. Он Воронцов-Вельяминов, и когда-нибудь вернется в Россию».
- Привезу непременно, мой хороший, - пообещал Джон. Всю дорогу до Лондона, сидя в вагоне второго класса, он вспоминал, как Полина держала за руку Маленького Джона, покачивая малышку. Они махали вслед поезду, пока перрон станции не скрылся из виду.
В гостиной раздались аплодисменты, Марта улыбнулась и замерла. На крышке фортепиано лежали переписанные от руки ноты. Она узнала слова, на русском языке. В Семипалатинске, на одном из вечеров, этот романс пела жена какого-то чиновника.
- Это его стихи, - Марта незаметно взглянула на Тургенева, - Федор Михайлович мне говорил. И даже переводил, - она вспомнила бесконечную степь, по которой растянулся обоз из Гурьева в Семипалатинск, белый, предутренний туман над равниной и Петеньку, совсем маленького, что сопел у ее груди. Марта лежала в кибитке, гладя рыжую голову сына, и упрямо повторяла себе: «Степушка, милый мой, мы скоро встретимся. Помни, пока мы вместе, смерти нет».
- Смерти нет, - одними губами шепнула Марта, увидев лазоревые глаза Степана. Джон строго запретил ей даже упоминать, что она знает русский язык. «Я не могу, - Марта взяла ноты, - не могу. Я должна это спеть. Ради Степушки».
- Мадам Виардо, - попросила она тихо, - вы не откажете мне аккомпанировать?
Дива знала русский язык. Она только усмехнулась, когда Марта, восхищенно, спросила: «Но как?»
- Я говорю и пою на шести языках, - небрежно ответила мадам Виардо, - а русский…, Мы с месье Тургеневым давно друг друга знаем. Я воспитываю его дочь, вместе с моими детьми. Когда мадам де Лу приезжает сюда, мы всегда говорим по-русски.
Виардо внимательно посмотрела на Марту и кивнула.
- Поздно ее останавливать, - Джон услышал высокий, ласковый, переливающийся голос, - поздно. Господи, я не знаю языка, а все равно, как красиво. Они никому не скажут. Ничего страшного, - он покосился на Тургенева. Тот сидел, не сводя глаз с Марты, любуясь ее тонкой, хрупкой фигурой, собранными в тяжелый узел бронзовыми волосами.
- Вспомнишь разлуку с улыбкою странной, Многое вспомнишь родное далекое, Слушая ропот колес непрестанный, Глядя задумчиво в небо широкое.
Ее голос замолк. Тургенев, поднявшись, поцеловал ее руку: «Спасибо вам, мадам».
- Простите…, - пробормотала Марта. Она быстро вышла, шурша платьем. Мадам Виардо спокойно сказала: «Я распоряжусь обедом, господа».
Тургенев указал на террасу. Опустившись в кресло, он раскурил папиросу: «Наша знакомая была в России».
- Откуда вы…, - удивился Джон. Тургенев помолчал:
- Это в глазах, месье Жан. Вы не бойтесь, - он курил, смотря куда-то вдаль, - только я вижу такие вещи. Я писатель. Остальные, - он стряхнул пепел, - не поймут. Да и не будет она петь по-русски, там…, -Тургенев махнул в сторону казино.
- Она кого-то потеряла, - утвердительно добавил Иван Сергеевич. Джон кивнул: «Мужа. Совсем недавно».
Тургенев отчего-то вспомнил вокзальный ресторан в Санкт-Петербурге, чуть ли ни десять лет назад, и неприметного, светловолосого человека, что внимательно разглядывал его, обедающего за соседним столиком.
- Месье Жан такой же, - подумал Тургенев, - пройдешь мимо, и не заметишь. Похож он на того пассажира, ничего не скажешь.
Джон взял папиросу. Они замолчали, слушая дальний перезвон колоколов, пение птиц, музыку, что доносилась из парка при казино.
Марта быстрым шагом прошла в самый дальний угол сада и села на простую, деревянную скамейку. Она тяжело дышала, сжав руки, заставляя себя не плакать. Она видела мужа, не мертвое, спокойное лицо на столе, в морге вашингтонского госпиталя, а того, другого Степана, десять лет назад, в бахчисарайском дворце, когда он опустился на колени и приник к ее ногам: «Марта, Марта…, Господи, я не верю, что увидел тебя, не верю…»
- Я тогда погладила его по голове, - она сидела, чувствуя, как бьется сердце, ощущая боль в сломанных пальцах, в шраме повыше правой груди, в старом, с Крымской войны, шраме на левой руке, -погладила и шепнула:
- Все закончилось, Степушка. Теперь мы вместе и так будет всегда. Всегда…, - Марта закрыла глаза и сглотнула: «Прощай, Степушка. Прощай, любовь моя».
Она немного посидела, успокаиваясь, и встала с улыбкой на лице.
На десерт подали сладкие, испанские апельсины и сабайон. Отпив кофе, Тургенев развернул свежую Frankfurter Zeitung.
Он увидел, как блестят ее большие, зеленые глаза и едва заметно кивнул.
Следующим утром Марта устроилась в простом экипаже. Она пока не хотела появляться на вокзале Баден-Бадена. С Джоном они сюда приехали точно так же, на лошадях. До Гейдельберга было всего пятьдесят миль. Марта собиралась сесть на поезд на одной из маленьких станций.
- Я ненадолго, - сказала она Джону, собирая саквояж, - видишь, - Марта повертела кольт, - даже револьвер не кладу.
Герцог поднял бровь и взял у нее оружие:
- В университете оно совершенно точно ни к чему. Оттуда езжай во Франкфурт, - велел он, - забери свои вещи из камеры хранения и становись мадам Гаспар, дорогая моя. А я превращусь в скромного официанта, - он подмигнул Марте.
Баден-Баден она изучила хорошо. Тургенев и Виардо рассказали ей о гостиницах, казино и ресторанах, показали на плане города, где находятся галереи с целебной водой. Марта должна была остановиться в «Stephanie Les Bains», на аллее Лихтенталер. При гостинице был свой водный павильон, с ваннами, модной новинкой, душами, и турецкой баней. Марта собиралась послать телеграмму из Франкфурта. Мадам Гаспар заказывала для себя трехкомнатный номер, с личной горничной.
Она раскрыла саквояж, и осторожно взяла блокнот. Чернила выцвели, но почерк Лавуазье был четким, разборчивым.
- Миру от Антуана Лавуазье, с благодарностью, - прочла Марта и вспомнила карие глаза Менделеева. Марта была уверена, что химику понадобятся эти записи. Она откинулась на спинку сиденья и задремала под ровный ход экипажа.
Интерлюдия. Гейдельберг, лето 1865
Колокола на церкви Святого Духа пробили десять утра. Окна гимнастического зала были распахнуты на тихую, узкую улочку. Деревянный пол посыпан свежими опилками. Инженеры, геологи и химики собрались в правом углу, юристы в левом. Каникулы заканчивались, студентов в городе становилось все больше. Толпа увеличивалась, подходили новые люди. Двое юношей, совещавшихся в центре зала, пожали друг другу руки. Один из них взобрался на деревянное возвышение, и позвонил в колокольчик.
- От корпорации инженеров, математиков и естественных наук, - студент осмотрел толпу, - господин барон де ла Марк, от корпорации юристов господин граф Адельгейм. Правила вам, господа, напоминать нет нужды, - он усмехнулся, - каждый из дуэлянтов должен стоять на месте. Запрещено избегать ударов, запрещено прерывать дуэль, пока оба соперника находятся на ногах. Прошу, - он указал на расчищенное пространство в центре зала.
Виллем снял рубашку и принял от главы своей корпорации латную перчатку и легкий панцирь. Сабля, наоборот, была тяжелой, острой. Юноша, неслышно вздохнув, сжал зубы: «Потерпи. Всего год остался. Угораздил меня оказаться лучшим фехтовальщиком на кафедре».
В первый год учебы Виллем уклонялся от дуэлей. В Гейдельберге, они были традицией, как и во всех университетах Германии. Мужество человека оценивалось по количеству шрамов на лице. Голову во время поединка не прикрывали. Положено было продолжать драться, несмотря на кровь, заливавшую глаза.
Виллему это казалось глупой игрой. На каникулах, поехав на практику в горы Гарца, он угодил в завал. Юноша три дня, вместе с другими шахтерами, пробыл под землей.
- Надо проявлять свою храбрость в таких местах, - сказал Виллем председателю своей корпорации, графу фон Рабе, наследнику сталелитейных мануфактур и шахт в Руре, - ты сам будущий инженер. Ты тоже под землю спускался. А это все ребячество, - Виллем махнул рукой.
Голубые глаза Теодора фон Рабе сверкнули льдом.
- Конечно, - процедил немец, - чего ждать от тебя, голландца? Вы так давно занимаетесь торговлей, что забыли о рыцарской чести и своем аристократическом происхождении.
Виллем знал, что свой титул фон Рабе получили всего лишь в прошлом веке. В комнатах графа висел портрет его прадеда. Мощный, рыжеволосый мужчина стоял, расставив ноги, насупившись, глядя прямо на живописца, положив руку на эфес шпаги.
- Его тоже звали Теодор, - заметил юноша. Виллем подумал: «Они, конечно, как две капли воды похожи». Матушка первого графа фон Рабе осталась вдовой. Когда ее первый муж погиб в шахтах, женщина вышла замуж за богатого, бездетного промышленника. Тот усыновил ее ребенка.
- Ее второй муж тоже умер, - вздохнул юный граф, - довольно быстро после свадьбы. Впрочем, он был немолод. Фрау Маргарита, - он показал на портрет красивой женщины в трауре, - стала наследницей всех предприятий, и передала их своему сыну. Он и получил титул.
Виллем тогда покраснел и раздул ноздри.
- Ты осторожней, - предупредил он графа фон Рабе, - осторожней, Теодор, а то и вправду не миновать тебе дуэли. Со мной, - холодно предупредил Виллем, - ты помнишь, я происхожу по прямой линии от Арденнского Вепря.
Драться юноша не стал, хотя он был одного роста с графом Рабе, такой же высокий и мощный. Рабе, нехотя, извинился. Потом к Виллему приехал отец, на несколько дней. Барон де ла Марк осмотрел сына и поинтересовался: «Где твои шрамы?»
- Папа, - попытался сказать Виллем, - зачем это? Сейчас новое время, что за предрассудки..., - он вздрогнул. Отец ударил кулаком по столу и заорал: «Мой сын не будет трусом, понятно! Если я узнаю, что ты не участвуешь в поединках..., - барон выругался. Виллем, бессильно подумал: «И не скажешь ему ничего, он отец...»
С тех пор он и начал драться. Шрамов было никак не избежать. Многие студенты намеренно не лечили раны, вкладывая туда конский волос, для того, чтобы они дольше заживали. Фон Рабе гордо сказал Виллему:
- Сам Бисмарк поддерживает эту традицию. Он заявил, что храбрость человека определяется количеством шрамов на его лице. Когда Германия объединится, когда мы пойдем воевать с русскими и французами, - граф усмехнулся, - нам нужны будут смелые люди.
Виллем отлично знал, что многие из студентов только и ждут будущей войны. Юноша не посещал лекции по истории и языку, но достаточно было провести один вечер в пивной, чтобы услышать рассуждения о великом тевтонском духе и о том, что Германия обязана вернуть себе Эльзас и Лотарингию. «Бельгию и Голландию, наверное, тоже, - кисло думал Виллем, - я знаю, о них говорят, как о исконно немецких землях. Войны нам не миновать».
Студенты распевали: «Германия, Германия превыше всего, превыше всего в мире» и «Стражу на Рейне». Виллем давно привык к пьяным голосам на улицах:
Призыв - как громовой раскат, Как звон мечей и волн набат: На Рейн, на Рейн, кто станет в строй Немецкий Рейн закрыть собой?
Он сам, конечно, ничего такого не пел. Виллем избегал участвовать в разговорах о политике, предпочитая проводить время в лабораториях, библиотеке и за письмами.
Отец сообщил ему, что следующим летом Маргарита выйдет из монастыря. Барон де ла Марк обещал руку дочери барону Виктору де Торнако, из Люксембурга, вдовцу шестидесяти лет от роду, и собирался устроить пышную свадьбу. Бельгийский и голландский монархи послали де ла Маркам свои поздравления с помолвкой.
Виллем мрачно повертел конверт:
- Может быть, все-таки написать ему? Он отец, нельзя такое скрывать..., И дядя Жан не знает, - юноша почувствовал, что краснеет и тряхнул светловолосой головой: «Дяде Жану мы с Элизой скажем, следующим летом. Он добрый человек, он поймет..., Он любит Элизу, и не станет запрещать ей выходить замуж по любви...»
Кузина прислала весточку Виллему, первым годом в университете, когда ему было одиноко. Юноша, чтобы не оставаться в своей комнате, бродил по тропе философов, вдоль реки, и уходил из библиотеки самым последним.
Они стали переписываться. Виллем привык к изящным, пахнущим ландышем конвертам, с французскими марками, с ее четким, мелким почерком: «Дорогой кузен Виллем...». Элиза присылала письма аккуратно, два раза в месяц, Виллем рассказывал ей о лекциях, занятиях в лаборатории, о своей практике на шахтах. Он жалел, что не может на каникулы поехать в Ренн. Отец требовал от него работы на шахтах «Угольной Компании де ла Марков».
- Я не зря трачу такие деньги на твое обучение, - замечал барон, развалившись за столом в своем кабинете, - ты мне все отдашь.
Виллем предполагал, что отец нашел ему невесту, однако юношу это не интересовало. «Следующим летом мне будет двадцать один, - гневно сказал он себе, - я совершеннолетний и могу жениться, на ком хочу. На маркизе де Монтреваль. Если папа в ссоре со всей семьей, это его дело. Он может выгонять меня из дома. Не заплачу, во Франции тоже шахты есть».
Виллем сделал предложение, в письме, этой зимой, и Элиза его приняла. Они договорились, что юноша, после получения диплома, приедет в Ренн и они обвенчаются.
- В конце концов, - успокоил себя Виллем, - папа не должен быть против этого. Он возил меня в Ренн, подростком. И Элиза богатая наследница, хотя это, - улыбался Виллем, - мне совсем не важно.
Он получил от невесты фотографическую карточку. Виллем держал ее в красивой, серебряной рамке, среди своих книг. Юноша, каждый день, смотрел в ее большие глаза. Элиза стояла, в пышном, светлом платье, с букетом ландышей. Белокурые, кудрявые волосы были убраны в украшенную цветами прическу.
- А у меня шрамы, - Виллем стер кровь со щеки и разозлился: «Пора заканчивать. Герр Менделеев меня в лаборатории ждет. Он согласился со мной позаниматься, отдельно. Дурак я буду, если опоздаю из-за такой ерунды».
Адельгейм все-таки не устоял на ногах и упал на опилки. Юристы разочарованно зашумели, а инженеры захлопали. Граф фон Рабе покровительственно улыбнулся. Виллем отдал ему саблю и вымыл окровавленное лицо в медном тазу. Одеваясь, юноша поморщился. Студент-медик помазал ему лицо раствором месье Люголя. Жидкость щипала.
- Я весь потный, - понял Виллем и взглянул на хронометр. Времени переодеваться не оставалось.
Он промчался до здания, где размещалась кафедра химии, и облегченно выдохнул. Герра Менделеева у входа не было. Однако окна лаборатории были открыты. Виллем поднял голову: «Он там, наверное. Неудобно получилось».
Конечно, Менделеев был у своего стола. Он стоял, наклонившись над спиртовой горелкой, внимательно глядя на жидкость, закипавшую в колбе. Химик носил простой, темный пиджак и холщовый фартук. Менделеев обернулся и окинул взглядом юношу: «Опять эта варварская традиция, герр де ла Марк?». У него был хороший немецкий язык, почти без акцента.
- Чем вам лицо мазали? - Менделеев усмехнулся в русую, ухоженную бороду.
- Раствором месье Люголя, - признал Виллем. Юноша натянул холщовый, лабораторный халат.
- Сядьте, - Менделеев указал на табурет. Он взял какой-то пузырек темного стекла и плеснул из него на тряпку. Отчетливо запахло йодом.
- Спиртовой раствор, - Менделеев прижал тряпку к щеке Виллема, - надеюсь, что его когда-нибудь будут использовать в госпиталях. Отлично дезинфицирует.
Виллем что-то прошипел. Жидкость щипала гораздо сильнее, чем средство месье Люголя. Они услышали от двери нежный, женский голос: «Простите, я, кажется не вовремя. Мне нужен герр Менделеев».
Она была все такой же маленькой, хрупкой. Бронзовые волосы прикрывал шелковый, летний капор цвета лесного мха. Женщина зашуршала небольшим кринолином дорожного платья. На высоком воротнике он увидел простой, серебряный крестик.
Она деловито прошла к табурету. Виллем вскочил: «Мадам, я прошу прощения...»
- Я была у вас в комнатах, племянник, - она улыбнулась, протянув руку: «Хозяйка сказала, что вы пошли заниматься в химическую лабораторию. Я ваша тетя, миссис Марта Бенджамин-Вулф, из Лондона. Дядя Питер передает вам привет».
Виллем поклонился, покраснев. Марта, забрав у него тряпку, принюхалась: «Что это?»
Менделеев увидел морщинку на высоком, белом лбу и складки вокруг красивого рта. Глаза у нее не изменились, большие, прозрачной зелени, в темных ресницах
- Одиннадцать лет миновало, - он вспомнил пыльные улицы Симферополя, скрип телег с ранеными, стук подков по брусчатке, - Господи, я не верю. Бенджамин-Вулф..., Она, должно быть, замуж вышла. Она говорила, что встретила кого-то, кто ей по душе пришелся...
Обручального кольца на тонких пальцах не было. Ученый вздохнул: «Она сюда не к тебе приехала, дорогой Дмитрий, а к своему племяннику».
- Так что это, месье Дмитрий? - Марта стояла, с тряпкой руке.
Поделиться книгой: