Поэтические поиски и произведения последних лет

Я приезжаю, берусь за поручень. Отходит поезд. Дорога санная. С моим родителем — Никитой Флорычем — целуюсь кратко в усы овсяные. Сын крепостного, а выбрит начисто, лицо из меди татарской выковки, диплом отличия на стенке значится за экспонаты в Москве на выставке. Родная хата — на полке вербонька, портрет Некрасова, собранье Надсона, но здесь читают работы Бербанка и календарь за год Двенадцатый. Вот мой родитель — в теплице на́ зиму таблицы разных семян натыканы. Он — аналитик арбузных разумов, дынных инстинктов, сознаний тыквенных. Он им внушает: налиться сахаром, полней созреть еще, набраться запаху. При виде Флорыча подсолнух аховый лицо ворочает с востока к западу. Меня с Павлушей не прочил в гении, растил — не мамоньке для потехоньки, он в нас выращивал любовь к растению, понятье в почве и тягу к технике. Сказал он как-то: — В плоде и в ягоде — запомни — косточка важнее мякоти. — Сказал он как-то: — Два века ка́бы мне, и дыня тоже росла б на яблоне. Сказал он как-то: — И тыква мысляща, да человеки гораздо ра́звитей! — За все, что понял я, вобрал и выслушал, — многая лета, папаша, здравствуйте!

Морковь

Морковь — в земле увязший палец, и, верно, кажется кротам — те руки, чем в земле копались, попались и остались там. Мизинцы овощниц багровых разбухли от дождей и вод, рук, отмороженных до крови, под почвой полон огород. Пора полоть морковь, подруги! Махровый занялся рассвет, цепляются за землю руки, когда их руки тащат в свет.

Овес

Овсянку мы едим в молочной. Минута — и тарелка вся. И вот рождается заочно стихотворенье в честь овса! Овес! Склони свои подвески, и я хвалу тебе воздам. Виктория, отборный шведский, — ты нужен нам и лошадям! Ты любишь мягкость почв пуховых, уход, и дождик, и навоз… Вот вы стихов хотите новых, а знаете, почем овес?

Тыква

У нас в теплице есть обнова: тыква созрела! Шум какой! Как в клинике врача зубного чудак с раздутою щекой! Ой, как раздуло! Вспухла кожа, и тыквин облик стал таков: всю своротило набок рожу, вбинтованную в шесть платков. И тыква в кресле. Тыкве круто придется от ножа и рук, от нас — студентов института сельскохозяйственных наук.

Колумбов плод

Лукошко я трясу, как бубен, и гул объемлет огород. Картошка! Здравствуй, серый клубень, Колумбом выявленный плод! Ты лезешь внутрь земной утробы, индейскому навстречу дню, — как будто хочешь из Европы взглянуть на древнюю родню. Под нож попался ты поэту, Колумбов плод, растенье-крот! И песнь торжественную эту тебе Сметанников поет.

Дипломная

Я понял: студенчество — это станица в больших огородах. Станица в столице. Казачество умных и сочных наук с плетнем из колонн и дорогой на юг. Тут циркуля шаг осторожный, цаплиный, посадка в седло молодой дисциплины, в чернильный колодец — журавль пера, и скоро в совхозы нам ехать пора. Мы кончим — и колос подымется втрое, мы кончим — и пчелы в невиданном рое, капуста как облако, дыня как дом, — когда мы окончим и в дело пойдем!

Энтомология любви

По своей к насекомым таинственной страсти — рассмотрела, узнала, и вот тебе здрасти! Ты словила меня на прожилках ботвы, я сдыхаю, как жук, на булавке любви. Не ползти мне по травам к тычинковым тварям, я ворочаюсь, Варюшка, Варя, Варвара! Не заглядывать в рыльце родного цветка, хоботочком не рыться, не ведать медка! Вы, ребята, мечтаете: вот полюбить бы! Вот я рыцарь, заколотый на поле битвы, я, убитый бессонной мечтой про нее, нежным варваром, в сердце воткнувшим копье. Всем видна твоя в сердце булавка, Варвара, и сижу я, и жду на скамейке бульвара. В шесть часов ты покажешься из-за стола, и застряла во мне часовая стрела. Называешь: «жучок», издеваешься: «рыжий», и смеешься, меня подвигая поближе, так что даже профессор в зеленых очках говорит тебе: — Варя, не мучьте жучка! Мучь! Не слушай профессора! Мучь и домучай! И коли меня глубже булавкой колючей, если ж вырву из сердца занозу любви — легкой сеткой ресниц, о Варвара, лови!

На Волге

Рыба отдана солнцу в засолку. Подкатаем порты́ — и на Волгу! И река же у нас, и жара ж — свой Египет у кранов и барж. Волга — Нил, Жигули — пирамиды! На пшеницу отменные виды! Что ни парень — то копт и феллах, почерневшие в летних делах. Берег волжского Нила. На оном я районным хожу фараоном, и одна из приволжских Изид мне сушеною рыбой грозит. Аллигаторов тут не богато, — с нивелиром тут есть ирригатор, что ж касается нашего Ра — есть заря, и гора, и жара! Эй, ребята, снимайте портянки! Рыть каналы для ржи-египтянки! Время — климат и Волге менять! Это надо суметь и понять!

Практическая степь

Я — поэт и ботаник, хожу по степи, приминая колючки, цветы и шипы, я не степью хожу, я хожу по аптеке, разбираясь в зеленой фармакотеке. Беспредельная степь, бесконечная степь, ты — природой написанный длинный рецепт! За полоской слабительных резко запахли удивительно сильные мятные капли. Масса детской присыпки качается тут, и добротные рвотные дико растут, дозирована точно, вспухая и спея, летним солнцем отвешенная фармакопея. И мне видится: тонкие корешки превращаются в сладкие порошки, и качаются склянки с ромашкой на пробке, и пилюли слагаются с веток в коробки. Вы горячкой больны — вам накапали степь, вы в жару — нате степь на горчичном листе! Шприц шипа тут растет с одуванчиком зонда. Пациент — я вхожу в кабинет горизонта! Солнце начало сразу, склонясь у плеча, операцию глаз инструментом луча.

Достопримечательности

Я был в Москве. Она — добротный город. Маленько Волга дует ей за ворот. Легонько пахнет нефтью и тайгой, Донбасс чуть-чуть задел ее рукой. Московия, ты цареград плодовый, пунцовых башен грозные моркови, под куполами зрелыми лежишь зеленолистою ботвою крыш. Малина, тыква, ананас и дыня с бутылкою анисовки в средине — Василия Блаженного собор, на поставце стоящий с давних пор. Я б засадил Москву рядами елей, рядами кедров по длине панелей, кристаллы зданий я бы окаймлял ветвями пихт до самого Кремля. Мичурин-Время скрещивает избы со стройною архитектурой призмы, гибрид ампира с блеском Корбюзье, прожектор при естественной грозе! Москва — несметно редкостная друза столиц, колхозов, сел и дач Союза, в ней всех провинций руки сплетены, она — большая выставка страны. Москва одна — при зное и морозе, в стихах и в прозе, в хвое и в мимозе. Поэт, ботаник и провинциал, я понял вдруг Москву и просиял: Москва — Москвища, а моя сторонка, мой городок — приветная Москвенка! И то село, откуда я и вы, лежит родимым пятнышком Москвы! Всех породнила, всех переженила — грузина, чуваша и волжанина, всех подружила общностью одной, как сто плодов от косточки родной. Вот я брожу, еще никем не признан в многознаменном граде коммунизма, и тыща верст от Волги — ни при чем! Я и себя считаю москвичом! И этих звезд полночные рубины у нас есть тоже — в ягоде рябины, и этих стен кумачных кирпичи есть и в избе родительской — в печи! Пусть стерегут мою Москву большую дозоры одесную и ошую, и семена отборные Москвы по всей земле пускай дают ростки!

Дума об ананасе

О, плод головастый из племени инков, что странно возник у Загорского рынка, с воинственно-диким зеленым пучком! Растение-идол. А впрочем — почем? Я взял за вихор этот плод Монтецуму и понял его мексиканскую думу: что он бы безропотно рос и не чах ацтеком на наших советских бахчах. Он жил бы не вчуже и зрел бы не втуне с антоновкой, русской простой хохотуньей. На пляж отдыхающих тыквенных пуз привел новичка бы херсонец арбуз. Разрежь его, Варя, он пахнет на славу, запьем его влагой совхоза Абрау, два запаха эти докажут как раз, что Мексике очень подходит Кавказ. О, скрещивать разных — в моих это вкусах. Чудесные дети — от черных и русых! Возьми за вихор меня — скажут про нас: ты яблоко-девушка, он — ананас! А я не индеец, я только похожий. Но пусть приживется и плод краснокожий, пусть песню затянет наш девичий хор про твой, ананасе, зеленый вихор!

Ода русской земле

Стихи о России — стихи не простые: Христа и березку вы мне б не простили, прочти я псалом про цветы и скиты — сказали б: — Сметанников! Это не ты. В проспект Интуриста зачислены: тройка, икона, трактир, каравай и попойка, молодка, мужик, сарафан, самовар, и «эх» и «чаво», и подобный товар. Я это отбросил. За время Советов показано ясно — Россия не это! Россия — смекалка, ухватка, размах, и недруги помнят о наших Косьмах! У русских не знали немецкого счета, расплата за всех — это стоит почета! Не брали за выпивку с гостя в дому, а все без остатка в тарелку ему. Японская вежливость нам не по нраву, с поклонцем, с присестом не каплем отраву, чинили расправу — не маслили глаз, и слов двоезначных нет в речи у нас. Душа у народа, как небо и солнце, раскрытая путнику дверь хлебосольства, рубашка — с товарищем — напополам, и есть чем похвастаться нам — москалям! Есть качества русские — знаете сами — недавно сказались они на Хасане, и эти вот качества русской души в приход коммунизму — возьми и впиши! Есть качества русские — мастеровые! Наш Яблочков выдумал лампу впервые, и радиозвук родился на Руси, и это в приход коммунизму внеси. Ста дружным народам — Россия старша́я, кнутом не грозя и тюрьмой не стращая, а делится хлебом, любовью, душой — с дехканом, с казахом, с кавказским мушой. Так ярче румянцу и больше красы ей! Французы и негры, гордитесь Россией, что завтра за якорь, и полюс за ось, и счастье за хвост нам поймать довелось! На русской земле есть красавица Варя, второй не найдете, всю землю обшаря, вторая — другая, не этих примет, красивей — возможно, любимее — нет! Так высься и ширься, все рати осиля, всесветная мать коммунизма — Россия, багряные стяги над миром вия, и да расточатся врази твоя!

Что надо поэту

Что надо поэту? Для полной удачи — ни злата в сберкассе, ни каменной дачи, ни дяди с наследством, ни сада в Крыму, ни чина, ни сана не надо ему. Я начал писать на плодах и колосьях, на шкурке крота, на чешуйках лосося, я строки веслом расплескал на пруде, я вилами даже писал по воде! Чудесно — писать на березовом лыке, пером журавля и чернилом черники, кто сызмальства песню любить научен — умеет ничем сочинять на ничём! Поэты — мы рифмы кладем в изголовье, проснемся — и голубя ловим на слове! За словом подледным на прорубь идем, погоню за соболем-словом ведем! Мы — практики — в курсе высоких материй, и все, что мне надо, — любить до потери сознанья, ума, аппетита и сна, чтоб вывеской всюду сверкало: она! Любовь — это двигатель нашего дела! Любить — облеченное в облако тело, таинственной жилки подкожную нить, песок под ногами любимой любить. Мосты перекидывать, строить столицы, врагу отвечать пулеметной сторицей, и, путь пробивая во льдах кораблю к Сухуми от Арктики, кинуть: — Люблю планету мою, — как любимой подножье, — природу, погоду, творение божье, явление лета, весны и зимы и сено, где ляжем в объятия мы! Что надо поэту? До клеток распада — любить, и ты будешь поэтом что надо, и та, что любима, поймет, стало быть, что надо такого поэта любить!

Варвара Хохлова

ШКОЛЬНЫЙ ДНЕВНИК

В поэзию

Все, что увидено мной, взвешиваю и отрезываю и все тащу домой, к себе домой — в поэзию. Как с рынка хозяйка — кринку, как рыба — растить икринку, как птица — червя в дупло, как хворост — печам в тепло, как белка — запас в лесу, как бабка — траву полезную, — все я домой несу, к себе домой — в поэзию. Наснила, навоображала милого — всех милей, дочку ему рожала, придумала сказок ей. На полюс летала я, на фронт воевать ездила, и все это — будто въявь, правда, а не поэзия. Как дарят подруге платье, как нищенке просто хлеб, как с елки подарок — нате! Как руку тому, кто слеп! Было бы дать кому, только бы не побрезговали! До ниточки все сниму с самой себя, с поэзии!

Зависть

Я завидую вам — трем над тайгой пролетевшим летчицам. Как апрельский цветной гром, с парашютом слететь хочется! Я завидую всем вам, дорогие подруги хасановцев, что в бою не моим рукам перевязывать раны достанется. Я завидую, что не я каталонская пулеметчица. Переводчицей хоть меня отослали бы — так хочется! Мне снится, что я лечу бомбить высоту намеченную, мне снится, что я лечу раненых и вылечиваю! Луне приказала: стой! Открыла комету взвитую! А утром — себе самой, снившейся мне, завидую!

Школьное

Глаза мои узкие-узкие, слова мои — русские-русские, и за что я рукой ни берусь, ко всему прикасается Русь. Хуже всяческой прочей нагрузки иностранных языков азы, ведь когда я учусь по-французски, это русский французский язык! Вот — протерла за партою локоть! Родилась я на волжской земле, и мне очень трудно не окать во французском глаголе «парле́»!

После школы

Этот вечер кончится, и я уже не школьница. Все учебники отставила, детский стол в чулан поставила, сжечь подумала дневник, подумала — оставила. Стала взрослой де́вицей, как же это делается? Платье школьное отставила, покороче сшить заставила, срезать косы захотела, подумала — оставила. Получила два письма, романтические весьма Первое — отставила, счастья не доставило, думала порвать второе, подумала — оставила.

В воскресенье

С ничегонеделанья, с никуданебеганья портится цвет лица, делаешься бледная. Села рукодельничать с никогоневиденья, посмотреть — типичная девушка на выданье. Недорукодельничала: вполовину вышивка, недокончен крестик, недошита вишенка. У меня до по́лудня в комнате не убрано с ни о ком недуманья, с ни в кого невлю́бленья.

Без адреса

Эти стихи — не знаю, кому написаны. Не пойму — они и не этому, и не тому, и, может быть, никому. Эти стихи не знаю о ком, он еще не знаком, может, стихи пишет тайком, не думая ни о ком. Может, любимый, придуманный мой, только пришел домой, ищет меня и бредит мной, тоже придуманной. И эти стихи — только ему! Му́ку любую приму, только б попасться на очи ему — придуманному моему.

Ему же

Не верь никаким сплетницам и не впадай в грусть. Высматривай, и мы встретимся, ищи меня — я найдусь. Рассматривай всех встречающихся, заглядывай в каждый глаз, жемчужину как редчайшую ищи, чтобы я нашлась. Уверенным будь заранее, что я на твоем пути. Молю, не теряй желания искать меня — и найти! Ищи, как поэт созвучие, как трель в перекличке птиц! Счастливая я и везучая, ищи — я должна найтись. Обдумывай все знакомства, глаза внимательно щурь, надейся — и мы найдемся! Я ж тоже тебя ищу.

Приметы

Какая я? Не такая, чтоб встретить и удивиться. Вовсе не царь-девица — дочь приволжского края. Раскосая или глазастая, приземиста или тонка я? Вообрази, представь себе, придумай меня — какая? Болтушка или умница? Классична или курноса? Встретишь меня на улице, — спорю — не обернешься! Не смо́трите? Ну и шпарьте по вашим делам, прохожий! Город — и то на карте кружочек, на все похожий. А надо пройтись по улицам, окна понять по глянцам, прижаться к нему, придуматься, приблизиться, пришагаться. Вот обернешься, — спорю: я, возле тебя шагая, начну хорошеть, и вскоре выяснится — какая!

Письмо

Твои стихи по сердцу мне, «Твою поэму» выучила, твою любимую во сне вылечила и мальчика ее к весне вынянчила. Ох, как жестокая судьба тебя, товарищ, вымучила, а мне казалось, — я б тебя выручила, вылечила бы, любя, и новой жизни выучила. Так от душевной полноты я эти рифмы вышила, в страницах я тебе цветы высушила… Простите, что пишу на «ты», так вышло.

Вдогонку

Слышала — он уехал в дом отдыха, на юг. Это сказало эхо железнодорожных вьюг. С птичьими в небе стаями слала ему: «Спеши!» Скорей начинайся, таянье оледенелой души! От Волги до сада южного буду следить за ним: как он встает, как ужинает, видит какие сны. А только дожди нагрянут, по зарослям заплескав, пришлет он зеленограмму магнолиевого листка. Пиши, — я в тиши рассветной склонюсь к твоему плечу, на адрес поэмы этой пиши, — я получу!

Перед вузом

Я буду учительницей, или нет — укротительницей! Или лучше по снайпингу стать победительницей? Я сумела бы выделиться пионероводительнцей. Или стать многодетной женой — прародительницей? Поступить на химический или на исторический? Делать вычитки, выписки в диком количестве? Или сделать из трудностей вывод логический и затворницей — жизнь провести по-девически? Стать радисткою в Арктике? Или рыскать по Африке? Или мужу редиску готовить на завтраки? Стать портнихой? Ткачихой? Зубною врачихою? Или так и остаться проворной пловчихою? Стать Вербицкой? Жорж Занд? Усиевич Еленою? Верой Инбер — сердца приводи в умиление? Или, мир удивляя шедеврами жареными, совершить поварихой подъем в кулинарии? Нет! Желанней всего (я решила заранее) — стать министром по Личным делам и Желаниям! С Управлением радостью, с Бюро самочувствий, с Консультацией горя и Сектором грусти! Там я всех принимала бы, отвечала б на жалобы, посылала б грустящих на волжские палубы! Отменила б унынье, хандру и старе́нье, научила б людей исправлять настроенье! Все бы встречи устроила, всех по-майски б настроила и беседок сиреневых людям настроила б. Министерство такое недорого б стоило, а меня бы такое занятье устроило!

«Поэтесса»

Поэтессой назвали, обрадовали! Я обрадовалась? — Навряд ли… Не к моей это прозвище выгоде. По-э-те-с-са? Как это выглядит? В черном платье, строгая, важная… (А я просто пловчиха отважная!) Строки скорбные губками цедятся… (А я просто друзьям собеседница!) Чуть не с арфой, такая нервная… (А я в тире снайперка первая!) Я, ребята, на вас в обиде, — «поэтессой» меня не зовите! Ну пришла же такая идеишка: я — поэт, несмотря что девушка!

Желанье

Наутро после ночи чернейшей черноты, что исказила в клочья у спящих все черты, наутро после злобы: — Еще ругнуть кого бы? — жизнь просит доброты. Простой доброты: помочь пройти с фонарем сквозь ночь, не выругаться, не пнуть, но тем, кому хочется пить, воды от души черпнуть, тому, кому хочется жить, «доброе утро» шепнуть. Поднять, кто споткнулся, того, подать, кто чего обронил, не требовать ни для кого железного яда чернил. Выслушать — просит о чем, заметить чужую слезу, пешему, с костылем, крикнуть: — Дай подвезу! Общая ведь судьба, разве это нельзя — видеть вокруг себя дружеские глаза? Но злость стоит и корчит гримасы злобных рож, и злобствует, и точит из Золингена нож. Так что ж? Прикажешь доброй стоять, пока беда не врежет нож под ребра? И струсить перед злобой? Не струшу! Никогда!

Не жди меня

Не жди меня, я говорю, ни через две недели, ни к январю, ни к февралю, ни в марте, ни в апреле. Пока гуляет по стране кровавый дым пожарищ, пока страна моя в огне, не жди меня, товарищ. Не жди, пока еще не сбит зенитной канонадой последний в небе «мессершмитт» не жди меня, не надо. И если распахнется дверь и я приду до срока, что это я, ты не поверь, ты отвернись жестоко. Но я пишу — не жди меня, прости, я не приеду, пока все радио, звеня, не возвестят победу! Глаза не надо утруждать тоскою ожиданья, ты привыкай меня не ждать — тем радостней свиданье. А если я приду, скрепя свою победу кровью, — ты вскрикни: — Я не ждал тебя! — и обними с любовью.

Андрей Приходько

СВЕТ ВО ТЬМЕ

Воспоминанье

Был в детстве ранний свет. Как рано он утрачен —              сияющий, цветной! «Сияющий»? «Цветной»? — в младенчестве незрячем              смысл этих слов покрылся пеленой. Как эту темноту значением заполнить?              Свет в раннем детстве был… Мучительно — забыть, мучительно — запомнить.              Я не запомнил. Нет! Я не забыл!

Слепой товарищ

Приемник радио — товарищ аккуратный, чтец, гость и поводырь, и собеседник мой, ты даришь по утрам кремлевские куранты и по вселенной странствуешь со мной. С тобой не страшно мне жить в невидимке-мире, — мир звучен, слышен мне, объемен и широк! С тобой не трудно мне сумерничать в квартире, пускай один, зато — уже не одинок. Неловкой жалостью не можешь ты обидеть! Мой всеволновый друг, в тебе звучанье дня, все, чтобы слышать, есть, и ничего, чтоб видеть, незрячею судьбой похожий на меня.

Сказка

Вчера о шапке-невидимке ты прочитала сказку мне, о мальчике и поединке с драконом в сказочной стране. Стрела впилась дракону в тело, и шапка мальчика спасла… Но ты зачем ее надела вот здесь, у нашего стола? Тебя не видеть — больно, трудно И я шепчу тебе: — Сними, хоть на минуту, на секунду, на миг ее приподними и покажи полоску света! — Но ты печально молвишь: — Друг! Я не могу: она надета лишь для тебя — на все вокруг…

Из Брэма

Мне хорошо, я тосковать не смею, когда звучит твой голос молодой… Прочти из Брэма о слепом протее, играющем в пещерке под водой. Как весел он в жилище игл и слизней. Потом прочти о земляном кроте. Мне нужно знать, что есть слепые жизни, не жаждущие света в слепоте. Я разве плачу? Видишь — я спокоен. От этих слов расплакаться нельзя. Я б рад услышать что-нибудь такое, чтоб хоть слезой почувствовать глаза.

Тишина

Они боятся темноты. Не помню. Мы этих зримых страхов лишены. Но есть боязнь, доступная слепому, — страх полной, неподвижной тишины. Нет ничего. Нет пенья. Нет звучанья. Нет расстоянья от меня до слов. Но, заблудившись в темноте молчанья, цепляюсь я за тиканье часов. Соломинка в неощутимом море, ниточка звука, я тебя держу по еле слышной звуковой опоре секунда за секундой дохожу до капель в кухне, до шипенья жира, лая в саду и всплеска над листвой, до стука в дверь, до чудных шумов мира, до тишины — где только голос твой.

Пространство

Все вещи в комнате со мною дружат. Ложбинки, выступы, шероховатый стол мне дружно шепчут: «Не споткнись, Андрюша! Ступай спокойно. Повернись. Постой. Я — дверь направо. Я — комод налево. Ни шагу, я — картина на стене…» У пальцев реет, легкая, на нервах, душа вещей, привыкшая ко мне. Меня однажды повели на вечер. Оставили. В буфет пошла жена. Вдруг захотелось мне забыть увечье. Пошел и понял пальцами — стена. Я шел вперед, но странно, что не прямо. Скользящий пол плыл на моем пути. У пальцев справа не кончался мрамор, шел и не мог к чему-нибудь прийти. И вот остановился, утомленный, жалея неудачника-себя. — Андрюшенька! Ты шел вокруг колонны. Ты здесь, где я оставила тебя. Возможно, был тот мрамор драгоценным, — мне не хотелось оставаться тут, хотелось мне вернуться к честным стенам, что головы не кружат и не лгут.

Земля

О, ветка-спутница, о, палка-поводырка, всю жизнь стучащая о шар земной! Ты шаг к врагу в начале поединка, посредница между землей и мной. Земных дорог ты выучила шорох и стала чуткой, слышащей, живой — не для опоры, нет, для разговора с травинкой, с камнем, с лужей дождевой. Мне от земли приносит прямо в руки депеши ям, булыжника и трав без опозданья, в тихом, срочном стуке мой верный деревянный телеграф.

Капля

Как горячо прикосновенье солнца! Сижу в саду, за теплотой следя. И вдруг ладони холодком коснется жилица неба — капелька дождя. И я боюсь ее случайно сбросить — пускай живет, теплея, на руке! Она дрожит, она пощады просит, и жизнь ее висит на волоске. Так нежно коже доверяет влага, похожая на чистую росу. Раз дождь слепой принес такое благо, неужто людям я не принесу?

Желание

У аппаратов чутких и ушастых, где каждый куст насторожен и тих, поставят нас — внимательных слепых — точнейшим слухом охранять участок. Пусть боль моя войдет в солдатский ряд! Сличая звук с гудением в приборах, я раньше всех услышу грозный шорох и прежде зрячих донесу: летят! Я распознал опасность в звуке этом, подам сигнал — сирена запоет, на встречный гул взлетает самолет, и гасят то, что называют светом. Слепой солдат готов на подвиг свой. Впишите в книжку — «к обороне годен». И есть мечта — на сердце тронуть орден, металл звезды с эмалью боевой.

Прозренье

Твои стихи я прочитал в газете. Да! Я прочел! Глазами — каждый стих! Не для меня — для множества слепых надеждой просияли строки эти. А я не слеп. Уж год прошел, как врач свет и цвета вложил в мои глазницы. Я вижу все! Но изредка мне снится, что вижу сон, что ночь, что я незряч. Лишь иногда привычка воздух трогать мою ладонь вытягивает вдруг и навсегда — желанье взять за локоть тебя, жена, мой озаренный друг. Как вижу я! Как утоляю голод всем блеском разноцветной кутерьмы! Так в первый раз выходит узник в город из сумрака пожизненной тюрьмы! Зачем стихи? Я чувствую — не выйдет! Затмило песню зрением во мне. Нет! Не писать! Нет, только видеть, видеть тебя, и жизнь, и солнце в глубине. И счастлив я, что не руками шарю, а вижу, вижу, как другим нельзя, — твои, как карту карих полушарий, два новых мира — милые глаза!

Богдан Гринберг

ЭКСТРАКТЫ

«Аки обре…»

При чтении летописи врезалось беспощадное: «Погибоша, аки обре». Обры!.. Почему и когда погибоша эти обры? Может быть, обры были прекрасные люди — пастухи, хлебопашцы, охотники?.. Именно обры, может, чурались набегов, поджогов, сдирания скальпов и воинственных плясок на мертвецах? Может, именно они потому погибоша? Или, может быть, где-нибудь ходит единственный сохранившийся обр? Какая чудесная мысль: найти и оживить погибшее племя! Дать ему письменность и язык, вышивки, резьбы и сразу современные нравы и взгляды! О! Я приехал в Обрскую область! Здравствуйте, обры! Как прекрасно, что вы существуете, из пепла возникшее племя! Теперь уже никто не «погибоша, аки обре», ибо сами обры не погибоша!

Русь

Ни в одном из еврейских погромов ты не замешана, Русь. Ни пушинки из местечковых подушек, ни кровинки на твоей домотканной совести нет. Сошла с молодого лица черной сотни черная оспа. Ты есть и была снеговая сестра милосердья раненых и пропавших без вести народов.

Оттепель

Опять, опять задышало прощальными морозами и первыми мимозами, и не можем мы не ступать каблуками в павлинью грязь, и не можем мы не влипать в паутину лиловых глаз, и не можем мы быть вельможами, потому что весенний пар одинок без весенних пар, потому что Арбат мне брат, и у стен есть тень, и надо прижаться нам в подворотнях к своим теням, за которыми мы, как тени, ходим в день весенний.

Увлечение

Девочка из сверхуральских редкостей в десятом классе учит тригонометрию. Счастливая тригонометрия ее рукою ежедневно трогается. Напрасно я прошу: — Читай меня, решай, немедленно возьми себе в учебники! Я буду очень верная тригонометрия.

Увеличение увлечения

Передо мной ребро вопроса: выбрать меньшее из зол — мысль о тебе или зубную боль. Зубную боль окаплешь мятной ваткой, нерв утихает отдыхать. Зубную боль заговоришь ночною сказкой, а мысль о тебе даже за чтением Дюма и то царапается, копается в себе. О, никакой гудящей болью не успокоишь мысли о тебе, а мысль о тебе рукой снимает самую чудовищную боль! Как несовершенна медицина — не могут человеку устроить порядочную боль, чтоб высверлить из жизни мысль о тебе.

Еще больше

О, телефонные монтеры! Невыносимо! Снимите аппарат за неуплату в срок, сорвите все щебечущие провода, и пусть не будет этого убийцы встреч. Все дни мои нанизаны на проволочку золотого голоса. Жизнь начинается у трубки тут, кончается у трубки там. Тащу ее к себе зеленою косичкою шнура, никак не вытащу все остальное к голосу. Так оно и будет. Явлюсь в милицию с охапкой проводов отрезанных, где в каждом миллиметре проволочки есть мое: — Иди ко мне! Вяжите.

Другая любовь

Если были у меня увлечения среди бреда болезни «никогонелюбить» — было одно исключение, исцелительными письмами лечение сумасшедшей и любящей девушки, письмами, которых никогда не забыть, лечение. Из Ленинграда в казенных конвертах со сноской на мост Грибоедова они приезжают ко мне… Я ее не «люблю», она слишком высокая, кареокая, большая лицом и глазами, а хочет казаться мне по плечо. И еще, она подгибает колени и голову набок, и живет в Ленинграде, чтоб не мучиться близко около злого меня. Письма на бумаге для денег (она служит в Гознаке, где печатают деньги). Я ни разу ей не дарил ничего, ни духов, ни чулок, не был с нею в кино и в театре, яблок не приносил из буфета в торжественный зал. Два чудовищных года любит меня, а могла бы любить Владислава (это жених, инженер, двадцать восемь лет, на пять сантиметров выше меня). Когда она пишет, мне кажется, я душою похож на ее слова. А любить — нет и нет наотрез. Она слишком высокая, и мне неудобно с нею стоять в антракте. Я не тот человек, я ломаю две жизни, две любви, две семьи из-за восьми сантиметров разницы в росте. Но письма! В целительных письмах я нахожу целебный экстракт, я пользуюсь ею, пользуюсь больше, чем можно. Она, вероятно, умрет, как девушка-донор во время переливания крови больному в письмах из Ленинграда в Козловск.

Когда…

Когда я делюсь желаньем с товарищем, а он отдаряет меня исполненьем желанья; когда «воскресенье» похоже на «понедельник» и работают шесть воскресений в неделю подряд; когда все уступают друг другу дорогу и поэтому нет толкотни; когда не остается в городе ни одной желающей стать домашней работницей; когда никто не говорит «никогда»; когда исчезает взгляд на вещи как взгляд покупателей; когда крикнуть «люблю тебя» можно при многих прохожих, не опасаясь усмешек; когда «человеку грустно» звучит, как «человек заболел», и имеется скорая помощь для несчастливых; и когда еще и еще другое, о чем я еще напишу, — это мой взгляд на вещи. С глаз долой, базарные жадные вещи, не на вас мой взгляд.

«До сих пор»

Мы обязательно будем старинными. Даже и я, новый, как металлическая деталь в целлофане, буду древним, как кладбищенский римлянин. Жил я в годы грубых машин, первобытного радио, примитивно-сложных моторов, на заре примененья атомных сил. Будущее не похоже на настоящее будущее, как гороскоп на биографию. Прошлое — крошечное, как дверная щель. Мы — урок, отмеченный крестиком школьника: дсп (до сих пор). И это так далеко — в глубине веков! Обнимитесь и поцелуйтесь, и усните — щекой на плече. Так придумала молодая глубокая древность и дсп — до сих пор, до сорок пятого века, не изменила человеческая мысль.

Забытое слово

Война во Франции приносит много новых рифм. Особенно на слово «умер». Когда уже и рот от смерти сиз — лежит у провода связист, а буквы все выстукивает зуммер. Как только немцы применили миномет, поэты кинулись записывать в блокноты неполный ассонанс на слово «мертв». Везет на рифмы смерти — их сбрасывают вниз десантами в Бизерте. Безрезультатно я сижу ночами над новой рифмой к слову «жизнь». На оккупированной территории из словарей исчезло это слово, замаранное черным: жизнь.

Начало войны

Когда птицы летели, этого не было. Птицы только садились на шпили, птицы пили фонтанную воду, клевали кленовые пропеллеры. Побудут на карнизах, дождь переждут, исполнят чириканье на бульваре — и дальше, расшаркиваясь серым крылом, летят, не сделав больно городу. А эти пролетели — не стало города. Флюгерные вышки упали в фонтаны. Рукотворною молнией расщеплены клены, залетные птицы прибиты к карнизам, а карнизы обрызгали штукатуркой асфальт. Кстати, нет бульвара — есть четыре воронки с обгорелыми скамьями по краям. Идет черный угольный дождь. Тяжелыми нефтяными каплями. Это траур неба по городу. Дождь, почерневший от взрывов, из черного крепа скорбящих туч. Черное течет по фаянсовой ванне, повисшей на обрушенной стене. А ниже висит березовая спальня, и к зеркалу прислонился телеграфный столб. Зачем, зачем разбитому зеркалу висеть на водостоке вниз головой? Зачем платяному шкафу прикрываться вывеской «Кафе»? К чему это — рваться надвое комнате, где жили влюбленные двое? Не понимаю, не понимают даже птицы, крича, улетающие оттуда, куда прилетают тяжело дышащие, беспощадные убийцы, лишь издалека похожие на птиц.

Неизмена

Я пою, о чем никогда не пели поэты. Я пою твою неизмену. Об этом нет романсов, нет романов, нет картин. Измена и ревность, вздувшиеся кровеносные сосуды бешеных глаз: — Изменила! Змея! — Я же хочу воспеть твою неизмену. Ухожу — твои глаза без меня не ищут чужого осторожного взгляда. Руки не боятся обнять хорошего парня — друга по школьной парте. Измена боится тебя и ходит другим переулком. Я пою твою неизмену, которую ты привозишь ко мне и с сочинских пляжей, и со спортивной площадки, и с кружка диамата, и отовсюду, всегда верна себе неизменно!