Подсвечник Чпока

Чпок: Но это ж такое дело сложное… Мне бы подумать, покумекать дня два.

Первый: Нет. Либо едем, либо подписывай.

Чпок опять попытался закинуть ногу на ногу.

Снова подошли Второй и Третий.

Второй: Ну, все, ты достал совсем уже. Я тебя ебну сейчас! Тебе как сидеть сказано?

Чпок (снимая ногу): Ой, извините, забыл, устал просто.

Третий: Ты чего, Чпок, на жалость бьешь?

Второй (листая дальше блокнот): Ну, вы смотрите, это вообще пиздец! Тут Бородач какой-то с Мухой по Крему целится! А тут Серый с топором в голове! А тут чего? Стишки что ли, такие? «Эта тема бесконечна, но жизнь не вечна, пора рубить головы с плеч, на!»

Третий: Ну все, Чпок, доигрался ты!

Чпок съежился, ожидая удара. Второй и Третий снова отошли.

Первый: Будешь писать бумагу?

Чпок молчал, держась руками за голову. С одной стороны было ясно — бумагу подписывать надо. С другой стороны, он с детства терпеть не мог Серых, и с Серыми дружить у них в кругу считалось — западло. Серых в их жизни как бы вовсе не было. Чпок пытался оттянуть момент, надеясь, что все как-то само разрешится, в то же время понимая, что надеяться на это — тупо.

В эту секунду на кухню вошел быстрыми шагами новый человек, с чемоданчиком в руке. Остальные трое вытянулись по струнке, после чего вышли вон из кухни.

Новый сел на стул напротив Чпока и сразу же начал орать.

Новый: Что ты тут устроил! Перешел уже всякие грани! Сколько из-за тебя людей серьезных собрались!

Чпок: Что вы все на меня орете? Я уже ничего не понимаю.

Новый (тут же меняя тон): Ну, ладно, извини за фамильярность. Ты готов к разговору?

Чпок: В нормальном тоне да.

Новый: Вижу вроде, что ты человек вменяемый. Короче, скажу, что мы о тебе гораздо больше знаем, чем ты о нас. К творчеству твоему давно уже приглядываемся. И в последнее время прямо видим, что ты скатываешься за грань. Вот и решили тебя остановить. Понял?

Чпок: Да.

Новый: Ты пойми, мы же вообще могли напустить головобритых, они бы хату пожгли, а тебя бы порезали. Но это же не наши методы, мы вот решили с тобой поговорить, это же хорошо?

Чпок: Ну, вроде хорошо.

Новый: Вот ты посмотри, что происходит вокруг. Уже же все ясно. Дальше будет только хуже, я тебе скажу. А ты как ребенок, все за старое. Хватит уж малыша валять! Заигрались вы, думали, небось, что взрослые про вас забыли! Накосячил ты, Чпок, пора отвечать. Бумагу писать будешь?

Чпок (в лице Нового вдруг почуяв надежду): Ну, писать неохота, может, как-то устно?

Новый: Тогда пиши пока другую бумагу. Я такой-то, такой-то, обязуюсь в своем творчестве не заниматься террористической деятельностью.

Новый вынул из чемодана и дал Чпоку чистый листочек. Тот старательно накалякал продиктованный текст, и, заискивающе улыбаясь, протянул маляву Новому.

— Это хорошо, хорошооо, — протянул Новый и тоже улыбнулся.

Улыбались оба. Чпок даже раззявил рот во всю свою пасть. Помолчали.

— Это хорошо, — повторил Новый, — но паяльник в жопу мы тебе все равно засунем! И вдруг враз перестал улыбаться. Поднялся со стула. За его спиной Чпок увидел другой стул. На котором уже лежал, радостно дымясь, шипя и шкворкая, блестящий новенький паяльник. Новый пошел прочь из кухни.

— Эй! — закричал Чпок, силясь подняться — ноги у него онемели, — Эй, я же подписал!

Но Новый не оборачивался. В комнату ввалилась, глумливо похохатывая, привычная троица. Второй и Третий заломали Чпока, пригнули его к полу и содрали с него штаны. Первый взял паяльник, умело повертел им как пером заточенным, в стиле фильмов про кунгфу, и приблизил наконечник к жопе Чпока.

— Ааа, — заорал Чпок, — ааа…

И проснулся.

Проснулся он весь в поту, долго приходил в себя, соображал, что к чему, где он, наконец, понял, что все нормально, что он у себя на кровати, и что он тот самый прежний Чпок, а никакой не художник, вспомнил, что и Серые в их краях вроде как уже повывелись, немного успокоился, усмехнулся, и решил несколько дней не дымить, передохнуть, а то совсем худо будет.

Он рассказал про свой сон Шейху. Тот лишь улыбнулся и выдал новый пакетик.

— В этом сне нет ничего удивительного, любой может стать Художником. Но вообще у нас в народе есть на этот счет такая байка, — сказал он. — Один Правила захотел иметь у себя картину. Заказал холсты, краски, объявил о своем желании. К нему пришли все придворные художники, кто мог, протиснулся к трону, держа в руках холсты, облизывая кисти и растирая краски. А кто не поместился, стоял за дверьми зала, ожидая своей очереди. А один художник, пришедший позже других, неспешно вошел в зал под самый занавес, взял холст, но не встал в ряд с другими, а тут же прошел во двор. Правила послал человека посмотреть за ним, и тот увидел, что художник снял одежды и голый сидел, раскинув ноги, на земле. «Вот настоящий художник! — воскликнул Правила. — Ему можно поручить дело».

Рябой

Однажды сидя в «Пузыре» и отдыхая там вместе с Боксером и Пешим, Чпок повстречал своего одноклассника Рябого. Пригласил его за стол, заказал беленькой. Рябой рассказал, что в поселке все в порядке, отец Чпока, по слухам, успокоился, угомонился, больше не бузит, даже обзавелся какой-то бабой, которая за ним присматривает. Сестра по-прежнему работает на радиоламповом, исправно служит, замуж не вышла. Слизняк стал бродягой и затерялся в буераках, рытвинах и колдобинах нашей Страны. А отец Плесени после того случая с заборами с завода, где, как и отец Чпока, служил инженером, уволился, забрал Плесень и переехал в Столицу. Оказалось, что в доме, где они поселились, прямо под ними проживал актер Шарапов из любимого Чпоком фильма «Место встречи изменить нельзя», сдавший Серым банду «Черная кошка», за что его люто ненавидел Плесень, особенно после случая с заборами. Однажды набухавшийся Плесень гулял по городу и отрывал телефонные трубки в автоматах. Трубки складывал в сумку. Когда гулять надоело, поехал домой. Выйдя из метро, познакомился с приезжим, таким же, как он, гостем столицы. В знак дружбы раскрыл сумку и показал ему свою добычу. Приезжий удивился и расстроился.

— Лимита, епта, — выругался Плесень и, как террорист, метнувший бомбу в царя, хряпнул трубки на асфальт между собой и приезжим, поранив осколками и себя, и его.

Приезжий труханул и пустился наутек. Плесень бросился за ним в погоню, долго бежал, но не нагнал. По пути обратно он выбивал кулаком стекла в окнах квартир первого этажа изогнувшегося длинной змеей многокорпусного и многоэтажного соседского дома. Придя домой, вышел на балкон покурить. Спать не хотелось. Удаль молодецкая не иссякла. Плесень радовался новой жизни в незнакомом Столичном городе. Хотелось повеселиться, побузить, отчебучить что-то еще. Вспомнил про Шарапова. Обнаружил на балконе стоявшие в рядок пятилитровые банки с краской, купленные родаками для ремонта. Оживился. Довольная улыбка исказила рожу Плесени нехорошей гримасой. Взял и запустил одну за другой все банки в окна Шарапову. Банки выбивали стекла, влетали в квартиру, ударялись об стену и заливали краской пол и потолок. Вволю порезвившись, Плесень спокойно улегся спать и забылся богатырским сном человека, неплохо потрудившегося за день. Отец Плесени проснулся от настойчивых звонков в дверь. Это был отряд Серых, вызванный Шараповым. Отец все понял без слов.

— Подождите, — сказал он Серым, — я сам.

Долго тряс за плечо Плесень. Наконец, тот продрал глаза.

— Одевайся, — сказал отец. — Ехать пора.

И вывел его Серым. Уже во дворе Плесень окончательно проснулся.

— Шарапов, сука, — заорал он вверх в тьму разбитых окон, — знай, ты второй раз накосячил, вернусь, на перья тебя поставим!

Тьма не отвечала. Плесень затолкали в кузовок. По второй судимости его отправили на кичу. А что было дальше, никто не знает, в поселок он не возвращался, Рябому на письма не отвечал.

— А Жирдяй как? — поинтересовался Чпок.

— Жирдяй вообще умора!

Оказалось, Жирдяй поднаторел в компах, вышел в люди, стал районным сисадмином важным. Поднакопил бабуль, решил на Новый Годец в заморские страны сгонять, не был же еще в загранке. Вот поехал он в Азию, типа, там и подешевле, удовольствия подоступнее, надо было ему приключений на свою жопу искать. Телки там смазливые, к неповоротливому Жирдяю за копеечные бабули приветливые, здесь-то у него отродясь бабы не было. В общем, тек Жирдяев отдых сладкой кашей, изюмом приправленной, покамест однажды, едучи на рикше, не увидал он прямо перед собой другого рикшу, с притороченным к седлу петухом. Морда у петуха была довольная, а глаза дюже красные. Ехал себе петух спокойно, будто на отдыхе, ровно как и сам Жирдяй. Мимо протарахтел грузовик. В кузове грузовика приметил Жирдяй двух хряков, вальяжно развалившихся, будто едут они не на убой, а в заграничный вояж, да и морды их красные Жирдяю собственный подрыльник напомнили.

— Что это, мол, такое? — поинтересовался Жирдяй у рикши.

— Счастья поели, — пояснил тот. — Мы всегда при перевозке скот счастьем накармливаем.

— В смысле? — удивился Жирдяй.

— Счастье — наша национальная еда. Ты что, хэппи-пиццы не пробовал? — в свою очередь удивился рикша.

И услужливо подвез Жирдяя к рядку непритязательных заведений. Жирдяй недоверчиво вкатился внутрь, распирая важным пузом маленьких косожелтиков. Уселся за стол, позыркал в меню. Заказал самую большую — зе биггест ван — и самую счастливую — зе хеппиест ван — пиццу. «Все равно наебос, — рассудил расчетливый Жирдяй, — вряд ли они туда до хуя счастья положат». Взял в придачу два больших пиваса, на всякий случай, если вообще не вставит. Принесли пиццу. Она была сплошь в два ряда густым слоем усыпана счастьем. «Горечь такая, жрать невозможно», — чертыхнулся Жирдяй, но все же по жадности сожрал всю. «Чтобы я делал, если бы не Хайнекен?» — радовался собственной находчивости Жирдяй. Местный кисло-сладкий Хайнекен и вправду оказался идеально растворявшей горечь запивкой.

Жирдяй рассчитался и выкатился на улицу. Ночные фонари горели необычно ярко, переливаясь словно северное сияние. По телу Жирдяя растеклось приятное тепло. Где-то в недрах его пуза зародилось ощущение внезапной легкости и эйфории, вскоре всецело его захватившее, закружившее в темпе неуклюжего вальса. Жирдяй в самом деле затанцевал, запрыгал, как воздушный шарик, по мостовой, полетел куда-то вдоль набережной. Сколько так прошло времени, он не помнил. Но неожиданно обнаружил, что фонари закончились. Жирдяй оказался на грязной и темной улице. Реки видно не было. Жирдяй понял, что заблудился. Чувство эйфории столь же быстро сменилось ощущением внезапно нахлынувшего ужаса. Жирдяй побежал. Он не знал, куда бежит. Самое страшное случилось, когда Жирдяй пробегал мимо какого-то одинокого кафе, затерянного в недрах мусора. Оттуда доносились звуки музыки. И Жирдяй понял, узнал, что это за музыка. Это было пение Пугачевой. Жирдяй догадался — это верный знак, что за ним следят. Он ускорился. Ему чудилось, что кто-то гонится за ним. Оттого Жирдяй бежал еще быстрее. За ним и в самом деле кто-то гнался. Сзади слышался стук шагов. Жирдяй старался оторваться. Он быстро выбился из сил. Сердце его выскакивало наружу из пасти вольной птицей. Жирдяй задыхался. Пытался набрать в легкие воздуха, но тяжелый и влажный воздух оседал на губах. Жирдяй силился бежать, но тонул в потоках собственного пота. Ему казалось, что он несется вперед быстрым цунами, но на самом деле он еле ковылял, почти стоял на одном месте, шатаясь и держась за сердце.

Домой Жирдяй добрел только на рассвете. Густой туман тяжелым рисом стелился у воды. Жирдяй жил в гостинице на сваях. Он вполз в свой номер. Заперся на все засовы. Закинулся привычным колесом. Потолок вдруг накренился. Жирдяй упал на колени. Пополз к кровати. Сердце рванулось на свободу и выпрыгнуло дикой птицей из груди. Жирдяй из последних сил потянулся его поймать, но не успел. Так его утром и нашел консьерж, умершего на коленях у кровати пятидолларового душного номера с вентилятором и без окна, с рукой, сжавшей в судороге желтую простыню, скомканную на бамбуковой кровати.

Живописуя детали Жирдяевой кончины, Рябой рассказывал и нажирался. Опрокинул очередной стопарик и упал под стол.

— Эй, пацаны, — услыхал Чпок знакомый бабий смех, — вы чего в культурном месте вести себя не умеете. Выйдите на улицу, освежитесь, воздухом подышите.

Чпок повернул голову. Это ржал Сухостой. И, вторя ему, ржала его братва. Кровь прилила в бошку Чпоку, застучала в висках. Он тоже был изрядно пьян. «Хули он, сука, — думал Чпок, — вздумал мне при братве замечания делать, кто он такой, Петушина дроченый».

— Ты чо, братан, — медленно и тяжко заговорил Чпок, — где хочу, там и сижу, не нравится, сам выйди.

Глухая тишина пришла и повисла.

— Вот те раз, — вдруг загоготал Сухостой, — цепуру новую напялил и уже, считай, все можно!

— Пойдем поговорим, — прервал его Чпок, — позырим, у кого цепура длиннее.

— Ты чего, брат, — заливался Сухостой, — совсем с дубу упал.

— Пойдем, — жестко отрубил Чпок и потопал к двери.

Сухостой сплюнул, встал и вразвалочку пошкрябал за ним.

— Ха-ха-ха, он его в миг уделает, — хохотала вслед сухостоева братва.

Во дворе Сухостой затих. Молча исподлобья смотрел он на Чпока. Расставил ноги, расстегнул фуфайку и извлек свою цепуру. Стал разматывать. Такой цепуры у Сухостоя Чпок прежде не видывал. В три, а то и четыре раза обмотанная вокруг шеи, доходила она ему почти до колен, свисая тяжелыми, даже в ночной тьме ярко сверкавшими слитками. Чпок достал свою короткую цепуру, отлитую из девяноста Лысых. Сухостой победно улыбнулся. Чпок снял свою цепуру, сложил пополам, раскрутил и вмиг дальним концом залупонил Сухостою по кумполу. «Не зря ж я так долго крутил нунчаки Бочкиного хмыря!» — сам себе оскалился Чпок. Сухостой просел, держась за бошку. Кровища застилала ему глаза.

— Ох, бля», — заголосил он.

Чпок подбежал к Сухостою, схватил его за цепуру, как пуделя за ошейник, и стал колотить бошкой об стену. Себя не помня, вопил:

— Вот тебе, падла, у кого цепура длиннее, вот тебе, вот!

— Хлюпс, — раздался звук треснувшего ореха.

«Ебана в рот!» — только и промелькнуло в голове Сухостоя. Выдохшись, Чпок остановился, поворотил глаза вниз, увидал расплющенную черепуху Сухостоя, и тут же его вытошнило прямо на нее, не от увиденного вовсе, а просто растормошил он содержимое желудка, беленькую с овощным салатом и кабачковой икрой, селедкой под шубой и холодцом, стандартный Чпоков набор, слишком много, резко и быстро двигался, вот и накатило.

Чпок вернулся в «Пузырь» и молча положил на стол заблеванную Сухостоеву цепуру. Вроде гуднула Сухостоева братва, но тут же враз притихла, потупила бошки, приуныла.

— Поехали, — сказал Чпок своим.

Пеший и Боксер взяли Рябого, пошли.

Столярка

— Так, — на улице скомандовал Чпок, — этого, — он показал на спящего Рябого, — выкинем на автовокзале и едем к Коле Маленькому. Понятно?

Все согласно кивнули головами. Быстро время летит, слухами земля полнится, нельзя мгновение терять. Понеслись. Боксер опасливо косился на Рябого.

— Не обосрется? — спросил у Чпока.

Тот пожал плечами.

— Вот, — рассказывал Боксер, — мы на днях с корешами бухали, так один тоже в точиле моей заснул. И обосрался. Вонь стояла, просто пиздец. А я, как назло, на бутылку пивную наехал, колесо проколол. А запаски нету. Стали голосовать, точилы стопить. Наши никто не останавливается, только Чужие на своих шахах тормозят. Но тоже, как подходят близко, нос от вони зажимают, и давай обратно тикать. Так часа два, бля, простояли. Пришлось зареченских корешей на подмогу вызывать. Те приехали, «А это что у вас в точиле за вонючка?» — спрашивают. «Ну, друг наш», — говорим. «Ну, выбросьте вы его нахуй, Вонючку этого», — советуют. Где он живет, все равно никто из нас точно не помнил. Ну, выбросили вроде в его районе. А он враз очухался, вскочил и поломился во дворы, даже, падла, не попрощался.

Вынули Рябого на автовокзале, положили на скамейку. Поехали дальше. Пеший оживился, вспомнил историю из своей юности, когда бухал еще.

— Вот, — говорит, — отмечали мы как-то день рождения одного одноклассника. Бухать я толком никогда не умел, вот и набухался в зюзю. Там у одноклассника мешок семечек стоял, родичи с Украины прислали. Ну, я давай их по полу раскидывать, «Что посеешь, то и пожнешь», — приговариваю. А они на масле были, к полу прилипли, испортили одноклассников паркет. Потом стали мне всюду черти мерещиться. Вот я погнался за чертяками этими, хуйнул ногой по видеомагнитофону, деку ебнул, усилок разломал. Одноклассники сами синие, только ржут. Но тут беленькая закончилась, приспичило им пойти на Огурец пройтись, бухла еще у таксистов взять. А как меня оставлять, не знают. Вдруг я еще чего учужу, родаков разбужу. Кинули мне игрушку детскую, винни-пуха надувного, кричат: «Вот он, Пеший, черт, лови его!» Ну, метнулся я за этим надувным, поскользнулся на семечках и ебнулся, а они сверху на меня навалились, давай веревкой вязать. Связали крепко, чтоб я не вырвался, и сами на Огурец пошли. Лежу я долго, в тубзик хочется, а их все нету. Ну, не выдержал я, нассал прямо там, насрал и наблевал. Тут они вернулись, давай ржать, сами родаков разбудили. Те: «Кто это?», — спрашивают. А именинник протрезвел, родаков пересрал и говорит: «Да хуй его знает кто, сумасшедший какой-то, на Огурце подобрали». А родаки поверили, позвонили куда надо и сдали меня в дурку. Вот тебе и день рождения.

— А в дурке как? — спросил Чпок.

— Да в дурке нормуль было. Сосед у меня был оттяжный, из Бродяжьей касты, так ему каждый день шмаль кореша подгоняли, он ее на веревочке через окно затягивал, со мной делился. Меня колесами лечили, так я их под язык прятал, потом сплевывал, ему отдавал. Он со всего отделения собирал, за день по шестьдесят циклодолов сжирал. Но доктора там изуверы были. Вызвали меня на осмотр, говорят: «Так, курс таблеток закончен, пора на электрошок переходить». Испугался я крепко, что такое электрошок, знал не понаслышке. Со мной девка одна поступала, у нее послеродовая депрессия была. Так у нас с ней один ученый доктор был, он по нам диссертации писал, какую по ней не знаю, а по мне помню, почему у меня волосы такие длинные. Ну вот, мы с ней в коридоре у приемной этого доктора встречались. В тот день, помню, побазарили, обсудили наши диссертации, ей как раз электрошок назначили, на первый сеанс увели. Потом вечером там же встречаемся, а она по новой давай ту же тему обсуждать, все, что с утра было, у нее напрочь из бошки выветрилось. А после второго сеанса я видел, как ее под руки вели, сама не могла своей палаты найти. А после третьего и не встречал ее уже. Так я сразу смекнул, что не к добру этот электрошок, стал улучшение здоровья от колес косить. Говорю, вот, мол, и без шока вашего на поправку я пошел. Так что меня раньше срока из дурки выперли, но все равно с нее толк был, статью поставили, армию косанул.

Переехали речку, подкатили к дому Коли, встали у ворот.