Подсвечник Чпока

— Вот вы живете все по-прежнему, как будто ничего не происходит, все течет по заданному руслу, и так будет всегда, — начал Сухостой, смеясь и скалясь.

— А чего, чего тут такого, — раздался гул голосов.

— А то, что как прежде, больше не будет! — объявил Сухостой.

— А чего, чего происходит-то? — заудивлялись все, заспрашивали.

— А то, что не замечали вы, не прикидывали, что Лысых-то поток поиссяк, заканчиваются они! — ошарашил всех Сухостой.

Все на миг притихли, а потом заголосили, затараторили, грохоча цепурами.

— Да точняк, вот раньше Скупщики докладывали, что десяток в день идет, а теперь говорят, один, два на неделе приплывают, — жаловался один.

— Да я думал, это, может, сезон такой, а в будущем, может, все исправится, — говорил другой.

— Во, выходит, на, почему мне на цепуру нормальную, на, не хватает, на, — догадался третий.

— А что же мы теперь делать будем? — вдруг спросил кто-то.

И снова все замолчали, наступила тягучая кислая тишина. Один молодой Шалый, чесавший репу, так и замер с открытой пастью и застрявшей в копне всхлобученных волос клешней.

— На хозяйство надо переходить, вот что! — нарушил тишину шепелявый голос лысого беззубого старичка с огромной цепурой, обмотанной вокруг его сухонького тела аж до самого пояса.

— Точно, точно, на хозяйство, — обрадовались все, снова заверещали, заголосили. — Пора профиль менять! — кричал один.

— Не вечно ж нам с этими Лысыми цацкаться! — вторил ему второй.

— Будем расширяться! — подытожил Сухостой.

На том и порешили.

Шейх

Став Шалым, Чпок зажил вальяжно. Завел себе точилу иностранную, по городу катался. Заезжал частенько к Скупщику на обед. Скупщик был весь в делах, общался мало. Сад Скупщика заполонили Чужие. Кто из них спал у него в доме, вернее, не в самом доме, а в пристройке, кто в палатке, а кто просто на траве. Вообще Чужие впервые в то лето нагрянули в Райцентр. Ремонтировали дома, строили, копали канавы, подметали улицы. Вот и у Скупщика они рубили засохшие деревья, рыли новый глубокий колодец и возводили сарай для ненужного хлама, которым была завалена мастерская Скупщика, но от которого окончательно избавиться он все же не решался.

Верховодил Чужими высокий худощавый человек с непроницаемым коричневым лицом индейца по имени Шейх. По слухам, у себя на родине Шейх служил муллой в мечети, а вот теперь перебрался в Райцентр в поисках работы. Сам Шейх особо не трудился, часами играл на дудочке, курил кальян, да приучил Чпока рубиться в нарды. Когда Шейх появился на пороге у Скупщика, тот дал ему проверочное задание — велел на один целковый накормить всех Чужих. Тогда Шейх купил муки, испек блинов и накормил своих соплеменников. Скупщик остался доволен сметливостью Шейха и пустил их всех к себе на постой.

Кто-то из Чужих рассказал Чпоку, что Шейх побывал в далекой афганской стране. Он, дескать, отправился туда, желая улучшить свое образование. Учился он до тех пор, пока на страну не напали американцы. Тогда студенты, и Шейх в том числе, взялись за оружие. Но хитрые янки закидали их бомбами. Полегли все командиры студентов, кроме одного. Этот командир договорился с американцами, что те выпустят их из окружения без боя. Дорога была одна, и студенты пошли по ней вперед. Но дорога та проходила через город, а в городе был военный гарнизон противника. И командир гарнизона не захотел пропускать через город восемьсот вооруженных людей. Он опасался, что они захватят город. Тогда командир студентов договорился о сдаче оружия. Он пообещал студентам, что они пройдут через город без оружия, а на выходе получат его обратно. Никому не известно, его обманули янки или он был предателем. Студенты поверили командиру и вошли в город. Так они попали в плен. С них сняли чалмы, связали ими у каждого руки за спиной и отправили всех в крепость. Вместе с другими Шейха посадили в подвал. Но не все студенты сдали оружие. Кто-то успел припрятать под одеждой ручную гранату или пистолет. Они были уверены — их выведут на внутреннюю площадь и расстреляют. При первой возможности они решили поднять бунт. К ним в подвал спустились два американских офицера и начали их допрашивать. Один из офицеров был одет как студенты, в белые рубаху и штаны, и носил длинную бороду. Он подошел к ним и спросил:

— Зачем вы приехали сюда?

— Чтобы убивать вас! — закричал кто-то из студентов и бросился на офицера. Офицер застрелил его, а потом еще троих студентов. Остальные навалились на офицера. У них были связаны руки, но один из них ударил офицера головой в нос. Офицер упал, и студенты забили его до смерти ногами. Другой офицер тоже стрелял в студентов, он убил семерых и сумел убежать наверх. Студенты побежали за ним. Некоторые из них смогли развязаться. Они подобрали оружие офицера, достали свои пистолеты и гранаты. Со стен в них из пулеметов стреляли охранники. В ответ они кидали гранаты. Те из них, кто не успел освободиться от пут, преследовали охранников со связанными руками. Они лезли на стену, падали, но сзади лезли другие. В живых осталось сто пятьдесят студентов, но они завладели крепостью. Восемьдесят из них прорвали окружение и ушли наружу. Остальные заняли оборону. Подъехали танки противника. Они били по крепости прямой наводкой. Крепость заволокло дымом. Стены рушились кусками, и в проемах лежали тела. Потом появилась авиация, бомбардировщики и истребители-штурмовики. Они нанесли удар, и угловая башня взлетела на воздух. Волной Шейха сбило с ног. Он встал, но земля ходила под ногами. Следующей волной его сбило опять. В воздухе стоял запах гари. Внутренний двор был усеян сотнями трупов. Кровь текла по расщелинам между плит. Через трупы Шейх полз обратно в подвал. Там собрались все уцелевшие. Они выбрали Шейха своим командиром. Их противники снова захватили крепость и окружили вход в подвал. Несколько раз они пытались сунуться внутрь.

— Пли! — командовал Шейх, и студенты стреляли.

Убитые падали в подвал. Противники отступали. На следующий день они снова атаковали. Они прыгали в подвал.

— Пли! — командовал Шейх. — Пли!

Один из нападавших выстрелил в Шейха. Пуля попала ему в лоб. Он потерял сознание. Когда он пришел в себя, оказалось, что пуля прошла сквозь голову и застряла в шее. Он снова встал в строй. Студенты оборонялись пять дней. Раненые стонали. Трупы нападавших разлагались. Люди Шейха зарывали их в землю. На шестой день противники залили подвал бензином и подожгли. Студенты отошли вглубь подвала. Боеприпасы кончались. У них не осталось продуктов. Рядом с подвалом протекала река. Нападавшие изменили ее русло. Они решили затопить их и направили воду в подвал. Но студенты прорыли дыру на поверхность. Вода залила их всего лишь по горло. Два дня они стояли в холодной воде. Их оружие отсырело. Они молились. На восьмой день обороны Шейх принял решение сдаться.

Когда они вышли наружу, он улыбался.

— Чему ты улыбаешься? — спросил его американский командир.

— Свету! — ответил Шейх.

Его отправили в тюремную больницу. Оттуда он сбежал через месяц и вернулся к себе на родину.

Больше Шейх не был муллой. Теперь у него в шее сидела пуля. Чтобы унять боль, он курил шмаль.

Каменный

Поначалу дела Шалых расширялись безо всяких загвоздок, все шло хорошо. Но вскорости начались неприятности. Первым попал Мойша. Скупщик Мойша превратился в Ростовщика, брал зелень у Шалых под проценты и вкладывал их в Каменное дело. Что это такое, Шалые толком не понимали, но Мойшу знали давно, доверяли ему, да и проценты он платил немалые, тридцать в месяц. Сам Мойша рассказывал, что завелся у него кореш, Каменный человек, и этот Каменный брал зелень, летал с ней на прииски в тайгу, там скупал камни по дешевке, возвращался и продавал их в Столице с двойным, а то и тройным наваром. На мойшиных процентах Шалые подымались, покупали себе хаты новые да точилы, харили Петухов да гудели в «Пузыре» и «Кабанчике». А оставшуюся зелень снова и снова суживали Мойше, катался колобок по муке, рос немеренно. Дела ладились, грех было жаловаться, отдыхай себе всласть с утра до вечера. Но, как водится, беда пришла без предупреждения, хлоп, и она тут, стоит себе улыбается щербатым ртом. Позвонил Мойша и трясущимся голосом сообщил, что Каменный взял всю зелень, как обычно и улетел, только нет его уж две недели, да, наверное, уже и не будет, чует мойшино сердце. Собрались Шалые на сход, порешили подождать еще две недели, а там видно будет. Но и через две недели Каменный этот не объявился. Приговорили Мойшу. Ехать лень всем было, дело слишком уж привычное, не новое, впечатлений не сулило, послали Чужих с ведома Шейха. Потом Чужие взахлеб рассказывали, как резали Мойшу, снимали с него лоскуты кожи один за другим, а он скулил и плакал, просил отпустить, даже обоссался. Чужим его резать интересно было, они это дело любили, каждый раз с выдумкой подходили, как к развлечению, вот и сейчас жену мойшину с мальцом притащили и держали там, чтоб глазели те, не отворачивались, поломали Мойше пальцы, выкололи один глаз, а потом отрезали у него еще живого уши, язык, причиндалы, выбросили во двор, ну, и, наконец, вспороли живот и отрубили голову. Голову насадили на кол и воткнули посреди огорода, пусть торчит другим Скупщикам в назидание, чтоб неповадно было деньги Шалых на ветер пускать.

Ушастый

А потом пришел черед Крокодила. Крокодил занялся недвижимостью, скупал хаты и дома, перепродавал, разменивал, пускал бабло направо и налево, тоже зелень у Шалых на покупку брал, возвращал проценты немалые. Познакомился он как-то с человеком по имени Семен Мордухович Ушастый. Этот Ушастый был птицей столичной, типом заезжим, купил у Крокодила хату центральную, на том и подружились. В баню вместе ходили, шары гоняли. Вот Мордухович и рассказал, что в Райцентре он временно, кой-какие неприятности пересиживает, ждет, пока улягутся, а потом снова в Столицу собирается. Связи у него там нешуточные, серьезных людей знает. Показывал Крокодилу фотокарточки, где он с Правилами разными запечатлен. Рассказывал, что он еще в восьмидесятые кинул Страну советскую на строительство пулковского самолетного порта, на восемь миллиардов целковых, подельника его расстреляли, а он благодаря связям своим выкрутился, жив остался. А сейчас, мол, аферу новую замышляет, с товарищами заморскими, колумбийскими, правительство в изгнании организовал. Ушастый показывал фотку, на которой он обнимался с самим наркобароном Эскобаром и еще парой влиятельных фруктов.

— Какое еще правительство, что за замут? — хлопал глазами Крокодил.

— Правительство Молукки, — понижал голос Ушастый, озираясь по сторонам, и Крокодил тоже понижал, озирался.

Якобы есть такие острова Молуккские, незаконно захваченные Индонезией, и он с корешами основал их правительство, чтобы большие дела мутить, безналоговые там операции, отмыв бабла, обнал и все такое. Корабли у них будут под своими флагами, даже сейчас они по Столице ездят кортежем лимузинов под молуккским знаменем. И снова показывал фотокарточки. Что все это значит, осторожный прежде Крокодил не понимал, но слушал доверительно. Узнав, что раньше он был интелем и работал в школе трудовиком, самого его Ушастый пообещал назначить консулом по культуре. А потом как-то Ушастый рассказал, что проводят они съезд заграничный в каком-то там суперзвездочном отеле, и нужно провести его с невъебенным размахом, чтобы сильные мира всего наконец уверовали в молуккское правительство, и бабки потекли широкой рекой. Съедутся не только новоявленные молуккцы, но и гости важные из различных стран, так что все должно быть чики-пуки, чтобы в грязь лицом не упасть. Скидываются все члены правительства, министры, послы да консулы, и Крокодил должен скинуться всем, чем может, а уже через месяц начнутся дела, завертятся, и бабки обратно притекут, сторицей окупятся. Так Крокодил продал все свои хаты покупные, собственную заложил, собрал бабули и выдал их Ушастому, улыбнувшемуся, хлопнувшему Крокодила по плечу и канувшему в небытие.

Приговорили и Крокодила. Поехали снова Чужие, но не дождался их Крокодил, приставил охотничий дробовик к виску и растекся мозгами по пожелтевшим обоям в горошек своей скромной однушки на краю Заречья.

Вотяк

У Шейха всегда в избытке водилась шмаль. Вначале это была просто шмаль, трава травой, потом ее сменили крутые шишаны, а потом появилась заморская гидропоника, от которой Чпока мутило, водило из стороны в сторону, и он надолго терял дар речи. Так что ее Чпок предпочитал на людях не курить, брал пакетики с ней к себе домой, и дымил ей на ночь перед сном. А ночью видел яркие цветные сны с сюжетами, каких раньше отродясь не видывал, не сны, а другая жизнь. И что удивительно, проснувшись, прекрасно их помнил, они не улетучивались бесследно из его бошки, а крепко врезались в память, вплоть до мельчайших деталей сохранялись в ней навсегда.

В первом сне Чпок был вотяк, и звали его Василий Кондратьев. В ту ночь он был назначен суточным дежурным, такой уж порядок в их деревне заведен был — назначался каждый раз новый дежурный, и сменялись они через сутки. Чпок мирно сидел дома и чаевничал, думая, чем бы себя занять, чтобы отогнать сон, когда в дверь постучали. «Чо стряслось-то?» — насупился Чпок и пошел отворять. По пути понадеялся, что, может, то стучит сосед Мишка, которому не спится, и тогда вдвоем можно будет потрындеть, почаевничать, ночь скоротать. Чпок отомкнул замок. В дом вперся, шумно дыша, потный усатый мужик. Это был их деревенский сотский, Семен Красный. За ним толкался незнакомец с рыжей бородой, в старом азяме с заплатами и прорехами, из-под которого торчала синепестрядинная рубаха, на ногах его были лапти, а за спиной — котомка. «Заезжий, черт», — подумал Чпок.

— Вот, Васька, — усмехнулся и подмигнул ему Красный, — постояльца тебе на ночлег привел прохожего. Ходит тут, подаяние выпрашивает, Христовым именем побирается. Ты его на ночь размести как-нибудь, а утром пущай дальше прется.

— Сделаю, — хмуро кивнул Чпок.

Красный удалился.

— Ну что, дядя, тебя как звать-то? — поинтересовался Чпок у нищего.

— Кононом меня кличут, — ровно отозвался тот.

— Что ж, Конон, спать будешь у меня, а пока пожалуй за стол, откушаем, чем бог послал.

В этот день бог послал Чпоку немного — кумышку да яблочки. Чпок усадил гостя за стол, сам сел напротив. Порезал яблочки, достал бутылек с кумышкой. Потекла неторопливая беседа. Нищий жаловался на жизнь, говорил, что подают мало.

— С виду я здоровый, — трепал он, — а на самом деле болен крепко. Падучая у меня. Да никто не верит.

Гостя Чпок слушал невнимательно, все подливал да подливал кумышки.

— Родом-то я сам с Ныртов. Баба там у меня осталась. Во. Так и пробовал я там лечиться, только проку что…

Первый бутылек исчерпался, Чпок достал второй и снова наполнил до краев гостеву чашу. Мужик снова пригубил кумышки.

— А дохтур мне сказали, что в Казань надобно, — продолжал гость. — Там, мол, череп сколют и воду выпустят…

Мужик уронил голову на стол и захрапел. Чпок торопливо натянул зипун, оглянулся в дверях на гостя и понесся на двор.

Через пару минут он уже стучался в дом своего односельчанина Моисея Дмитриева.

— Кто там, мать его? — раздался из-за двери сонный голос.

— Отворяй, Мойсей, скорее, дело есть! — негромко верещал Чпок.

Наконец, дверь открылась. Степенный Моисей зорко скосился в лицо Чпока.

— Кой черт тебе надо? — недовольно рявкнул Моисей.

— Двуногий прибыл, — шептал запыхавшийся Чпок, — двуногий, про которого дед Акмар балябал, главное, не упустить.

— Так, — покумекал Моисей, — ты давай, дуй к деду Акмару, а я покамест на всякий случай в порядок куалу приведу.

Седой как лунь дед Акмар кемарил на печи. Он давно уже обезножил, был совсем не ходок и с печи слезал по крайней надобности. Известие он принял спокойно.

— Чему быть, того не миновать, — медленно изрек он.

Это именно он, местный ворожец дед Акмар, видел три месяца тому назад вещий сон, в котором вся их деревня пала от страшного мора. А проснувшись, чтобы мор отвратить, повелел он принести первую жертву злому богу Керемету — ласку, горностая и крота. Теперь, похоже, пришел черед второй, главной.

— Волосья у него какой масти будут? — лениво процедил дед Акмар.

— Вроде светлые, — отвечал Чпок.

— Это хорошо, — сказал дед.

Черного, по их повериям, молить не полагалось.

— Кык пыдес ванданы кулес. Будем молить двуного, — постановил Акмар.

— А как молить-то, что делать надобно? — выведывал Чпок.

Дед Акмар призадумался. Обычно такого рода дела вершились в священной роще, кереметище. Но то было в старые времена. А сейчас кругом одни сыскари, нюхачи да слухачи. Молить-то, поди, шумно будут, не ровен час, заметит кто, кому не надобно. Так что у Моисея оно сподручней будет. Но придут ли к Моисею будлуки, у которых своя куала имеется?

— Ладно, Мойсей дело говорит, как он предлагал, так и делайте. Молить будете у него в куале, а не в кереметище. А будлукам скажи, пусть не бодаются, тоже приходят. Беда общая, всех касается, — порешил дед.

Через час Чпок был у своего дома. Пьяный нищий сидел на бревне у калитки и качался.

— Эй, эй, ты чего это, — сказал ему Чпок, — лучше выпей ишшо!

Сбегал в дом и поднес ему чарку:

— Натко!

Нищий хлебнул и снова закачался.

— Ладно, брат, вставай, спать пора, — сказал ему Чпок и помог подняться.

Положил его руку себе на плечо, обхватил за пояс и поволок. Но не в свой дом, а в сторону мойсеева.

У входа в куалу уже толпились вотяки — учурки и будлуки. Чпок увидал среди них Красного и Кузьму Самсонова, мясника.

— Э…, — заупирался было гость, глядя на Чпока мутными глазами.

– Ничо, ничо, спать идем, — замурлыкал Чпок и затолкал его внутрь.

На земляном полу куалы были разложены дрова. Возле них возился Моисей. Чпок стал стягивать с нищего азям, затем рубаху. Гость и сам пособлял, Чпок держал его за рукава, а Конон ворошил руками. Наконец, он остался по пояс голый. Моисей побрызгал на него водичкой из тазика.

— Помыться тебе надобно, — пояснил нищему Чпок.

В куалу ввалился Кузьма. Моисей с Кузьмой подошли к гостю поближе и враз перевернули его вверх тормашками. Кузьма обхватил его за ноги, а Чпок и Моисей держали за плечи. Кузьма попытался привязать его за пятки к балке под крышей. Но мужик был рослый, не умещался. Тогда Кузьма перетянул его за голени, просунув веревку под коленки.

— Ладно висит, в самый раз будет, — проговорил Кузьма, отирая пот со лба. Длинные патлы нищего свисали до полу, он трепыхался и бормотал что-то невнятное.

— Ну что, начинаем? — спросил Моисей.

Чпок и Кузьма кивнули.

Моисей вышел за дверь, и вместо него в куалу вошел его родич Дмитрий Степанов, быдзим-восясь, главный жряк его куалы.

— Мар ужаськод, что делаешь? — раздался из-за двери голос Моисея.

— Луд-Кылчинлы дун виро сетско, Луд-Кылчину чистую жертву приношу, — ответил Степанов.

Моисей зашел в куалу. Степанов достал из-за пазухи нож и ударил им гостя в бок.

— Э…, — жалобно завыл нищий.

Моисей подставил склянку и набрал в нее несколько капель крови.

— Кинлы виро, кому жертва? — раздался из-за двери незнакомый бабий голос.

— Виро Луд-перилы, Тол-перилы, жертва Луд-пери, Тол-пери, — отвечал Степанов.

В куалу вошли остальные, учурки и будлуки. Теперь все вместе уже тыкали мужика ножиками в живот, и он выл беспрерывно то громкой коровой, то тихим щенком.