Помоги проекту - поделись книгой:
— Эй, браток, довольно тебе нырять! Трогаем? А?
— Все… Готово!
Харитон Акимыч перекрестился:
— Господи благослови!
— А ты, дед, религиозный, — сказал Дорохин.
— Какое религиозный! Десять лет не говел. Так, прибегаю изредка.
Моторы взревели.
— Кузьма! — закричал Харитон Акимыч. — Греби прочь! Трактор вытащим — тракториста задавим!
Видно, все же крепко засосало речным илом за полтора года «утопленника» — три гусеничных шестидесятисильных тягача буксовали на месте, трос натянулся, как струна, а груз в воде не подавался.
— Стой! — закричал Дорохин. — Так не пойдет. Недружно берете. Давайте по сигналу, на фонарик, разом! Смотрите все сюда. Зеленый свет: «Приготовились!», красный: «Взяли!»
Сто восемьдесят лошадиных сил рванули разом. Что-то тронулось, забурлило в воде.
— Идет! Давай, давай!..
Моторы ревели на полном газу. Тягачи буксовали… Лопнул трос… В хуторе, в садах, разорвался первый снаряд, пущенный немцами в эту сторону.
— Перелет… Ныряй, Кузьма! — сказал Дорохин. — Вчетверо пройдет?
— Пройдет, — содрогаясь всем телом, полез в воду Головенко. — Надо было сразу вчетверо…
Второй, третий снаряды легли на лугу, но в стороне, влево, метрах в двухстах.
— Вслепую бьет, наугад, — сказал старшина. — Не видит нас.
Бух!.. Снаряд упал в реку, разорвался, взметнул большой столб воды и грязи. Головенко нырнул, долго не показывался на поверхности.
— Эй, дядя! — закричал ему водитель. — Ты не ныряй, когда в воду снаряд упадет. Оглушит, как сома!
— Не обращай внимания! — крикнул Дорохин. — Это они воду подогревают, чтоб тебе теплее было. Крепи получше! Все? По местам! Приготовились! — Переключил глазок фонарика на красный свет. — Взяли!..
Из взбаламученной, черной, чуть поблескивавшей рябью при вспышках ракет воды показались сначала труба воздухоочистителя, потом радиатор и топливный бак, облепленные водорослями.
— Идет, идет!..
Трактор выполз на берег, весь в тине, водорослях — чудо морское.
— Вытащили голубчика! — закричал Харитон Акимыч.
— Вытащили! — прыгал на деревяшке вокруг трактора Головенко. — Я боялся — порвем ось или кронштейн. Нет, не порвали!..
Дорохин шел рядом с влекомым на буксире трактором, не обращая внимания на комья грязи, срывавшиеся с колес, щупал его мокрые, облепленные тиной бока, обрывал с них водоросли. Хотел что-то крикнуть подбежавшему Харитону Акимычу — сорвался голос. Молча потрепал старика за плечо…
Немецкие наблюдатели скорректировали огонь по шуму моторов. Снаряды и мины стали ложиться ближе. Одна мина с коротким резким противным свистом шлепнулась в грязь метрах в пяти. Дорохин упал на землю, увлекая за собой старика… Мина не разорвалась.
— Все же есть у них на заводах сознательные рабочие, — сказал, поднимаясь, тряся головой, Харитон Акимыч. — Третья мина не рвется, подсчитываю.
— Тут на лугу грунт мягкий.
Тягачи остановились. Водитель головной машины подбежал к Дорохину.
— Товарищ лейтенант! Отцепляю две машины!
— Отцепляй. Один потянет трактор к ним в колхоз, а вы уходите с этого места. Довольно! Раздразнили теперь их на всю ночь!
— Спасибо вам, товарищи бойцы! — кланялся, сняв шапку, Харитон Акимыч. — Спасибо, родные!
— Магарыч за тобою, дед, не забудь!
На всем пространстве между рекой и окопами рвались снаряды. Слева, по лугу, к ним двигалась сплошная стена разрывов.
— Вот тут-то они нас и накроют!
Водитель оставшегося тягача спрыгнул с сиденья, распластался на земле.
Трах! Трах! Трах! Трах!
Харитон Акимыч, завалившись на бок в какую-то ямку, мелко, часто крестился.
— Ох, ты ж, твою так, близко положил!.. — Одновременно перекрестился. — Ох, ты ж!.. Еще ближе! — Перекрестился.
Трах! Трах!..
Как ни скучно было лежать в эту минуту на открытом месте, пряча голову от осколков за болотными кочками, Дорохин не выдержал, расхохотался:
— Прибегаешь, дед?
И вдруг — сразу утихло. Вероятно, немцы разгадали уже точное направление танковой атаки. Здесь утихло, зато справа, за селом Теплым, загремело сильнее. Била и наша артиллерия, куда-то вглубь, по немецким тылам. Застучали пулеметы, автоматы.
— Товарищи, не могу идти! — закричал где-то сзади Головенко.
— Тракториста ранило! — поднялся дед. — Кузьма, где ты?..
Старшина подвел под руку прыгающего на одной ноге Головенко.
— Деревяшку отбило…
— Посадите его на тягач, — сказал Дорохин. — По живому не зацепило? Лезь, указывай дорогу водителю.
…В хуторе Дорохин распрощался с Харитоном Акимычем.
— Ну, не будешь больше приставать к нам? Паши, сей, не поминай лихом!
— Какое — лихом! Товарищ лейтенант! Что б я тут, председатель, делал без тягла? А теперь — пойдем жить! Мы вам тут, на этой площади, памятник поставим!
— Вы еще разберитесь, что за трактор, как он там перезимовал в речке. Может, все поржавело.
— Сверху поржавело — очистим. А внутри — его же маслом смазывали… А Дуня, товарищ лейтенант, девка хорошая… Приезжай к нам. В председатели тебя выберем. Передам тебе дела из полы в полу — знаешь, как в старое время лошадей продавали?
— До свиданья, Акимыч! Трактор получил? Получил. Ну, вали домой! И не мешай нам воевать…
Вскоре их дивизию сменили, отвели в тыл, километров за восемьдесят от передовой, в резерв. Там они стояли два месяца, ремонтировались, принимали и обучали пополнение и на Миус уже не вернулись — дивизия влилась в состав другой армии.
Участвовать в июльском большом наступлении Дорохину довелось на другом фронте.
И как бывает у солдат, часто вспоминался ему хутор Южный, мечталось еще заглянуть туда после войны, встретиться со знакомыми, полюбившимися ему людьми, посмотреть, как расцветает жизнь на месте бывших развалин и окопов, найти свой блиндаж где-то в саду между яблонями, посидеть на обвалившемся, заросшем бурьяном бруствере, выкурить махорочную цигарку, подумать под песни девушек, обрывающих с веток красные яблоки, о прошлых боевых днях… Но много было потом еще хуторов и сел по пути на запад, и каждый освобожденный им клочок земли стал Алексею родным. А когда окончилась война, ему уже было не до того, чтобы объезжать все те места, что проходил он со своими бойцами. Надо было и самому начинать работать, восстанавливать разрушенное войною народное хозяйство, запахивать вчерашние окопы.
«День тракториста»
В одном районе решили провести «День тракториста».
Кто первый подал эту мысль — неизвестно. Вероятно, однажды, после заседания бюро райкома, на котором поругали какого-то недальновидного, мужиковатого председателя колхоза за плохое отношение к механизаторам, кому-то из районных руководителей пришло в голову: провести бы в районе «День тракториста», чтобы возвеличить фигуру сельского механизатора в глазах общественности! Есть День железнодорожника, День авиации, а трактористов ведь тоже немало в стране, и делают они немало для государства.
Выбрали для праздника одно из воскресений в конце июня — почти свободное от тракторных работ время, междупарье. Задумано все было здорово. Место облюбовали на берегу реки, на лугу, у дубовой рощи. Трактористы — народ степной, привыкший к голубому небу и жаркому солнцу над головой, им приятнее было провести свой праздник на вольном воздухе. Выстроили на лугу нечто вроде театральных подмостков — для президиума собрания и выступления художественной самодеятельности. Сюда же выехали буфеты и ларьки пищеторга. Пригласительные билеты на праздник разослали не только трактористам, комбайнерам, механикам, но и их женам. Приглашены были также председатели колхозов и бригадиры полеводческих бригад.
Но — первый блин комом. Дальше пошло не совсем так, как было задумано. Помешал дождь: как зарядил с ночи — до двенадцати дня не прояснилось, пришлось перейти в районный Дом культуры, где в четырех стенах, перевидавших много всяких других заседаний и конференций, собрание пошло слишком официально; немного оробели и сами организаторы праздника — не попадет ли им за какой-то самовольный, неузаконенный «День тракториста»? — и в своих речах стали называть праздник просто районным слетом механизаторов, что несколько сгладило необычность этого «мероприятия»; да и много было речей, и длинны были они слишком для такого собрания-гулянья.
Но все же трактористы и комбайнеры вынесли из конференц-зала Дома культуры, где даже потолок вспотел от духоты, главное: что сегодня их день, что ради них играл оркестр, для них выступали артисты, пел детский хор, танцевали девушки-ученицы, что в числе прочих почетных профессий их профессия и они сами — не в поле обсевок.
И самое интересное, как часто бывает в таких случаях, началось уже после «официальной части», благо время для этого еще оставалось. Пока длилось собрание и выступали артисты районной самодеятельности, дождь перестал. Подул ветерок, быстро просохло. Разошлись из Дома культуры в шесть часов — по-летнему еще день. Машины, на которых приехали из колхозов трактористы, ждали их за мостом через Сейм, на поляне у дубовой рощи. Там же, накрыв свои товары клеенками, терпеливо ждали их продавщицы ларьков и буфетов пищеторга… Задымили костры, где-то заиграл баян, запели «Калинушку».
— Где же мы расположимся?
— Да вот под машиной сухое местечко, дождь не промочил. Михаил! Отгони машину дальше, а мы тут постелем брезент.
— Ну, братцы, кажись, дела у нас в районе так поворачиваются, что ежели которого из нас жинка бросила — вернется, в ногах будет валяться: «Миленький, дорогой, прости, забудь, что говорила: керосином от тебя воняет».
— Это почему ж?
— А потому, что на нас теперь особое внимание обращается. Нам почет и уважение. Сказано: первые люди в деревне — мы, механизаторы.
— Да-а… А читали, ребята, в газетах, что на Кубани делается?
— Что?
— Там сейчас проводится эта самая, как ее…
— Комплексная?
— Вот, вот — комплексная механизация.
— Это как же понимать — комплексная?
— Полностью механизируются все работы в сельском хозяйстве. Чтоб не получалось так: убираем хлеб комбайнами, а потом колхозницы вручную веялки крутят, ящиками зерно в машины грузят. Горы зерна, когда его через веялки пропустишь? Где-то поспешаем, а где-то еще адамова техника осталась, тормозит все дело.
— Стало быть — сортировки от привода, транспортеры? Чтоб и рука человеческая до зерна не касалась?
— Именно так. И в животноводстве все механизируют: подачу кормов, воды, стрижку шерсти. Стога мечут машинами, солому скирдуют машинами.
— Я прошлой осенью видел в Чижовской МТС на испытании трехрядный свеклокомбайн. Вот машинка, ребята!
— Однорядный не пошел у нас.
— Трехрядный, говорю. Новый, усовершенствованный. Хорошо работает! Пропусков почти нет, один человек успеет подобрать в рядках, что осталось. Колхозницы, как узнали, что конструктор приедет на испытание, натаскали ему цветов в подарок — еле в машине увез. Качали его там, в поле.
— Рады были?
— А как же! От самой тяжелой работы освободил их — от копки свеклы.
— Так-то так. От самой тяжелой работы освободил… Но, выходит, и от трудодней освободил?..
— Да, да, товарищи, что ж оно получится? Если и свеклу будем комбайнами убирать, где ж колхознице трудодней заработать?
— Не только жены будут прощения у нас просить за старые обиды. Все колхозницы будут кланяться: «Товарищи трактористы! Дайте же и нам где-нибудь немножко заработать!»
— Конечно! Раз полная механизация — значит, и трудодни по полеводству будут все у трактористов с прицепщиками. Навоз возить? Да мы поделаем такие платформы, зацепишь трактором — сразу двадцать тонн! Наваливать, разбрасывать — опять же машины приспособим. Прошлым летом и солому с жнивья стягивали тракторными волокушами.
— А колхозникам, которые в полеводческих бригадах, останется только воду да горючее подвозить нам на волах по очереди.
Из шуточной завязки разговора возникают большие житейские вопросы.
— А что, ребята, — говорит бригадир, — к тому идет. Я бы на месте нашего правления уже сейчас призадумался: на каких других работах в хозяйстве занять людей? Верно, ведь годика через три-четыре механизаторы заберут почти все трудодни по полеводству, это как пить дать! Но машины ведь не для того, чтобы всем колхозникам, кроме нас, делать было нечего?.. Ту силу, что освободится, надо чем-то другим занять.
— Чем же ты ее займешь?
— Вот об этом и надо думать. Есть такие отрасли, где без ручного труда никак не обойтись. Сад, например. Трактором не полезешь на дерево яблоки рвать, это ручная работа. Если зимние сорта, для долгого хранения, так и потрясти дерево нельзя, каждое яблочко надо снять с ветки рукою и осторожненько уложить в ящик со стружками. Сколько у нас в «Завете» запланировано на осень садов посадить, кто помнит?
— Пять гектаров, что ли.
— Мало! Сто гектаров надо сажать!
— Ну, это ты загнул, Иван Трофимыч. У нас и земли столько свободной не найдется.
— Все пустыри, лога, крутизны надо фруктовыми деревьями засадить! Пойдем, Никита, по колхозу, и я тебе не сто, а двести гектаров такой земли найду!
— Ну, разве что пустыри…
Поделиться книгой: