Эпоха героев и перегретого пара

- Миша! А ну марш в обоз! Шнель! - прикрикнул на него Дубельт, и обиженный юный поэт поплёлся к повозкам.

Тем временем Строганов снова навёл стекло на врага.

- Нечто новое, господа.

Впереди марширующих колонн двигалось упомянутое нечто, коему эсесовцы не смогли слова подобрать. С виду оно походило на железный дом с высокой печной трубой, из которой валил чёрный дым. Странный круг наверху с поблёскивающими бронзовыми стволами маленьких пушек явно ничего хорошего не сулил солдатам Республики. Вдобавок этих 'нечто' катилось в количестве двух штук.

- Вроде как англицкие речные пароходы, только по земле ходячие. Другое скверно, - Дубельт повёл трубой вдоль строя мятежников. - Гляньте на хоругви их.

Строганов с Бенкендорфом поняли, что имеет в виду Леонтий Васильевич, и оба посмурнели. На двух пароходах и над шеренгами огромные полотнища с ликом Спасителя да русские триколоры. Армию-то на другое готовили - с изменниками земли нашей воевать, с антихристами.

- Александр Христофорович, к орудиям. Как приблизятся, непременно шесты посбивайте. На несущих Иисуса у наших рука не подымится, - про себя глава похода проклял день, когда Пестель пресёк созданье 'дикой дивизии' из кавказцев. Мол, не слишком они русские. Сейчас бы диких в центр пустить, порубали б смутьянов в капусту, не взирая на хоругви.

Среди крамольников гарцевал Демидов. 'Что ты творишь, Павел?!' - простонал внутри себя Строганов. Сейчас Бенкендорф как даст залп...

И орудия грянули, но странно. Ядра да гранаты в сторону унеслись или запрыгали мячиками пред коптящими самоходными избами. Глава Вышнего Благочиния завопил про измену, повелел зарядить орудие и задрал в небо ствол, самолично подпалив фитиль.

Пушка грохнула; ядро пролетело над крышей парохода, попав в Святой Лик. Меж бровями Иисуса прорвалась дыра.

- Ладен! Фоер! - скомандовал Бенкендорф, призывая пушкарей заряжать и стрелять; тут почувствовал толчок в спину и узрел трёхгранный кончик штыка, раздвинувший ордена на груди. Упала шляпа, скрывавшая смешной зачёс на лысину, её владелец упал на лафет усами вперёд.

- Братцы! - закричал солдат, выдернув штык из генеральской спины. - Оне по Христу палить загадали! Бей нехристей!

На глазах изумлённых вождей Благочиния орудия повернулись в сторону казачьей гвардии и командования... Строганов кинулся наземь, на миг чувств лишился, когда гранаты рванули, оглушая близким разрывом. На мундир просыпалась земля. Он скатился с холма, пытаясь найти лошадь. Заговорили пушки и ружья бунтовщиков. Верные Республике части ответили вяло и вразброд.

Поймав, наконец, полубезумную от грохота кобылу, Строганов с трудом укротил её, вскочил в седло; верхом погнал на левый фланг, к казачьей коннице Дубельта. Лишь один удар её сбоку к повстанцам - и битве конец. Но не случилось.

Демидов разделил своё и без того невеликое войско. Каждая половина с одним пароходом во главе ударила во фланг, обтекая смолкнувшую артиллерию Республики.

Строганов впервые увидел адскую машину вблизи. В передней части медленно крутилось колесо с малыми пушечными стволами. Как только пушка смотрела впёред, она палила картечью, а ствол уезжал назад на половину длины. Солдаты метили в неё, но куда там! Пули не несли ей никакого вреда. А мятежники шли под христовыми ликами, стреляли, порой падали, но всё одно - казались частью несокрушимого парохода, не ведающего жалости.

Капут, осознал командующий и двинул назад, к обозам. Его обгоняли конные, бегом неслись пешие. Армия Республики расползалась, как гнилая тряпка, быстрее, нежели умирала под пулями и картечью.

Испуганно заплясала лошадь под Дубельтом, уронившим голову на чёрную гриву. Красное капнуло с синего мундира на белые рейтузы. Рванула граната, кобыла заржала и встала на дыбы, сбросив седока под копыта драпающей казацкой полусотни.

Эх, Леонтий... Но горевать о товарище не с руки, и Строганов озаботился своим спасением. Чуть не загнав лошадь, он за день и остаток ночи выбрался к волостному посёлку Гусь верстах в шестидесяти от Владимира, где расквартирован верный Республике гарнизон. Ну, пока верный...

Демидов тем временем оглядел ошмётки строгановского воинства.

- Граждане! Россияне! Отчего деспотам служили, православную кровь проливали? Османы русскую землю топчут, ляхи чают на престол русский нового самозванца усадить! Кто со мной, за веру нашу православную и Отечество? Силой никого неволить не буду. У кого кишка тонка - все по домам. А мы пойдём на Москву! Долой богопротивное Правление! Долой палачей из Благочиния! Кликнем царя нового, народу любого! Виват, Россия!

Из парового бронехода вылез Ефим и с уваженьем глянул на передний лист, весь в пулевых занозах, но целый. Слава Богу, никто не сподобился ядром ударить. Подошёл чумазый от пароходного дыма Мирон.

- Как машина-то, батя?

Черепанов-старший глянул на жирный закопчённый бок, огромное заднее колесо и чёрные борозды на влажной осенней земле.

- Ремонту дня на три. Шестерням конец, ось мортирной батареи разбита вся.

- Так и в моей не лучше. Вода кончилась, под пулями не долить. В котле дыра, да и шестерни как у тебя. Час баталии - неделю ремонта.

- Зато добыли победу-то, богатыри! - Демидов услышал конец разговора мастеров, спрыгнул с коня по-молодецки, словно кавалергард, и обнял Черепановых, не чураясь замарать камзол о смазочный жир. - Дальше - легче. Разбежалась гвардия фюрера. А пароходы сохраните. Даст Бог, на басурман их направим. Бить своих - грех, хоть и пришлось.

Приняв с благодарностью начальственную похвалу, застенчиво улыбаясь в лопатистую бороду, Мирон вдруг потемнел лицом, от минутной радости не осталось и искорки. Посечённые пулями из картечниц впереди пароходов лежали люди.

- Батя...

Ефим стянул с головы измазанный углём картуз. У горячей топки и в тесноте он вперёд не глядел, хоть понимал, что бронные дилижансы не для потешного дефиле выделаны. Ясно же, не распугай невиданные машины республиканских молодцов, море крови бы пролилось, и куда большее. Однако то лишь в предположении да в уме, а тут мёртвые тела, страшные свидетели, что на душу лёг грех несмываемый.

Схоронив погибших, не разбирая, за чью сторону голову сложили - все люди русские, православные, да трофеи разобрав, армия Демидова отдохнула чуток и двинула к Первопрестольной.

Нежный лицом отрок, спасённый Дубельтом отправкой в обоз, глянул на сборы перед маршем и сложил новый стих.

Вот смерклось. Были все готовы

Заутра бой затеять новый.

Войска до самой Москвы не встретили сопротивленья. Сломанные в первом же бою пароходы остались до поры под Муромом, не затрудняя движение. Однако слава о них бежала быстрее конницы. А в Кремле и на Лубянке жгли бумаги, в тюрьмах срочно казнили задержанных. Пестель собрал вокруг себя последний не разбежавшийся казачий полк, нагрузил карету золотом и думал было сказать столице: 'жди меня, всенепременно вернусь', когда Строганов встретил его в коридоре, наставив пистолет.

- Алекс! Вас ист дас...

Звук выстрела заглушил последнее слово.

- Правильнее взять тебя под арест. Однако Демидову пришлось бы руки марать. Мои и так по локоть в крови.

Пестель шевельнулся, Строганов выстрелил из второго ствола, снеся фюреру полчерепа. Затем повернулся к двум офицерам.

- Протоколируй, Кюхля, свергнутый вождь пытался сбежать, однако застрелен был. Не забудь по-русски писать. Боюсь, немецкий больше не в чести.

Глава восьмая, в которой некоторые персонажи поправляют личную жизнь

Осенний ветер гонял по Москве не только жёлтые листья, но и обрывки плакатов. 'Всѣ на борьбу съ врагами православ╕я!' Или: 'Пятилѣтн╕й планъ желѣзныхъ и бочарныхъ издѣл╕й выполнимъ за четыре года!' А лучше: 'Православный! К.Г.Б. и С.С. ждутъ тебя!' И даже такой: 'Народъ и Благочин╕е едины'. Прохожие наступали на них; самые дальновидные обыватели собирали плакатики, дабы сберечь на память о короткой, но яркой эпохе.

Павел Николаевич Демидов короновался на царствие в Успенском соборе Московского Кремля. В день коронации Павел Второй даровал подданным Конституцию, в коей обещал равенство для исповедующих разные верования, запрет на репрессии, всероссийские выборы в Государственную Думу, не сразу, понятно, а когда-нибудь, и прочие хорошие дела. Ну, хотя бы обещал.

Слегка похудевший от многодневного пути в седле да овеянный славой спасителя Руси, он вдруг был обласкан ненаглядной Евой Авророй Шарлоттой, проявившей нежданную пылкость. Посему отвергнутым воздыхателям и нелюбимым мужьям можно дать отличный совет: дамы весьма неравнодушны бывают, когда их кавалер внезапно становится владельцем одной седьмой части земной суши.

Строганову, пребывавшему в ножных железах и спавшему отнюдь не на перинах, о личной жизни задуматься не пришлось, пока Император Всероссийский не повелел доставить узника в кабинет, на коридоре близ которого никак не исчезало горелое пятно самосожжения.

- Присаживайся, родственничек... Хотя что это я, ты, верно, насиделся уже.

- Десять дней - не срок, Ваше Императорское Величество.

- Тут ты прав. И срок тебе придётся отмерить.

Александр Павлович опустился-таки на стул. На каторге хоть будет о чём рассказать - как позволили ему сидеть в монаршем присутствии.

- Итак. Против тебя - исполненные смертные приговоры, составленные Расправным Благочинием в количестве ста тридцати семи штук, десятки тысяч загубленных душ в Клязьменском побоище, полторы тысячи под Муромом, где ты войсками лично изволил командовать. Сселение евреев на юг, потом в Сибирь, они на полста тысяч погибших жалуются...

- Евреи завсегда свои горести преувеличивают.

- Не перебивай царя, Александр. Пусть не пятьдесят, даже одна тысяча. Добавим кавказцев. Итого православных, иудейских да магометанских душ под сотню тысяч набирается. Поэтов великих уничтожил, Нестора Кукольника и Фёдора Тютчева. На единственную петлю хватит? Али пару тысяч не досгубил?

- Всё оно так. А будь в моём кресле Бенкендорф, Пестелем науськиваемый и никем не сдерживаемый, ты бы не десятки - сотни тыщ считал. А то и мильён!

Государь улыбнулся с грустью уголком пухлых губ.

- Да видел я твои показанья. Будто лазутчиком себя счёл, во вражий лагерь засланным. Вроде как продолжал работу расправную, а вроде и тормозил. Но ложь это! - Демидов швырнул на столешницу маленький декоративный ножик. Ныне он ничуть не напоминал вальяжного барина, путешествующего из Варшавы иль просящего купеческих вольностей. - Никто тебя к фюреру не послал, стало быть - ответ тебе держать.

Император прошёлся к окну, глянул поверх кремлёвских зубцов, обернулся.

- В твою пользу, Саша, казнь Пестеля. Облегчил мой труд, ибо зарёкся я казнить. Указ о том издам, наверное. Посему умерщвлять отныне могу лишь тайно, внешне к душегубству отношения не имея. Но Пестель что - дрянь человечишко. Сгноили бы его в остроге; та же казнь.

- Выходит, меня там сгноишь? - Строганов неловко повернулся, железки звякнули на ногах музыкой тюремных подземелий.

- Нет, - через паузу заявил Павел Второй. - Тысячи погибших - огромный грех, не искупить его. Однако услуга мне с Пестелем не главная. Ты Пушкина спас, от Бенкендорфа прикрыл. Может, Александр Сергеич всего нашего поколения стоит. И за это тебе спасибо.

- Так что теперь?

- Пока Сибирь. Пишу в бессрочную каторгу, а через пять лет видно будет, - прямо поверх смертного приговора Верховного Трибунала он чёркнул визу о высочайшем помиловании и замене кары. - Отвезут тебя на Енисей, там раскуют. Понятное дело, никаких шахт, живи себе.

- Спасибо, Государь.

- Свечку за здравие поставишь. Кстати, в Сибирь с жёнами можно. На деле не каторга - ссылка у тебя.

- Извини, не успел. Злодейства много времени отняли, - кисло улыбнулся осуждённый.

- Что, и вообще никого?

- Отчего ж. Шишкова Юлия Осиповна. Но в трауре она по усопшему супругу, не время пока.

Демидов качнул головой.

- Вот и пробуй. Я конвою скажу: пусть до этапа к шишкову дому тебя свезут. Уговоришь её бросить жизнь столичную и ехать за каторжанином вслед - считай, брат, повезло тебе. За таким счастьем и в Сибирь не грех.

Как назло, Юлии дома не случилось. Конвойный офицер велел немедленно вернуться в повозку и ехать на Казанский тракт.

- Государь Император велел мне с госпожой Шишковой встретиться! - в отчаяньи взвыл арестант.

- Ничего не знаю, - отрезал есаул, недавно ещё подчинённый Строганова во внутренней страже и оттого особо начальственный. - Мне сказано сюда отвезти, потом на этап.

С тоской глянув на знакомое крыльцо, Строганов сделал шаг к тюремной карете, звякнув кандалами, как вдруг услышал мальчишечий голос.

- Дядя Саша!

Мишка Достоевский нёсся вприпрыжку, разбрызгивая ноябрьскую грязь.

- Здравствуй! А барыня где?

- Да вот она идёт. С обедни мы.

Юлия, покрытая чёрным платком, спросила только:

- Далеко?

- В Сибирь, на Енисей. Село Шушенское. Там Фаленберг и Фролов, их освобождают, меня на их место... Зачем говорю эти подробности... На пять лет. Потом, наверно, высылка... Будешь ждать?

- Да! Но только в трауре я по мужу. Перед Богом - не свободна ещё.

- Тогда и я не вправе. Хотел бы замуж позвать. Но траур... Да и вряд ли я ныне видный жених. Имения не отобрали, что за пять лет с ними станется - неведомо. А пока меня ждут тайга, глушь, казачий острог и медведи.

Юлия ничего не ответила. Взгляды иногда говорят больше, нежели слова, особенно дополненные поцелуем.

Нетерпеливо вмешался есаул, но главное уже было сказано. Любовь сильнее, чем медведи и революция.

Часть вторая. Купец на троне

Глава первая, в которой Государь Император Павел Второй осознаёт, насколько сложнее управлять державой, нежели демидовскими предприятиями

Придворные, близко знавшие нового помазанника Божия в бытность принадлежности его к новгородскому купечеству, единодушно твердить принялись: изменился наш Павел Николаевич. Злые голоса поддакнули: тяжела шапка Мономаха, не по Сеньке шапка.

Многие глупости, наделанные Пестелем сотоварищи, исправились просто, одним только росчерком пера. Нижний Владимир вернул имя Новгорода, город на Клязьме стал Владимиром, 'Русская Правда' упала в камин на растопку. Незадачливые мятежники, сосланные за Урал Расправным Благочинием, давно возвращены.

Однако как вернуть Крым и Бессарабию, бессовестно под шумок османами захваченные, когда Русская Императорская Армия распущена, а республиканские скоморохи ни на что не годны, кроме парадов с криками 'хайль'? Как поляков обуздать, коим Малой и Белой Руси недостаточно? Шведы зарятся на Финское княжество, персы - на Кавказ до Тифлиса. Как торговлю и заводы наладить, ежели купеческие предприятия порушены, кумпанства развалились, а на новые золота нет? Как земледелие вернуть, когда хозяева угодий перетасованы, словно колода перед раздачей, а крестьянство и баре остались в обиженных? Как финансы отстроить в государстве, где рубль меньше стоит, нежели бумага, на его печать траченная? Как зазвать иностранных негоциантов, что после заварухи в Россию носа не кажут?

Бывало, Павел Николаевич, за половину 1828 года ещё больше в теле опавший, к вечеру уговаривал графинчик горькой и подумывал даже найти завалящего какого Романова, пусть бастарда или самозванца, готового ухватиться за державный штурвал, да перевалить ношу сию на его плечи. Однажды поведал об этих мыслях Еве Авроре, императрица в ужас пришла, в гневе отлучила супруга от опочивальни. Императорская корона России - лучшее украшение на женской головке, как её снять?

Побранившись с мужем, уехала в Санкт-Петербург, объяснивши, что воздух морской для её здоровья благотворен. Где это видано, чтоб сырость Северной Пальмиры кому-то на пользу шла? Верно, по примеру иной императрицы, Екатерины Великой, возжелала гуляний и веселья, коих не сыскать подле мужа.

А его другое давило не меньше, нежели тяготы управления и новые семейные невзгоды. Отдать престол - великого ума не надо. А деться куда? В Нижнем Новгороде жизнь не сахар, как и везде на Руси. Можно, конечно, всё продать, рубли хоть как в золото да английские фунты обернуть и в Европу уехать. Сколько бы ни вышло в остатке, на жизнь точно хватит. Но батюшка не переживёт, а дед в гробу перевернётся. Не для того предтечи столетиями вставали ни свет ни заря, считали каждый грош, самому завалящему рублику дело находили, чтобы сгубить это разом. Поэтому для демидовского наследия нужна цветущая Русь, а вернуть её на путь истинный некому более.

Поворот в настроении печального мужа и Государя произвести смог лишь Пушкин, о котором Император услышал; великий поэт, в Республике опальный, почтил Москву визитом по пути в Санкт-Петербург. Появившись в Кремле, он шутовски вытянулся во фрунт, военные манеры передразнивая, и отрапортовал:

- По вашему приказу явился, Всемилостивейший Государь!

В поблекшей роскоши дворца усталый монарх обнял поэта за плечи и велел не фиглярничать, а общаться накоротке, как на посиделках в Нижнем Новгороде, запросто именуя Императора Павлом Николаевичем.

- Искренне рад, mon ami. Знавал тебя прежним, но боялся, что трон испортит да спеси добавит.

- В будущем, быть может. Уберу зло, Пестелем России принесённое, тогда и возгоржусь без меры. Сейчас увы - гордиться нечем, брат Пушкин. Расскажи лучше, что поделывал с прошлой осени?

- Путешествовал всё больше, как строгановская ссылка в Болдино отменилась, - Александр Сергеевич с удовольствием пригубил коньячку из императорских запасов. - Чаял вот в Париж податься.

- Передумал али денег не хватило?

Нужда - вечная спутница поэтов. Среди них принято наделать долгов, карточных и обычных, заложить имение и голодать подобно Шекспиру, пока лондонская публика не оценила сочинённые им пьесы. Но не таков был Пушкин, любитель хорошей жизни и не терявший голову до безрассудства... кроме как из-за любви, но и эта потеря его не настигла ещё.