Помоги проекту - поделись книгой:
— Не знаю.
Зато я, кажется, знаю. Глупо с мылом влезать в подростковый прикид. При каждом движении трещит по швам… Скорее бы это все кончилось. Домой, на Гею. Там нет ни возраста, ни самокопания и никакой другой моральной чесотки.
Домой, домой.
Ночью мне приснилось: широкий каньон. Где-то внизу лесистые склоны, а здесь — камень. Скалистые вершины не пугают и не давят. Дружелюбные, домашние… Воздух прозрачен настолько, что дрожит перед глазами, как будто идет тонкий, очень тонкий дождь… Канатно-кресельная дорога, несколько трасс. Множество людей, свободных и бесстрашных. Славные, совершенно естественные улыбки… Люди едут наверх, на площадки, которых множество на гребнях. С этих площадок удобно взлетать. Небо, окрашенное несметными радугами, полно летящих человеческих фигур.
Сначала меня вроде бы не было. Так иногда случается во сне: наблюдаешь события как в кино, отрешенно. Это не ты крутишься в водовороте сюжета, совсем другие персонажи страдают и радуются, спешат по делам и пьют коктейли, воюют и занимаются любовью. Тебя просто нет. И вдруг — то ли посторонний звук с улицы, то ли сидеть стало неудобно, то ли вообще просто так — ты отвлекаешься от экрана, материализуешься из ничего, обретаешь плоть и привычные мысли.
Вот и сейчас: я нечаянно осознал, что нахожусь здесь же, у начала канатки.
И тут все начало необъяснимым образом меняться. Воздух потемнел, не6о пошло сине-фиолетовыми клочьями, подул шквальный ветер. Движения людей стали резкими, механическими. Заводные, безжизненные куклы садились в кресла, ехали наверх, бессмысленно взлетали, потом бессмысленно опускались на дно каньона и снова спешили к подъемнику. Улыбки застыли, лица стали синюшными, на некоторых появились трупные пятна…
Не нужно быть Фрейдом, чтобы истолковать этот сон.
После того моего срыва Инга замкнулась еще больше.
В принципе, она всегда была не слишком разговорчивой. Ничего нового — если бы я как-то раз не застал ее случайно в курилке института, оживленно беседующей с сотрудниками. Вот так, а дома — многочасовое молчание.
Ближе к выходным она позвала меня в город, развеяться. Я отказался, сославшись на усталость — меньше всего хотелось снова лезть в человеческую толпу. Инга равнодушно выслушала мои отговорки и уехала в компании с лаборантами из соседнего отдела. Конечно, — думал я, — пусть отдохнет, развлечется, она-то еще ни разу не выбиралась из научного городка, пусть, не все же ей на мою постную рожу любоваться, когда самой тошно… Но душеспасительные мантры почему-то слабо помогали. Пуповина оборвалась. Никогда в жизни я не чувствовал себя так одиноко, как в тот вечер.
Ссор больше не было. Но ведь ссора — как пуля: и одной хватит, если в череп. Оставалось только надеяться, что время все исправит.
Однажды, как снег на голову, приехала моя мать.
— Здравствуй, кровиночка! Не чаяла тебя увидеть когда-нибудь. Мы только что вернулись из турполета на Медузу. Отец еще в санатории, на реабилитации, а меня уже выгнали. Дома — сообщение из института: ты на Земле…
…Может, это паранойя… Выглядит мама потрясающе хорошо. Ведет себя… ну, допустим, возбуждение оправдано: давно не виделись. Но какого черта она битых полчаса тараторит о себе, об отце, о Медузе этой несчастной, и ни разу не поинтересовалась — а как я, где был, что делал, что делаю сейчас? Совершенно на нее непохоже. Сколько помню — всегда сначала выяснит, как дела у другого, и только потом (может быть) расскажет о своих…
Чем дольше я слушал эти восклицания и восторги, тем сильнее было дежа вю. А вместе с дежа вю росли тоска и неприязнь. Рискуя растерять последние сыновние чувства, спросил:
— Ма, какая у тебя цель в жизни?
Ответ последовал незамедлительно:
— Облететь как можно больше планет.
Я чуть не взвыл:
— На кой хрен?..
— Ты что! Это же так чудесно, так ново. К примеру, на Медузе…
— Я не о планетах. На кой хрен тебя понесло в кабинку счастья?
— Ах, вот ты о чем. Это неинтересно, Кир.
— Мне интересно!
— Ну, хорошо… На каком-то этапе мы с отцом вдруг оглянулись назад. Все чего-то пашем, пашем. Денег заработали немерено, самим нам столько не прожить, а оставить некому. Стало тоскливо. Зачем дальше вести муравьиный образ жизни? А если остановиться, то чем заниматься? Привыкли уже.
Запоздалое раскаяние обрушилось, как многотонная глыба. А что теперь поделаешь? Ничего уже не исправишь. Люди, которые из-за меня дострадались до кабинки счастья, погибли. Их больше нет. Есть автоматы, запрограммированные радоваться. Даже сейчас: рассказывает тяжелые, в общем-то, вещи, а на лице все та же идиотская улыбка, за какие я, наверно, скоро морды бить начну…
— …Отец выйдет из санатория — приедем к тебе вдвоем. А когда у тебя будет отпуск, вместе слетаем куда-нибудь. Можно опять на Медузу. Мы, правда, там уже были, но ради тебя…
— У меня не будет отпуска. Дорабатываю контракт и возвращаюсь на Гею.
— На Гею? Отлично! Там мы еще не были. Обязательно выберемся к тебе в гости.
Я еле сдержался, чтобы не послать ее к чертовой бабушке. А заодно отца, Медузу и кабинки, ядрена бомба на их создателей.
…Зато Инга зачем-то очень хотела понравиться моей маме. Получилось, не смотря на зеленые волосы. Впрочем, это неудивительно. Моей маме
На выходе из института я столкнулся с Сергеем — тем самым Сергеем, из лаборатории тонких излучений, в компании с которым мы социально опрашивали людей в городе.
— Привет!
— Привет. Чего это у тебя такое?
— Это? — он сунул прибор мне под нос. — УПДАБАЭ, шестая модель. Универсальный портативный дистанционный…
Поскольку я глазел на устройство как неандерталец на электрическую лампочку, Сережа смутился и махнул рукой:
— Короче, старик, это такая штука, которая собирает биоэнергию.
— Где собирает?
— Рядом с живыми существами, разумеется. Грабит их биополя.
— Кошмар. Все всё прут. Даже ауру.
Улыбка собеседника доползла до его собственных ушей:
— Против донорской крови ты тоже чего-то имеешь?.. Это же для больных. Для умирающих.
— Ясно… Бог в помощь. Кстати, ты так и не ответил, какая у тебя цель в жизни.
Сергей поглядел на меня искоса и рассмеялся.
— Совершить как можно больше открытий.
— Скромно, — я усмехнулся. — В сфере биоэнергетики?
— Где получится… Ну, не смотри ты на меня так. Я и без тебя понимаю, что кодовая фраза звучит по-идиотски. Можно сказать как-нибудь иначе, но тогда формулировка будет неточной. Тебе нужен корректный ответ, или — грамотный с точки зрения имиджа?
— А я думал, вы — как попки, ни шагу от буквы.
— У кого-то так и есть. От индивидуума все зависит. Один сам подпишет поздравительный адрес, другой купит открытку с шаблонными стишками. Опять же, если человек привык тупо повторять расхожие истины, то совершенно неважно, есть у него цель или нет.
Надо же. Вот о чем я не задумывался: результат посещения кабинки может зависеть от исходного материала. Даже когда удаляют «лишнее», у кого-то остаток больше, у кого-то меньше… Не то, чтобы я почувствовал симпатию к Сереже, но он меня заинтриговал. Пожалуй, и впрямь чего-нибудь наоткрывает. Если даже кабинка не все извилины выпрямила.
— А тебя не смущает… хмм… наполеоновский масштаб твоей цели?
Он улыбнулся еще шире:
— В старину говорили: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. По факту я сделаю столько, сколько сделаю. Но зачем исходно закладывать какое-то программное ограничение? Излишняя скромность — причина хронических неудач.
Тоже верно…
Я уже знал, из-за чего Сергей оказался в кабинке счастья. Об этом чуть ли не все сотрудники знали. Год назад у него на глазах погибла любимая женщина. На трассе приключилась авария. То, что вытащили из машины, опознать было весьма проблематично.
У Сережи поехала крыша: замкнулся в себе, не отзывался на собственное имя, слабо реагировал на раздражители. Промучившись несколько месяцев, традиционная психиатрия охарактеризовала случай как безнадежный. Получить согласие на переформатирование мозгов было проще простого: Сергей попросту не слушал, что ему говорили, и подмахнул бумажку, не глядя.
Не поспоришь: лучше так, чем никак.
Вечером мой депресняк хлынул через край. В темноте за окном шевелились ветви клена, а казалось — добрый дух терновник стучится в стекло: «Где твои тридцать серебреников, Иуда?..»
Эта бесконечная рефлексия меня самого вгонит в психушку . Или в гроб. Или еще куда. Как было сказано в одной древней книжке, «критическое скопление дерьма чревато взрывом»[1]…
На следующий вечер Инга удивила меня снова.
Передавали интервью с известной актрисой. Видимо, очень неплохой актрисой. По крайней мере, шарма у нее было, хоть отбавляй… Я засмотрелся на экран, а когда обернулся — уперся взглядом в отчаянные глаза любимой женщины.
— Она красивая? Красивая, да?
Я пожал плечами:
— Ничего, вполне. Но ты лучше.
Назавтра волосы моей любимой оказались золотисто-каштанового цвета. Как у той самой актрисы.
Что-то у меня внутри истошно завопило: полундра!.. Я запоздало ринулся спасать ситуацию. Три ночи к ряду мы будили вулкан — какого черта, все напоказ да напоказ, а мы сами что, не люди? Трижды по утрам ходили восстанавливать сожженные датчики… Но зато моя девочка ожила. На четвертый вечер заявила:
— Хочу ребенка.
Потом несколько дней ходила тревожная и суетная. То и дело спрашивала:
— Получилось, правда? Мы столько времени не дышали терновником, все уже прошло, я могу забеременеть?
— Правда, — кивал я. — Может быть. То есть, получилось почти наверняка.
В конце концов, я заразился ее возбуждением. Долго ходил вокруг да около, наконец, высказал наболевшее:
— Ребенок наш, верно? Значит, нам разрешат забрать его на Гею?
Реакция превзошла мои самые мрачные ожидания. Инга отшатнулась, как от удара:
— Ты хочешь вернуться к этому бессмысленному существованию?!
Я поперхнулся собственным стоном…
Довольно обманывать себя. Моей девочки больше нет.
Теперь я молился, чтобы не было никакой беременности. Не знаю, кто — Бог или дьявол — услышал мои молитвы. Инга вернулась от гинеколога расстроенная:
— Пусто.
Помолчала и добавила с надеждой в голосе:
— Они говорят, что при возможностях современной медицины вылечить мое бесплодие как не фиг на фиг…
В «вулкан» мы больше не играли. А потом и вообще перестали заниматься сексом. Виной тому не только мой саботаж. Просто нас все меньше тянуло друг к другу. В конце концов, влечение исчезло совсем. Остались последние конвульсии любви.
Однажды утром я заглянул в комнату своей подруги. На работу пора, а она спит.
Спит, а на губах… улыбка!
Если бы над крышей пролетел мамонт. Если бы полотеры и тостеры построились в шеренги и отправились митинговать к белому дому. Если бы дождь пошел снизу вверх… это показалось бы заурядным и обыденным.
Улыбка.
Я собрал все, на что способен. Сконцентрировался, как голодный кот на куске мяса. Раньше мы умели читать мысли, получится и сейчас. Прочь неуверенность, прочь комплексы, прочь!..
…Ей снился терновый дым и наше хрупкое счастье.
Прошла минута или час. Я стоял, как над гробом, и ненавидел себя. Нельзя было Инге лететь на Землю. Пусть это нечестно, неблагородно, неправильно, но Инга должна была остаться на Гее. Там, на невысоком плато, где под охраной доброго духа приютился заповедник нежных существ, неприспособленных жить среди людей.
Здесь для моей любимой все было кончено раньше, чем началось.
Бейби, ты сопротивлялась, сколько могла. Но если бы мы понимали, чему себя противопоставили. Мы, плоть от плоти этого мира, он же нас, как облупленных…
…Трус. Вечером я пошел совсем не домой.
Поделиться книгой: