Помоги проекту - поделись книгой:
Так продолжалось раза три или четыре. И почему-то всегда на ее пути встречалась какая-нибудь лужа, в которую она непременно падала.
Испугать ее чем-то было невозможно, единственное, кого она боялась, были мыши. Увидев даже самую крошечную полевку, она могла закричать и забиться в угол от страха.
Так что падения с велосипеда ее вовсе не испугали, просто разозлилась она на него сильно.
— Толюня, я больше не буду кататься.
— Почему?
— Ну сколько можно в моем возрасте валяться на дороге? — Чувства юмора ей было не занимать. — Я уж лучше за руль машины сяду!
Сказано — сделано. Окончила курсы вождения. Получила права и села за руль автомобиля. И до определенного времени получала удовольствие от вождения. Ездила быстро, иногда Кремер, сидя рядом с ней, не раз говорил: «Таня, не жми ты так сильно на педаль! Сбавь скорость! Не лихачь!»
А она как не умела медленно ходить, так и езду предпочитала быструю. Иногда нервы любимого мужа не выдерживали, и он пересаживался на заднее сиденье. А еще частенько подтрунивал над ней: «У нас две машины: одна для битья, другая для езды».
Первое ее «профессиональное» падение случилось летом 1956 года на летней эстраде ЦПКО им. Горького. После премьеры «Белой акации» наряду с песней об Одессе хитом, как бы сейчас сказали, стал номер Тони и влюбленных в нее Саши и Леши. «Ты помнишь, как хотели 4 апреля в Театр оперетты мы пойти? В театр мы не попали, билетов не достали». И ответ ее Тоськи «Ах, Лёша, ах, Саша, я признаюсь вам, что тоже изнываю от любви». Их трио пользовалось невероятной популярностью, и через какое— то время уже ни один концерт не обходился без него.
В тот день, едва она с актерами вышла на эстраду, как пошел дождь. Но зрители и не собирались никуда расходиться. Ее мальчишки спели: «Ты помнишь, как хотели», она спела свое: «Ах, Лёша! Ах, Саша!», и они втроем начали танцевать. И вдруг она, поскользнувшись на уже намокшей от дождя дощатой площадке летней эстрады, мало того что упала прямо в лужу, так еще и проехалась на животе вдоль всей сцены. Больше ни на одном из концертов этот номер столь оглушительного успеха не имел.
Однажды она не просто упала, а провалилась, причем в буквальном смысле этого слова. Это случилось на гастролях в Югославии, в Титограде (теперь это столица Черногории Подгорица), где на площади соорудили помост. Публика держалась настороженно-враждебно, и это понятно — ведь отношения СССР и Югославии были разорваны на много лет, а теперь с таким большим трудом восстанавливались. Она и ее партнер Николай Каширский исполняли номер из спектакля «Марица» — и вдруг во время танца под ней сломалось несколько досок. На глазах зрителей московская артистка провалилась в яму и застряла в ней.
«Ну, думаю, калека на всю жизнь, — хохотала она, вспоминая этот эпизод. — А Коля Каширский не сразу заметил, что со мной случилось. Он продолжал танцевать. И вот повернулся, увидел меня в провале — и на секунду остолбенел. Потом сказал зрителям: «Пардон!» Вытащил меня за руку, отряхнул — и мы дотанцевали номер под гром оваций. Концерт был спасен».
Умение относиться к определенным ситуациям, даже если они не всегда приятные, с юмором — это характер.
Уж чего-чего, а падений и на сцене, и за кулисами ей хватало.
И чаще всего это почему-то случалось на «Катрин». Однажды упала в самом начале спектакля. Первый выход Катрин. По мизансцене она по лестнице спускается на сцену и начинает арию:
Спектакль идет уже много лет и, что вполне естественно, по лестнице она спускается, глядя не под ноги — она уже каждую ступеньку знает наизусть, — а на своих партнеров, стоящих на сцене, и на зрителей.
Что случилось в тот день, она так и не поняла: то ли осветитель не вовремя свет направил и ослепил ее, то ли каблук зацепился за ступеньку, а может, просто уже настроилась на арию — она всегда боялась, когда спектакль начинался с выходной арии, — и не заметила, что лестница еще не закончилась. В общем, она сделала шаг и не рассчитала. Думала, что уже сцена, а, как выяснилось, внизу была последняя ступенька. Оступившись, упала и подвернула ногу. Острая боль пронзила все тело. А ведь впереди ария, танец… Да и на сцене ей еще долго предстоит быть. Но, видимо, так уж устроен актерский организм, что в тяжелые моменты мобилизует все свои силы. Да и сами актеры — не вполне нормальные люди: думают в первую очередь не о собственном здоровье, а о том, как они будут дальше играть, ведь зрители купили билеты и пришли на них посмотреть. Свои сцены она доиграла, и к моменту ухода за кулисы ей уже показалось, что боль утихла. Очутившись в гримерной, увидела, что колено в крови. И первое, о чем подумала, — разбитое в кровь колено могли увидеть зрители, ведь на ней белые чулки. Вызванный врач сделал «заморозку» и… предложил отменить спектакль. Но она не согласилась. Хотя с трудом понимала, как она с такой болью будет танцевать фрикасе, — танец сложен по технике исполнения и со здоровой ногой, а с больной…
И вот финал первого действия.
— Мне страшно, — говорит Лефевр. — Я боюсь за тебя, Катрин!
— Побеспокойся лучше об императоре!
Развернувшись, она тихо произнесла: «Господи, пронеси!» — и походкой вразвалочку — прачка же! — пошла к лестнице. «Господи! Только бы подняться!»
А за кулисами едва сознание не потеряла от боли. Антракт задержали, дали ей возможность чуть дольше отлежаться в гримерной.
Как она доиграла спектакль — помнит с трудом. Единственное, что осталось в памяти: как только выходила со сцены за кулисы, врач тут же начинал колдовать над ногой. И конечно же партнеры — ее замечательные партнеры — поддерживали как могли. Иногда в прямом смысле слова.
А Слава Богачев — он играл Наполеона — в одной из общих сцен, почувствовав, что она упала духом, шепнул ей: «Таня-Ваня! Ну ты даешь! Это ж надо, тринадцать лет играть спектакль и не запомнить, что ступенек двенадцать!» И увидел улыбку на ее лице. Сцена продолжалась:
— Что, я должна спокойно слушать, как сестры вашего величества оскорбляют армию? — возмущалась Шмыга— Катрин.
— Армию?
— Да-а! В моем лице!
Как-то в антракте побежала встречать своих друзей, которые должны были зайти к ней, и не заметила помост, который рабочие сцены еще не успели убрать. Ударилась она тогда очень сильно. Хорошо, что не разбилась, а ведь могло быть и такое. В тот момент она тоже в первую очередь подумала о том, что антракт скоро закончится и как же она будет играть второй акт. А вот о том, что у нее может быть повреждено лицо, сломана нога или рука, выбит зуб, — она подумала уже потом…
И еще одна мысль промелькнула в ее голове: «Пора бы тебе, Татьяна Ивановна, уже остепениться и перестать носиться как угорелая. Не девочка уже, а народная артистка СССР». А через секунду она уже и забыла об этом. Ну не может она иначе. После спектакля не входит, а буквально влетает в квартиру. Сумка летит в одну сторону, туфли — в другую, цветы — в третью. Кремер только успевает дойти по коридору до своего кабинета, а у нее уже стол накрыт к ужину, цветы расставлены по вазам. Привыкла все делать быстро. Ходить, готовить, убирать квартиру. «Опять на свое помело уселась!» — подшучивал над ней муж. И еще была у нее одна особенность: каждые два часа она наносила на ногти свежий лак — это дома, а в театре — перед началом спектакля и в каждом антракте. Все быстро и четко. Однажды молодая актриса увидела, как она в антракте, стоя возле гримерной и разговаривая с кем-то, наносит лак: в левой руке флакончик, в правой — кисточка.
— Татьяна Ивановна! — ахнула она. — Как вы так, «на весу», можете ногти красить?
В ответ лишь плечами пожала — привычка.
Она частенько удивляла молодежь. Почему-то вспомнилось, как однажды пришла в театр в короткой юбке. Мода переменчива. Было модно носить мини — с удовольствием носила, мода прошла — перестала. А когда вновь вернулась мода на короткое, почему-то решила, что уже не по возрасту. Одно дело на сцене — оперетта такой жанр, и совсем другое — в повседневной жизни.
И вдруг подруга как-то передала ей свой разговор с мужем. Тот спросил: «А почему Таня все время ноги закрывает? Они у нее некрасивые?»
Тогда, пригласив их в гости, она надела короткую юбку. Восторгу гостей не было предела.
А на следующий день пришла в театр.
— Татьяна Ивановна! — увидев ее, теперь уже ахнули молодые актеры и актрисы. — Почему вы так никогда не ходите? У вас такие красивые ноги!
Она лишь плечами пожала:
— Ну, ребята, мне как-то это в голову не приходило.
Ей повезло. Долгие годы с ней была Риза Осиповна Вейсенберг — потрясающий художник по костюмам. Каждый раз удивлялась, как малыми средствами ей удавалось достигнуть необходимого эффекта. Это сейчас богатый выбор всевозможных тканей: покупают и по три, и по четыре тысячи долларов. А раньше? Простая марля, дешевый шелк, который непременно мялся, иногда крепдешин. Недорогой материал так крахмалили, что казалось — платье сшито из органди. Из мехов был только кролик. Но этот самый обычный кролик в руках художника превращался в шикарный мех.
Женщины восторгались ее нарядами, копировали. И все без исключения были уверены в том, что она и в жизни ходит точно в таких же нарядах. И ошибались. Потому что…
Один из постулатов ее жизни: не моде надо подчиняться, а подчинить ее себе. И никогда не надевать то, в чем ей неудобно, даже если это модно. Как истинная женщина, она любит красиво одеваться, но никогда не наденет броскую вещь, которую так любят супермодницы, — стесняется. И почему-то считает, что не умеет это носить.
— Господи! — воскликнул однажды тогда еще начинающий модельер Вячеслав Зайцев. — Кому же, как не вам, все это носить?
— Славочка! — застенчиво улыбнулась она. — Я с удовольствием буду покупать у тебя концертные платья.
Но если от предложения модельера она могла отказаться, то спорить с художником по костюмам было весьма проблематично.
Риза Осиповна — женщина строгая и властная. Но с каким терпением она втолковывала начинающей актрисе, что в театре есть свои законы. А уж в оперетте тем более. Что нельзя выходить на сцену в парандже. Актриса должна уметь носить костюм, а она именно умеет. Поэтому стесняться нечего. Если есть вкус и чувство меры, значит, не страшен даже самый глубокий вырез.
Она всегда была придирчива к своим сценическим костюмам. Все правильно, ведь костюм — это неотъемлемая часть создания образа. Все играет огромную роль — как он на тебе сидит, как ты в нем себя чувствуешь, как выглядишь.
Но на примерках приходилось трудно. Выстаивала по пять-шесть часов. Все просчитывала до мелочей. Крутилась перед зеркалом, поворачиваясь в разные стороны, и смотрела, как спадает материал, не сборит ли где при том или ином движении.
Иногда молоденькие актрисы ее спрашивали: «Татьяна Ивановна, почему у вас такие красивые платья?!» Они, видимо, думали, что ей костюмы шьют не в театральной мастерской, а вне ее.
Приходилось давать «мастер-класс Татьяны Шмыги». Он очень прост.
— Деточка моя, — смеясь, отвечала она. — Стоять надо. Не можешь?! Терпи. Выдерживай!
…Это произошло в Будапеште на гастролях. До спектакля оставалось ровно два дня. И за это время нужно было успеть сшить бархатное платье. Бархат был синтетическим. Она мужественно стояла по шесть — восемь часов на примерках, дышала той пылью, которая непременно бывает, когда кроишь синтетику, несмотря на аллергию, преследовавшую ее с двенадцати лет. Перед самым началом войны ее отца отправили в командировку в деревню Запутная Егорьевского района. В первые военные месяцы она наравне со взрослыми работала в местном колхозе. И вот там на молотилке от летящей от колосьев, соломы и зерен пыли она и «заработала» аллергию.
А в Будапеште к аллергии прибавился еще и страшнейший трахеит. Но несмотря ни на что, на сцену она вышла в новом платье и прекрасно сыграла спектакль.
«Это надо же, — шутили потом коллеги, — ради роли и красоты выстоять, надышаться пылью, получить «в награду» трахеит, но все равно выйти на сцену и петь. Нет, на это способна только Шмыга!»
И вдруг слегла. В самом прямом смысле этого слова. За три дня до творческого вечера. Она не то что ходить не могла, а даже просто встать на ногу. При малейшей попытке острая боль пронзала всю ногу — от пятки до бедра. Как она встанет на каблуки? Как будет танцевать? А вдруг упадет на сцене? Что делать? Отменять юбилейный вечер?
Нет. Надо во что бы то ни стало выйти на сцену. А там… пройдут все хвори. Ну что толку лежать в кровати, хандрить и только себя жалеть. Так можно и совсем раскиснуть. Она ведь совершенно не умеет болеть. Да и температуры у нее никогда не бывает, потому что ее температура — тридцать пять и три. Такая уж она холоднокровная. Для всех людей тридцать шесть и шесть считается нормальной, а для нее — высокой. Сколько раз такое было: больная приезжает в театр, врач дает лекарство, и она выходит на сцену. И куда только все хвори деваются. Просто чудеса.
Ведь ее в этой жизни и держит то, что она должна выходить на сцену. Каждый раз, собираясь на спектакль, думает: «Господи, ну за что мне все это». Согласилась бы отдать что угодно, только бы не идти на спектакль. Но приходит в театр, в гримерной ставит на столик свою Чану — многолетний талисманчик, распевается, гримируется, одевается в костюм героини, выходит на сцену — и внутри словно моторчик начинает какой-то работать. После спектакля ее трудно узнать, домой возвращается совершенно иным человеком, другой женщиной. Кремер считает, что ей нужно играть каждый день.
Сцена — единственное, что у нее есть. Не случайно ведь одна из ее героинь пела: «Театр — мой дом!» Уж сколько лет прошло с тех пор, как спектакль сняли с репертуара, а она до сих пор с удовольствием исполняет финал «Джулии». Зрители плачут. Плачут вместе с ней и актеры, выходящие в этот момент на сцену.
Значит, завтра все заново. Сначала. С нуля…
— Татьяна Ивановна! Вы выглядите на все сто! — Сколько раз слышала это на репетициях своего творческого вечера, а все равно чуть не прыснула от смеха.
«Ну сейчас я вам покажу, на сколько выгляжу!» — промелькнуло в голове.
И неожиданно даже для себя самой в момент исполнения арии Джулии Ламберт начала танцевать. Откуда только силы взялись? И лишь закончив и подняв в конце большой палец правой руки вверх, увидела в оркестровой яме побледневшее лицо «своего любимого Кремера».
Сейчас уже и не вспомнить, с чьей легкой руки друзья и знакомые стали называть их Бим и Бом. Потому что практически всегда вместе. На время их разлучали лишь спектакли — жена выходила на сцену Театра оперетты, муж дирижировал в Театре сатиры. Они с благодарностью это приняли. А между собой назвали друг друга «Бимочка» и «Бомочка».
Летом 1986 года она была на гастролях с оркестром легкой музыки МГУ под руководством Кремера в Днепропетровске. В тот вечер они только вошли в служебный вход театра, как зазвонил телефон. Почему именно в тот момент она вздрогнула, до сих пор не может понять. Мало ли сколько звонков раздается в театре. Но услышав именно тот, она вздрогнула и внутренне сжалась. В голове промелькнула только одна мысль: «Так может звонить БЕДА».
— Анатолий Львович! Это вас! — администратор протянула трубку Кремеру.
— Что случилось? — Она слышала лишь то, что говорит муж. — За что? Через день я буду в Москве, — сказал он и положил трубку. Лицо его посерело.
— Толюня, что случилось? — Это уже в гримерной.
Молчание. Она понимала, что он не хочет расстраивать ее перед концертом.
— Толя, я не отстану, пока не получу ответ. Ты меня знаешь.
Молчание.
— Роза звонила?
— Танечка! Давай поговорим после концерта.
— Хорошо, — вдруг покорно согласилась она и… развернувшись на каблуках, пошла из гримерной.
— Ты куда?
— Розе звонить! Пока ты будешь собираться с мыслями — расстраивать меня перед концертом или после, я сама все узнаю. — И повернувшись к нему уже в дверях, произнесла: — Да… в Москву мы улетаем ближайшим рейсом.
— Но завтра же последний концерт.
— Значит, я заболею. И концерт отменят «в связи с болезнью народной артистки СССР Татьяны Шмыги». Так что случилось, Толя?
— Игорь в Матросской Тишине.
— За что?
— Нетрудовые доходы.
— Та-а-к, — протянула она задумчиво. — Все понятно: лес рубят — щепки летят. Все, Толюня, иди, готовься к концерту.
— А ты?
— А что я? Я пошла распеваться.
— Танечка, — он зашел к ней в антракте в гримерную, — ты как?
— Все нормально! — докрасив ноготь, она подняла глаза и поймала его взгляд в зеркале. — Чемоданы я уже собрала, — она кивнула головой в угол комнаты. — Билеты, надеюсь, скоро принесут, а нет — так улетим. После концерта мы сразу уезжаем в аэропорт. Все, Толюня, через пять минут я буду готова.
Не зря ее Катрин поет: «Для нас вдвоем беда — не беда».
Муж уже в который раз поразился выдержке своей любимой жены: в тяжелые моменты, когда большинство женщин бились бы в истерике, его Бимочка собирается с мыслями и силами и действует. Плакать она будет потом.
Приземлившись в аэропорту Москвы, они, не заезжая домой, поехали к Розе Давыдовне. То, что они услышали, казалось полным бредом. При обыске в квартире Игоря, ее сына (в то время он был начальником производства автосервиса в Люблино), среди вещей была найдена «толстая цепочка из желтого металла» — так было записано в протоколе обыска. Вот она-то и стала главным «свидетелем обвинения» по статье 153 УК РСФСР. «Частнопредпринимательская деятельность и коммерческое посредничество».
— Так, мне все понятно! — Она взяла бразды правления в свои руки. — Надо было кого-то посадить, арестовали Игоря. Никто не собирается доказывать, что это ошибка. У НИХ ошибок быть не должно.
— Таня, подожди, это все слова, надо же что-то делать… — Она поняла, что Кремер тоже растерялся.
— Толюня! — ласково промурлыкала она. — Ты великолепный дирижер, — так разговаривают с маленьким ребенком, который вот-вот расплачется. — Но здесь позволь уж дирижировать мне.
— Роза Давыдовна! Вы — врач от Бога. Но завтра вы вспомните, что ваши пациенты не просто пациенты, а люди с большими связями.
— Танечка! — плакала бывшая жена ее мужа. — Но ведь Игорь же ни в чем не виноват!
Поделиться книгой: