Загадочная Шмыга

На собрании он оказался рядом с ней, посидев немного, дотронулся до ее плеча и тихо шепнул на ухо: «Танечка! Я незаметно исчезну, а вечером вам позвоню, узнаю, что и как». Она кивнула.

А вечером в ее квартире раздался звонок.

— Танечка! — на том конце она услышала голос Кремера. — Что интересного я пропустил?

— Ничего особенного, — еле сдерживая улыбку, ответила она. — Вылетаем из Шереметьева, в аэропорт поедем на автобусе. Сбор на площади Революции.

— Тогда до завтра, Танечка!

— До завтра, Анатолий Львович!

Так уж «исторически» сложилось, что Кремер называл ее Танечкой, она его исключительно — Анатолий Львович. И оба на «вы».

Он пришел к ним в театр в 1962 году ассистентом дирижера. Пожалуй, это был самый расцвет Московского театра оперетты. Главным режиссером был Владимир Канделаки — феноменально музыкальный, его стихией была именно музыка, поэтому он, как никто другой, любил и умел «ставить музыку». Главный балетмейстер — Галина Шаховская. Если кто-то из балетных поднимал ногу на пять сантиметров ниже положенного, она устраивала такую выволочку, что желание схалтурить отбивалось всерьез и очень надолго. Художником по костюмам была знаменитая Риза Вейсенберг — она могла окинуть хористов одним только взглядом и при этом устроить разнос. «Что за халы на голове?!» Следила за всем будь здоров, не дай бог было что-нибудь свое прицепить на костюм. Моментально замечала и ругала.

А правил бал Григорий Арнольдович Столяров. Он принял приглашение Канделаки стать главным дирижером в 1954 году. С Владимиром Аркадьевичем они вместе работали в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, где Столяров дирижировал операми. Выступал Столяров и с симфоническими оркестрами. И при этом всегда любил оперетту, хотя вплотную никогда не занимался ею. Оперетта не была для него «легким жанром», он относился к ней как к самостоятельному виду искусства. Он говорил, что в оперетте «нужно петь не хуже, чем в опере, играть не хуже, чем в драме, танцевать не хуже, чем в балете, а оркестр должен звучать столь же богато и ярко, как симфонический».

И при нем оркестр Московского театра оперетты зазвучал. Строгим был Столяров не только по отношению к своим оркестрантам, но и к хору и к актерам. О том, чтобы прийти к нему на урок, на репетицию, не распевшись или не выучив свою партию, — о таком и подумать было нельзя.

Ведь то, что тебя видит в данной роли режиссер, это конечно же хорошо, но далеко еще не все. Важно, чтобы тебя увидел дирижер. Мало того, что увидел, надо еще, чтобы он захотел с тобой работать. Таких дирижеров в те времена было немного — в Большом над всем царил Александр Шамильевич Мелик-Пашаев, в Музыкальном имени Станиславского и Немировича-Данченко — Самуил Абрамович Самосуд, в оперетте — Столяров.

В последние годы он уже очень тяжело болел, перенес операцию на ногах. Но все равно стоял за пультом, а ведь долго стоять ему было категорически нельзя.

Так уж принято «на театре», что дирижера называют исключительно по имени-отчеству — и неважно, сколько ему на тот момент лет. И непременно на «вы».

С Кремером она репетировала Адель в новой редакции постановки «Летучая мышь». Так что до той поездки в Париж они были знакомы друг с другом много лет.

Что случилось в то утро, когда все они встретились на площади Революции в ожидании автобуса? То ли день смешался с ночью, то ли рухнул построенный замок из песка.

Он сел в автобусе позади нее и Натальи Столяровой. И понеслось — шутки и остроты сыпались из него словно из рога изобилия. Анекдоты перемежались с забавными случаями из жизни. Хохот не смолкал до самого аэропорта. А в самолете все по новой… От смеха сводило скулы.

И вдруг она поймала себя на мысли, что уже давно ей не было настолько легко и свободно. Да, она привыкла совершенно к иному обращению. Для знакомых мужчин (кроме конечно же друзей дома) она в первую очередь известная актриса. И обращаются к ней не иначе как Татьяна Ивановна. Профессия накладывает определенный отпечаток, что уж тут скрывать, букеты и комплименты после спектакля — непременный атрибут ее творческой жизни. У поклонников своя иерархия, но все мужчины без исключения, хоть и ходили за ней толпами, прекрасно знали, что она никогда не позволит перейти грань дозволенного даже в комплименте. Тем более слишком бурные восторги по поводу собственной персоны она пресекала тут же, на корню. Она — истинная женщина, а таким не свойственно строить глазки и флиртовать направо и налево. И когда ей признавались в любви, она все сводила к шутке, а если поклонник не понимал, тут же возводила между собой и ним непреодолимый барьер.

Ей 48 лет, двадцать из них она жена Владимира Канделаки. У нее безупречная репутация. Да, она актриса Театра оперетты, но это ее профессия, флирт, кокетство — это на сцене, а в повседневной жизни — взгляды на отношения мужчины и женщины сродни пуританским. Так уж ее воспитали в детстве, и за это она благодарна своим родителям.

Никто не посмеет бросить камень. И в первую очередь она сама. А это гораздо важнее всех сплетен и слухов… Хотя слухи ползали не только по Москве, но и далеко за ее пределами.

Кто-то из ее поклонниц начал распространять сплетню про нее и космонавта Германа Титова. Без всяких на то оснований. А все началось с фотографии. После спектакля она, даже не подозревая, во что это может вылиться, сфотографировалась с Титовым. Фотография была скорее любительской, хотя и сделал ее профессиональный фотограф — муж одной из актрис театра. Но ее не предполагали публиковать ни в газете, ни в журнале. С этого все и началось. А поскольку в те времена еще, слава богу, не было такого понятия, как «желтая пресса», так называемыми папарацци с удовольствием работали некоторые поклонники. Они же все и всегда знали. А что не знали, очень любили придумывать. И сообщать друг другу. Кто больше знает про своего кумира? Сплетня о ее романе с космонавтом номер два мгновенно облетела сначала Москву, а потом вышла за пределы не только города, но и страны. Она, никогда не собиравшая сплетни, поначалу и понятия не имела о том, что про нее говорят. И вдруг стала замечать, что, куда бы она ни зашла — будь то магазин или сберкасса, — мгновенно начиналось шушуканье «Шмыга — Титов. Шмыга — Титов». Договорились до того, что правительство не разрешило Титову развестись и жениться на Шмыге. Это был какой-то ужас. На пустом месте выдумали что-то невероятное. Все это продолжалось на протяжении двух лет и в конце концов настолько им надоело, что однажды, буквально столкнувшись на лестнице — она поднималась, а он спускался, — они даже не поздоровались!

…В какой-то момент она вдруг обнаружила, что Кремер путается в местоимениях «вы» и «ты», но она стойко держала оборону и делала вид, что не замечает этого. Из ее же уст по-прежнему звучало: «Анатолий Львович» и на «вы». Дирижер! И никуда от этого не денешься. А он что только не делал, чтобы обратить на себя ее внимание. На одну из его «выходок» она прореагировала болезненно, но вида постаралась не подать. Он заметил это и больше подобного не позволял себе.

А произошло следующее. В той двухнедельной поездке они были в Ницце, Канне, добрались до Монако. Обедали в небольшом ресторанчике на побережье. Было холодно, дул ветер. И Кремер, демонстративно подозвав официанта, заявил, что суп остыл, и велел подогреть. Официант удивился, но виду не показал, тем более что заказ был сделан на идеальном французском языке. А когда принес обжигающий суп, получил новый — сто граммов водки. Дирижер Театра сатиры явно не вписывался в остальную компанию театральных деятелей — тратить суточные на водку в ресторане Монако! Непонятная роскошь по тем временам, граничащая с чистым выпендрежем.

— Таня! — услышала она шепот на ухо. — Явно ради тебя старается.

— Пижон! — вырвалось у нее. Чтобы не показать, насколько это ее задело, она попыталась улыбнуться. Он и сам уже понял, что переборщил.

По возвращении в Париж ее ожидал новый сюрприз.

— Таня! — ахнула Наталья Столярова, открыв дверь. — Иди сюда.

Она выбежала на зов и остановилась как вкопанная. На пороге их номера стоял Кремер собственной персоной. В руках у него была корзинка с клубникой.

— Ну вы и… — только начала она, как тут же услышала:

— …Пижон. Я знаю, Танечка! Но что же мне делать, если я действительно люблю очень горячий суп, и где же мне, как не во Франции, практиковаться во французском?

Ох, видимо, не зря придумано про «частицу черта», которая сидит в любой из нас. Она четко поняла, что следующий шаг за ней, и… пригласила Кремера на ночную прогулку по Елисейским Полям.

А на следующий день она… исчезла. О том, что ее пригласили в гости, она сообщила лишь руководителю группы (что поделать — такие были порядки), а Кремеру — «забыла». Муж ее подруги детства работал в посольстве Франции, так что никакого криминала в ее походе в гости не было. Хуже было другое — она не пришла в отель ни вечером, ни на следующее утро. А когда появилась, возбужденная и от воспоминаний, и от репетиции в «Казино де Пари», куда ее пригласила подруга, — вдруг отчетливо увидела, насколько испуган и… рассержен Анатолий Львович.

И так же отчетливо поняла, что в ее жизни что-то происходит. Ее неудержимо влечет к этому человеку, а его — к ней. Она, взрослая женщина, прекрасно понимала, что это не мимолетное увлечение, а нечто большее. Сколько раз она проживала подобное на сцене — ее героини, девочки, девушки, молодые женщины, любили и были любимыми. И она с головой от лица своих героинь окуналась в столь волшебное чувство. А вот что касается жизни… Не думала не гадала, что ей и в жизни придется испытать то, о чем написаны монбланы литературы. Когда-то очень давно молоденькая девчонка влюбилась в мужчину старше себя, приняла влюбленность за любовь. Но она ни о чем не жалеет. Сердечное помешательство — самое лучшее, что может быть на свете. Но ей уже не 28, и она отдает себе отчет в том, что это больше, чем просто влюбленность. И это серьезно. Только вот что теперь делать дальше? Оставить все как есть — уже невозможно. А иначе как? Оба они не свободны.

Почему-то вспомнилось, как Канделаки однажды чисто интуитивно приревновал ее к Кремеру. Во время съемок фильма «Эксперимент» Кремер пару раз заходил к ним домой. В один из таких визитов ее помощница по хозяйству — добрый ангел Манечка приготовила любимый суп Владимира Аркадьевича — грибной кулеш. И подала к столу. Как раз в это время домой из театра вернулся муж.

— Владимир Аркадьевич! Вы как раз к обеду. Садитесь.

— Не хочу! — Муж был явно не в духе. Едва кивнув Кремеру, он скрылся в своей комнате.

За столом она пыталась разрядить обстановку. А сама никак не могла понять, что послужило причиной недовольства мужа. Что-то в театре? Или же присутствие за столом Кремера? Второе — глупо — они же знакомы еще со времен работы Анатолия Львовича в Театре оперетты.

Ответ на так и не заданный вопрос она получит в тот момент, когда вернется домой после того как в ресторане будет отмечать окончание работы над фильмом.

— Ты помнишь, когда у нас Кремер был в гостях?

— Да.

— Так вот, как только я увидел, что он сидит за столом и ест МОЙ грибной кулеш, сразу все про вас понял…

— По-твоему, я должна была оставить человека без обеда? — Она попыталась все свести к шутке. Но муж шутить не был расположен. — Володя, что ты понял? Зачем ты меня оскорбляешь своими подозрениями?

Пройдет какое-то время, и она узнает, что перед той поездкой супруга Кремера Роза Давыдовна почему-то сказала ему: «Ты домой не вернешься».

Но это будет потом, а тогда, увидев ее в аэропорту, она обратила внимание на то, что женщина не очень хорошо выглядит. И даже сказала Кремеру: «У Розы что-то случилось».

Они разъехались по своим домам. А на следующий день в ее квартире раздался телефонный звонок. Она почему-то сразу поняла, что это Анатолий Львович. С тех пор они встречались почти каждый день. Однажды она, садясь в машину, не выдержала и, звонко рассмеявшись, произнесла: «Смешно! Ведь не девочка уже, а бегаю на свиданку!»

Она решилась раньше Кремера. Владимир Аркадьевич улетел в Хабаровск ставить спектакль в местном музыкальном театре. «Это судьба!» — почему-то промелькнуло в ее голове. Уйти именно сейчас, когда муж в длительной командировке. Так она сможет избежать выяснения отношений, ненужных объяснений. Ведь и так все давным-давно ясно. Любовь прошла, и живут они вместе скорее по привычке. В один из дней, оставив мужу записку, она собрала кое-какие свои «тряпочки» и ушла из дома на Котельнической набережной. Единственное, что она взяла, — рояль, и то только потому, что подруга буквально заставила ее это сделать. Какое-то время она жила у актрисы Театра оперетты Татьяны Саниной, а потом, сняв крохотную квартирку на первом этаже в районе Бескудниково, переехала туда.

Юридически разводиться с Канделаки ей было не надо — когда Владимир Аркадьевич предложил официально оформить отношения, она отказалась. Зачем? И так все знают, что они муж и жена. Наверное, если бы были дети, тогда имело бы смысл оформлять отношения, но детей у них с Канделаки не было.

У Кремера все было иначе. Расходился он долго и мучительно. Ему приходилось резать по живому. Уходил из дома к ней, потом через какое-то время возвращался вновь в ту семью. «Я не знаю, что мне делать, — сказал он ей однажды. — Я люблю тебя и люблю Розу». Одно дело уходить от женщины, которую хоть в чем-то можно упрекнуть, и совсем другое дело — от жены, к которой нет ни одной претензии. Она все знала. Ни в чем не упрекала, ничего не требовала. Лишь однажды не выдержала и разрыдалась в машине. Они возвращались из дома отдыха, где вместе провели несколько дней. Чтобы уехать с ней, Кремеру пришлось придумать историю, что он уезжает в Ленинград на переговоры с режиссером Театра имени Ленсовета Игорем Владимировым. Роза поехала провожать его на вокзал. Ему пришлось сесть в поезд Москва — Ленинград. Сойдя на первой же станции, где останавливался скорый, он вернулся в Москву, приехал в Бескудниково, где оставил свою машину (дома сказал, что она в ремонте), и на ней они уехали в дом отдыха.

На обратном пути, уже подъезжая к дому в Бескудниково, он произнес:

— Сейчас завезу твои вещи и поеду домой.

И вот тут она не выдержала. В тот момент ей показалось, что о спектакле под названием «Кремер уходит к Шмыге» знает если не вся театральная Москва, то половина уж точно. И виновата во всем только она. Ведь женщину, которая уводит мужа из семьи, иначе как разлучницей не называют. Как объяснить всем «доброжелателям», что она никого и никуда не уводила?

И вновь ей вспомнилась та самая воронка, которая однажды чуть не лишила ее жизни. В ту ночь она должна была принять решение. А чтобы его принять, ей пришлось опять глубоко вдохнуть, нырнуть и… резко в сторону.

«Если ты любишь что-то — отпусти. Если оно твое — оно вернется» — эти слова Маркеса стали для нее своего рода молитвой.

Утром она собралась и поехала на репетицию. Решение было принято. В служебный вход Театра оперетты вошла уже совсем иная Татьяна Шмыга, нежели та, что сидела вечером в машине. Прямая спина, звонкий голос и привычный стук каблучков по лестнице. И лишь немногие смогли увидеть, как изменился взгляд чуть раскосых глаз.

«Доброжелатели» попытались рассказать, что вернувшийся из командировки Канделаки воспринял ее побег в штыки. Она тут же пресекла все разговоры на эту тему. На чужой роток не накинешь платок, понятно, что ее уход от Владимира Аркадьевича еще долго будет обсуждаться и в театре, и за его пределами. Но без ее участия.

…Она собиралась на спектакль, когда в дверь позвонили. Почему-то, даже не спросив «кто», открыла ее. На пороге стоял Кремер — похудевший и осунувшийся.

— У тебя спектакль? — только и спросил он.

Она кивнула.

— Я отвезу тебя и, если позволишь, останусь посмотреть. Вечером привезу тебя домой и, если позволишь… останусь с тобой.

Вечером за ужином она узнала, что Роза заболела и Кремер ухаживал за ней. И только когда она выздоровела, сказал ей о том, что уходит из семьи. В свадебное путешествие, хотя свадьбы как таковой и не было, они уехали в Германию. За месяц Кремер написал партитуру спектакля «Эспаньола», и это стало не только началом их совместной работы, но и самым лучшим подарком, который только может получить актриса. А сам спектакль был ее самым любимым. Когда его сняли с репертуара, она сказала: «Больше такого не будет ни в театре, ни у меня в жизни».

Спектакль «Эспаньола, или Лопе де Вега подсказал» взорвал театральную Москву и совершил, как это ни высокопарно прозвучит, своеобразную революцию в Московском театре оперетты, где были свои правила и устои. Это не было ни опереттой, ни мюзиклом, хотя она так и не могла понять, в чем же отличие между этими двумя названиями. Ведь суть-то остается прежней. «Эспаньола» стала музыкальным спектаклем. И такого еще не видели.

Сейчас даже смешно вспоминать: именно то, что «Эспаньола» не имеет никакого отношения ни к оперетте со сложившимися вековыми традициями, ни к самому театру, у которого тоже есть свои традиции, стало главным обвинением в адрес создателей спектакля.

Обвинителями выступали члены художественного совета, которым сдавали спектакль. Словно кто-то дал команду «фас», и… коллеги вдруг отчетливо напомнили ей свору собак, которым нужно было просто облаять. Сколько лет она работает в театре, сколько раз сдавала спектакли художественному совету, сколько раз сама принимала участие в различных худсоветах, но такого не могла припомнить. Аргументов, кроме как «это не оперетта», не выдвигалось. «Это позор для театра! Жаль хороших артистов, ввязавшихся в столь сомнительную авантюру!» Досталось всем. Но больше всего Кремеру — суть перемывания ему косточек сводилась к следующему: как он, «мальчишка», посмел замахнуться на святое! Как смел поломать традиции! Его — а ведь он был не только соавтором, но и музыкальным руководителем постановки — готовы были разорвать на части.

Секретарь партбюро театра, балерина, произнесла: «Я прослушала весь спектакль и не запомнила ни одной мелодии». Аргумент в ее понимании просто убийственный. И вот тут уже Кремер не выдержал. «Может быть, все дело в вашей музыкальной памяти, — вкрадчиво произнес он, — а вовсе не в музыке».

Если бы не присутствие нового главного режиссера, кто знает, до чего могли бы договориться. Не исключено, что получилось бы, как в ссоре Фаины Раневской и Юрия Завадского.

Фаина Георгиевна никак не могла принять режиссерскую трактовку образа, в котором ей предстояло выходить на сцену. Когда споры становились жаркими, она начинала «огрызаться» — кто-кто, а уж Завадский прекрасно знал о ее остром язычке. И однажды, когда в очередной раз перепалка дошла до точки кипения, он, не выдержав, указал пальцем на кулису и рыкнул на актрису: «Вон из театра!» Раневская не была бы Раневской, если бы молча выполнила его указание.

Спустившись со сцены в зрительный зал, она подошла к двери, ведущей в фойе театра, распахнула ее и, показав указательным пальцем в открытое пространство, грозно произнесла: «Вон из искусства!»

Но то Раневская с Завадским — два кита, они имели право. А здесь-то судьи кто?

— Мне многое понравилось, — начал только что назначенный главный режиссер Юрий Петров. — Понравилась музыка. Как можно вот так сразу бросить такую работу? Я готов помочь довести ее до конца.

Члены худсовета притихли, спорить с главным режиссером — себе дороже.

Публике решено было показать новую работу 30 апреля 1977 года. Днем. Вместо объявленного ранее спектакля. Кто же знал, что «Эспаньола» произведет эффект разорвавшейся бомбы. Они с трудом смогли открыть дверь служебного входа — на улице их ждала толпа. Она, казалось бы, за долгие годы работы в театре уже привыкла к стоявшим возле входа поклонникам, но в тот день у нее создалось впечатление, что улицу перед театром заполнили все зрители, сидящие в зале. «Браво, Шмыга!» — слышала она со всех сторон. К ней отовсюду тянулись руки с букетами, люди говорили слова благодарности, она расписывалась на билетах, программках… совсем другого спектакля.

В тот момент она отчетливо поняла — они победили! Юрий Ершов, Алексей Николаев, Анатолий Кремер, Юрий Веденеев, Герард Васильев, Инара Гулиева… Все, кто работал над этим спектаклем.

К машине они с Кремером пробирались долго и с большим трудом. Шедшая рядом Татьяна Санина говорила: «Тяпа! Я никогда не плакала в нашем театре. А тут не смогла сдержаться. Такого у нас еще не было!» Праздновать свою победу они поехали к ней на дачу.

Официальная премьера состоялась 7 июня. Видимо, у этого спектакля была такая судьба — пробиваться через тернии. Поначалу она ничего не могла понять. На сцену вышел Юрий Веденеев, проговорил положенные по роли слова, а вот что произошло дальше, могло присниться только в самом страшном сне. Ариозо он не поет, а проговаривает… Кремер за пультом — в шоке, она с партнершей Инарой Гулиевой — близки к обмороку. Ведь дальше по ходу спектакля у них большой номер — терцет двух сопрано и баритона. И только Веденеев не потерял самообладания. Так и проговорил свою роль до самого конца. А ведь другой мог бы и отказаться в такой ситуации от выхода на сцену. Может быть, от волнения, а может, от чего-то другого у него пропал голос. Не зря ведь говорят, что самый капризный инструмент — собственный голос. Скрипку, рояль и другие музыкальные инструменты можно настроить. А как настроить голос? Вот и получается, что вся жизнь актера, который связан с музыкой, зависит от двух тоненьких связочек. И как они поведут себя в определенной ситуации, не известно.

Она это знает по себе и всегда опасается за связки. И бережет горло.

Пройдет много лет, и в одном из интервью она вновь приоткроет завесу своей женской жизни. «Владимир Аркадьевич сделал из меня актрису, а с Анатолием Львовичем я почувствовала себя женщиной, — произнесет она и смущенно улыбнется. И, так же смущаясь, добавит: — Я знаю, что без этого человека не могу жить, и он не может. Думаю, это и есть моя вторая половинка, которую я искала до сорока с лишним лет. Мне кажется, что этот брак сделал меня настоящей женщиной… И только с Кремером я почувствовала себя защищенной».

Она окунулась в этот сладкий, доселе неизвестный ей омут с головой. Раньше она только слышала о том, что любовь окрыляет. А теперь испытала подобное на себе. Иногда сама себя спрашивала, а что же она испытывала к Канделаки, к Борецкому. И сама же отвечала — тоже любовь. Ведь иначе она не связала бы с предыдущими мужьями свою жизнь.

Но любовь в юности и в зрелости — не одно и то же. Не зря же мудрые люди говорят, что любовь в зрелом возрасте — самое прекрасное, но и самое опасное, что может быть. И самое сильное чувство, которое только способен пережить человек. Потому что последнее — оно всегда сильное.

Она любит и любима. И это самое главное. А все остальное… Порой она ловила на себе косые взгляды, наверное, кто-то и осуждал ее, а кто-то и завидовал.

Однажды она услышит в театре: «За ней такие мужики готовы ухаживать, а она… Стоило уходить от Канделаки к этому…» Она слегка притормозит возле компании, поздоровается и побежит дальше. Но только с того дня с человеком, который произнес эту фразу, она перестанет здороваться. Понимает, что это юношеский максимализм, но ничего с собой поделать не может. Так уж ее воспитали родители.

В свою личную жизнь она практически никого не пускала, ревностно охраняя то, что принадлежит только ей. И мало кто знал, как порой ей становилось невыносимо больно и одиноко. Она не роптала. «Делай что должно, и будь что будет» — это тоже стало девизом ее жизни.

— Танька! — Одна из подруг буквально рвала и метала на ее крохотной кухоньке. — Ну что ты за дуреха такая! За свою любовь надо бороться. За мужика тоже надо бороться. Да поставь же ты ему ультиматум, наконец. Так и скажи — выбирай: либо она, либо я. Ну сколько же можно себя изводить? Ты же скоро в тень превратишься!

Она сидела напротив подруги и практически ничего не слышала из того, что ей говорят. Она разом ослепла и оглохла.

Откуда у нее появилась такая уверенность, что Кремер пришел к ней навсегда, она не могла объяснить. Но уверовала. Совершенно искренне. И ведь ничего не екнуло, когда он уехал на гастроли в Югославию.

Звонок телефона застал ее практически в дверях — вечером спектакль, а она привыкла приезжать в театр за несколько часов. Не торопясь распеться, «проверить» голос, не торопясь загримироваться. Пока доберешься из Бескудникова… В день спектакля она к телефону не подходила, а тут звонок был настолько настойчив, что все-таки решила снять трубку. «Может быть, Толя, — промелькнуло в голове, — он же сегодня прилетает».

Интуиция не обманула. На том конце провода был ее муж. Голос показался глухим и чем-то то ли расстроенным, то ли озабоченным. Она «отчиталась» на тот случай, если он захочет перекусить без нее. Она будет вечером, у нее спектакль. То, что услышала в ответ, не умещалось в ее голове. Кремер сказал, что едет к Розе. «Я должен поехать». Единственное, что выдавила из себя, было: «Спасибо, что позвонил». И положила трубку. Тупо посмотрела в окно. Ей показалось, что идет дождь. Все правильно — октябрь на дворе, самое начало. Осень. В ее жизни в первую очередь.

Позвонила подруге на работу: «Сможешь сегодня вечером прийти ко мне на спектакль?»

— Таня! — Подруга возникла на пороге гримерной после спектакля. — Что с тобой? Что-то случилось?

— А что? — Она сделала вид, что тщательно снимает грим. — Я плохо сыграла?

— Значит, так: пока ты будешь работать звездой, принимая букеты и раздавая автографы, я поймаю машину и отвезу тебя домой.

— А без звезды никак нельзя обойтись?

— Разозлилась? Вот и хорошо.

И уже дома на кухне:

— Та-а-а-ня! — Голос прорывался словно сквозь вату. — Ты слышишь меня?