МИРЫ ПОЛА АНДЕРСОНА Том девятнадцатый

— Если согласишься со мной пройтись, я буду считать, что сделал завидную карьеру.

Зардевшись от смущения, она поспешила ответить:

— Идем сюда. Если я не забыла эти места с тех пор, как побы­вала здесь в последний раз, тут недалеко есть чудесный вид.

Она успела сменить костюм птицы на обычную легкую тунику. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листья, золотили ее тело — гибкое тело танцовщицы; распущенные волосы волнами ниспада­ли на спину. Тольтека не мог найти нужных слов, но и непринуж­денно хранить молчание, как она, был тоже не в состоянии.

— Мы на Нуэвамерике не все делаем за деньги, — сказал он, боясь, что она подумает о нем плохо. — Это у нас просто... ну, скажем, способ организации экономики.

— Я знаю, — ответила Эльфави. — Мне он кажется таким...- обезличенным, сухим, каждый только сам за себя — но, может быть, я просто не привыкла к такому.

— Мы считаем, что государство должно как можно меньше вме­шиваться в хозяйственную деятельность, — с жаром начал он объ­яснять идеалы, которые исповедовали люди Нуэвамерики. — Ина­че у него окажется слишком много власти, и тогда прощай свобода. Впрочем, частное препринимательство тоже нужно держать под контролем, и в нем не должна затухать конкуренция, иначе оно также выродится в тиранию. — Ему поневоле пришлось вставить в свою речь несколько слов, которых не было в гвидионском языке, в том числе и последнее. Что означает тирания, он объяснил ей раньше, во время беседы в доме Дауида, когда они пытались понять жизненные взгляды друг друга.

— Но почему общество, или, как вы его называете, государство, обязательно должно противостоять личности? — спросила Эльфа­ви. — Я так и не могу понять, в чем тут загвоздка, Мигель. Мы, гвидионцы, всегда поступаем так, как нам заблагорассудится. Боль­шинство наших предприятий ты бы назвал частными. — «Нет, я бы их так не назвал. У твоих соплеменников очень ограниченные потребности. Мотив приращения капитала, в экономическом смысле этого слова, у гвидионцев полностью отсутствует», — думал он про себя, но воздержался от комментариев и не стал ее перебивать. — Однако их стихийная деятельность на деле служит общему благу, — продолжала она. — Деньги суть не более чем дополнительное удобст­во. Обладание ими не наделяет человека властью над ему подобными.

— Вы строите всю свою жизнь на разумных началах, — ответил Тольтека. — В этом ваша планета не похожа ни на одну из мне известных. Кроме того, вам не нужно обуздывать насилие. Вы даже почти не знакомы с гневом. А ненависть — этого слова также нет в вашем языке. Ненавидеть кого-то — значит постоянно гневаться на него. — Он увидел на ее лице ужас и поспешил добавить: — А еще мы должны бороться с лентяями, скупцами, бесчестными людьми... знаешь, я уже начинаю сомневаться, стоит ли нам строить эту базу. Может быть, вашей планете лучше не иметь связей с другими. Вы слишком добры; вы можете не вынести таких потрясений.

Она покачала головой:

— Нет, не нужно так думать. Нет нужды доказывать, мы отлича­емся от вас. Очевидно, в ходе мутации мы утратили некоторые черты, присущие остальному человечеству. Однако различия между нами не так уж велики, и нельзя сказать, что мы выше вас. Не забывай, это вы прилетели к нам, а не мы к вам. Мы так и не сумели построить звездолеты.

— Не захотели, — поправил он ее.

В памяти Тольтеки всплыли слова Ворона, сказанные еще в Звездаре: «Нормальные люди не могут быть постоянно кроткими и разумными. При таком малочисленном населении они добились потрясающих успехов. Энергии им не занимать. Но куда они дева­ют излишнюю энергию?» Тогда эти слова его разозлили, и он еще подумал: только профессионального убийцу может испугать всеоб­щее здравомыслие. Теперь он поневоле стал понимать, что с науч­ной точки зрения вопрос Ворона вполне мотивирован.

— Мы отказались не только от этого, но и от многого друго­го, — сказала Эльфави с ноткой сожаления в голосе.

— По правде говоря, я так и не могу понять, почему вы хотя бы не освоили незаселенные территории Гвидиона.

— Несколько столетий тому назад мы заключили всеобщее со­глашение, стабилизировавшее численность населения. Его даль­нейший рост привел бы только к уничтожению природы.

Они снова вышли на поляну, простиравшуюся вверх по склону до самого обрыва. Трава была усыпана белыми цветами; как и везде, здесь рос уже знакомый Тольтеке кустарник со звездообраз­ными листьями; воздух наполнял пьянящий аромат его бутонов, готовых распуститься. За грядой холмов лежала глубокая лощина, еще дальше в ясное небо устремлялись вершины могучих гор.

Эльфави обвела рукой вокруг.

— Неужели мы должны все это заселить? — спросила она.

Тольтека вспомнил о своем шумном и непоседливом народе, о

сведенных лесах Нуэвамерики — и не ответил.

Девушка минутку постояла, нахмурившись, над обрывом. По­рывы западного ветра прижимали ее тунику к телу и трепали бело­курые локоны, позолоченные солнцем. Тольтека поймал себя на том, что засмотрелся на нее, и заставил себя повернуться в другую сторону, туда, где на расстоянии нескольких километров серел вул­канический конус горы Гранис.

— Нет, — вдруг как-то нехотя проговорила Эльфави, — я не должна ничего приукрашивать. Здесь действительно когда-то жили люди. Это были всего лишь несколько фермеров и лесорубов, но они действительно вели самостоятельное хозяйство. Впрочем, это давно в прошлом. Теперь мы все живем в городах. Не думаю, что мы когда-нибудь вновь заселим эти места, даже если бы это было безопасно. Это было бы дурно. Любая жизнь имеет право на суще­ствование, правда? Людям следует ограничивать свой Ночной Лик необходимым.

Тольтека с трудом улавливал смысл слов Эльфави, так зачарова­ли его звуки ее голоса. Ночной Лик... ах да, это догмат гвидионской религии (если это можно назвать религией; скорее это философия, а еще точнее — образ жизни). Они верят, что все сущее — это грань бесконечного и непреходящего единства, именуемого Богом, а сле­довательно, смерть, разрушение, печаль — это тоже Бог. Но об этой стороне действительности гвидионцы почти не говорят и, видимо, цочти не думают. Тольтека вспомнил их искусство и литературу: подобно повседневной жизни гвидионцев, они жизнерадостны, пол­ны света и совершенно логичны — для того, конечно, кто постиг их сложную символику. Их герои бестрепетно переносят боль, а смерть любимого оплакивают сдержанно — Ворон считал это до­стойным восхищения, но Тольтека понимал с трудом.

— Я не верю, что твой народ может нанести вред природе, — сказал он. — Вы сотрудничаете с ней и вживаетесь в нее.

— Таков наш идеал, — усмехнулась Эльфави. — Но боюсь, в сред­нем на Гвидионе идеалы воплощаются в жизнь не лучше, чем в других местах Вселенной. — Она опустилась на колени и стала рвать мелкие белые цветы. — Я сплету тебе гирлянду из жюля, — сказала она. — Это знак дружбы, ведь жюль цветет, когда начина­ется сезон роста. Как я красиво и гармонично поступаю, не правда ли? Но если бы ты спросил растение, оно бы, возможно, с этим не согласилось.

— Спасибо, — выдавил из себя ошеломленный Тольтека.

— Птица-Девушка носила венок из жюля, — сказала Эльфави. Тольтека уже знал, что у гвидионцев цитирование мифа используется для завязывания всех бесед, как у лохланцев — с вопроса: «Как здоровье твоего отца?» — Поэтому я сегодня и танцевала в костюме птицы. Сейчас ее время года, а сегодня день Речного Мальчика. Когда Птица-Девушка впервые увидела Речного Мальчика, он по­терялся и плакал. Она отнесла его домой и вручила ему свой венец. — Эльфави оторвалась от работы и подняла на Тольтеку глаза. — Это миф нынешнего времени года, — объяснила она. — Дожди и на­воднения в низинах кончаются, кругом солнце и цветущий жюль. Есть в этом мораль, которую так любят нам читать старцы, есть и еще сотня возможных истолкований. Вся легенда слишком сложна, чтобы рассказывать ее в такой теплый день, хотя эпизод с Деревом Загадок — это одна из лучших наших поэм. Но мне нравится пред­ставлять историю в танце.

Эльфави замолкла, лишь ее руки быстро сновали в траве. Не зная, что сказать, Тольтека указал на высокий куст, усыпанный бутонами.

— Как это называется? — спросил он.

— Тот, у которого пятиугольные листья? А, это бэйлов куст. Он растет повсюду. Ты наверняка видел такой же у дома моего отца.

— Да. Он, должно быть, фигурирует во множестве легенд.

Эльфави замерла. Потом взглянула на Тольтеку и отвела глаза.

На мгновение ему показалось, что эти синие, как вечернее небо, глаза ничего не видят.

— Нет, — отрывисто сказала она.

— Как? Но я думал... мне казалось, на Гвидионе у каждой вещи есть символическое значение. Обычно таких значений не одно, а несколько.

— Это всего лишь бэйлов куст, — произнесла Эльфави голосом, лишенным всякого выражения. — И больше ничего.

Тольтека поспешил прекратить расспросы. Должно быть, это табу... хотя нет, гвидионцы свободнее от безосновательных запре­тов, нежели даже его соплеменники. Но если она принимает это близко к сердцу, лучше не настаивать и сменить тему.

Девушка закончила работу, вскочила на ноги и набросила венок ему на шею.

— Ну вот! — засмеялась она. — Подожди, постой, он зацепился за ухо. Вот теперь хорошо.

Тольтека указал на вторую сплетенную ею гирлянду:

— А эту ты хочешь надеть на себя?

— Нет, что ты! Гирлянда из жюля всегда предназначается для других. Это для Ворона.

— Что?! — Тольтека оцепенел.

Она снова залилась краской, отвернулась и посмотрела в сто­рону гор:

— В Звездаре мы немного сблизились. Я возила его на машине* показывала город. А еще мы гуляли.

Тольтеке вспомнились те длинные лунные ночи, когда ее не было дома. Сколько их было! Он сказал:

— Мне казалось, Ворон не в твоем вкусе, — и про себя отметил, как резко прозвучал его голос.

— Я его не понимаю, — прошептала она. — Хотя нет, в неко­тором смысле понимаю. Так же, как я смогла бы понять бурю.

И она пошла назад, к лагерю. Тольтека поневоле двинулся сле­дом. Он с ожесточением произнес:

— Мне казалось, ты менее, чем кто-либо на свете, способна поддаться на такой душевный блеск. Воин! Наследственный аристо­крат!

— Этого я в нем не понимаю, — сказала она, по-прежнему не решаясь посмотреть ему в лицо. — Убивать людей или заставлять их выполнять твои приказы, как будто это машины... Но на самом деле он не такой. Правда, не такой.

Некоторое время они шли в молчании, которое нарушали только топот ботинок и шорох сандалий. Наконец она пробор­мотала:

— Он постоянно живет среди Ночных Ликов. При одной только мысли об этом меня охватывает немыслимый ужас, а он — он мо­жет это терпеть.

«Ему это нравится», — хотелось проворчать Тольтеке. Но он вспомнил, что уже наговорил о Вороне много плохого за глаза, и сдержался.

5

Вернувшись, они обнаружили, что большая часть экспедиции, надев темные наглазники для защиты от слепящего дневного света, спит. Часовой отсалютовал им, подняв вверх стрелу. Эльфави по­шла на край лагеря, где расстелили спальные мешки трое лохлан- цев. Коре похрапывал, не выпуская из рук винтовку; Вильденвей казался таким юным и беззащитным, что его хвастовству о крова­вых битвах, которое Тольтека слышал на корабле, верилось с трудом. Ворон бодрствовал. Сидя на пятках, он хмуро перебирал ворох фотографий.

При виде Эльфави на его лице появилась улыбка; даже Тольтеке показалось, что он искренне рад ей.

— Какая удача! — воскликнул он. — Присаживайся! У меня как раз чай на углях вскипел.

— Нет, спасибо. Мне нравится эта штука, которую ты называ­ешь чаем, но он не даст мне заснуть. — Опустив глаза, Эльфави стояла перед Вороном в нерешительности, в опущенной вниз руке покачивался венок. — Я только...

— Никогда не становись между человеком из этноса Дубовой Рощи и его чашкой чая, — сказал Ворон. — Приветствую вас, гос­подин инженер.

Эльфави так и вспыхнула.

— Я только хотела тебя на минутку увидеть, — пробормотала она.

— А я тебя. Кто-то говорил, что этот район когда-то был насе­лен, а недалеко отсюда на гребне холма я заметил следы жилья. Поэтому я прогулялся туда с фотоаппаратом. — Ворон выпрямился и разложил веером свои самопроявляющиеся пленки. — Когда-то там был хутор, несколько домов и хозяйственные постройки. От них мало что уцелело.

— Да. Они давно заброшены. — Эльфави подняла венок и снова опустила.

Ворон пристально посмотрел на нее и поправил:

— Уничтожены.

— Да? Ну конечно. Я слыхала, здесь опасно. Вулкан...

— Это не стихийное бедствие, — перебил ее Ворон. — Я могу отличить. Мы с солдатами расчистили кусты переносным лазером и покопались в земле. У этих строений были деревянные крыши и балки, они обгорели. Мы нашли два почти целых человеческих скелета. У одного из них был раскроен череп, у другого между ребрами торчала ржавая железка. — Он поднес снимки к ее гла­зам. — Видишь?

— Ой! — Она отшатнулась и невольно поднесла руку к губам. — Что...

— Все кругом твердят мне, что на Гвидионе люди никогда не убивали людей, — металлическим голосом продолжал Ворон. — Это не просто редкость, о таком здесь совершенно не известно. И тем не менее когда-то этот хутор подвергся нападению и его сожгли.

Эльфави шумно перевела дыхание. Между тем Тольтеку затопи­ла горячая волна гнева.

— Слушай, Ворон! — бросил он. — Ты можешь сколько угодно изводить несчастных лохланских крестьян, но...

— Не надо, — попросила Эльфави. — Пожалуйста.

— Все ли дома здесь разделили ту же судьбу? — Ворон бросал эти вопросы ей в лицо негромко, но они все равно звучали как выстрелы. — Выходит, люди покинули эти холмы из-за того, что жить в изоляции опасно?

— Не знаю. — Эльфави никогда еще не говорила таким срыва­ющимся голосом. — Я... как-то видела развалины... никто не знает, что с ними случилось. — И вдруг она вскрикнула: — Ты же знаешь, история рассказывает не обо всем! А ты сам, тебе известны все ответы на все вопросы о твоей планете?

— Конечно, нет, — ответил Ворон. — Но будь это моя планета, я бы по крайней мере знал, почему все дома здесь построены как крепости.

— Как что?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Но ты меня уже об этом спрашивал... я тебе все рассказала, — запинаясь, проговорила она. — Прочность дома, прочность семьи... это символ.

— Я слышал этот миф, — сказал Ворон. — Ты меня также уве­ряла, что никто не понимает мифы буквально, они — всего лишь поэтические абстракции. Ваша прелестная сказочка об Анрене, создавшем звезды, не помешала вам прекрасно овладеть астро­физикой. Итак, от чего вы защищаетесь? Чего вы боитесь?

Эльфави вся сжалась и отпрянула назад:

— Ничего. — Язык плохо ее слушался. — Если... если... если бы что-нибудь было... мы бы наверняка придумали против этого ору­жие получше... луков и копий. Люди страдают — от несчастных случаев, от болезней и старости. Они умирают, уходят в Ночь... но это и все! Больше ничего не бывает!

Она стремительно развернулась и убежала.

Тольтека шагнул к Ворону, который, прищурясь, смотрел де­вушке вслед.

— Повернись, — сказал он, — я сейчас вышибу из тебя дух.

Ворон в ответ рассмеялся, этот звук походил на лисий лай:

— Какой у тебя дан по боевому каратэ, счетовод?

Тольтека схватился за пистолет.

— Мы принадлежим к другой культуре, — бросил он сквозь зу­бы. — Для того чтобы постигнуть, как далеко продвинулась наша мысль, не хватит и полувека научных исследований. Если ты дума­ешь, что можешь спокойно плевать в душу этим людям, не отдавая себе отчета в своих действиях, как бульдозер с поломанным авто­пилотом...

Оба ощутили, как под ногами задрожала земля. Еще мгнове­ние — и до них донесся отдаленный грохот.

Трое лохланцев мгновенно вскочили на ноги и заняли круговую оборону. По всему лагерю люди просыпались, вскакивали и, пыта­ясь перекричать грохот, окликали друг друга.

Тольтека побежал искать Эльфави. Солнце, казалось, ушло куда-то далеко и безразлично взирало на происходящее внизу; от взрывов лязгали зубы, через подошвы чувствовалось, как дрожит земля.

Шум затих, но еще несколько секунд в воздухе носились раска­ты эха. Дауид отыскал Эльфави и, обхватив ее руками, прижал к себе, пытаясь защитить. В воздух с криком взвилась стая птиц.

Врач пристально глядел на запад. Над деревьями поднимались черные клубы дыма. Подойдя к Симнонам, Тольтека увидел, что Дауид чертит в воздухе знак, предохраняющий от несчастья.

— Что это? — прокричал нуэвамериканец. — Что случилось?

Старик обернулся к нему. Несколько секунд он не мог разли­чить, кто говорит, потом отрывисто бросил:

— Гора Гранис.

— А-а! — Тольтека хлопнул себя по лбу. Он ощутил такое облег­чение, что чуть не расхохотался. Ну конечно! После столетия-двух молчания вулкан решил прочистить горло. Почему же, ради всей Галактики, гвидионцы сворачивают лагерь?

— Я такого не ожидал, — сказал Дауид, — хотя, вероятно, сейс­мология у нас не достигла такого уровня развития, как у вас.