Виньетка на счастье
Лангедокским труверам на зависть под звон мандолины Рыжехвостая осень споет для тебя серенаду, И Монмартром прикинется скверик в гирляндах рябины, Где утонет закат в темно-красной крови винограда. Отчего так печально и тонко вибрируют струны, И внутри что-то бьется не в такт и отчаянно плачет? Ты считаешь, что мир не для нас и не нами придуман? Это — глупая сказка, сегодня все будет иначе. Ты попробуй окно распахнуть отлетевшему лету. Видишь, ангел шальной в опадающих листьях кружИтся. Он себя потерял в перекрестьи "когда-то" и "где-то" И пытается ветром ночным до похмелья напиться. Он пристроит тебе в изголовье букетик сонетов И перо из крыла непременно подарит на счастье. А наутро — звонок, это в дверь… Вылезай из-под пледа, И пришедшее чудо несмело прошепчет: "Ну, здравствуй!" О неслучившемся
В ритме танго, дыша Аргентиной, Под прицелом ночного огня Пей вино пополам с никотином, Забывая при этом меня. Эквинокций[2] встречая на крыше, Осень солнцу ломает хребет. В листопадной капели — ты слышишь? — Шепот всех неслучившихся лет. Время — пленник на тонком запястье… Ты же вырастил крылья? Лети! И шальное пропащее счастье Прижимай, засыпая, к груди. Дождь пойдет — и в паркете асфальта Отразится несбыточный вальс. Сигареты последнее сальто Зачеркнет неслучившихся нас. Капуччино в дешевой кофейне С легким привкусом лета и слез… Я приеду назад в воскресенье, Полюбив не-тебя-не-всерьез. Осенняя гравюра
… А над водой кружили облака, Себя в реке высматривая жадно, И осень обнажала берега В порыве страсти — дерзко, безоглядно. Горами ограничен горизонт, По свитку неба тушью — птичьи стаи, Чуть моросит… Мы не откроем зонт. Промокнем? Пусть, но точно не растаем. И старый дом, уснувший так давно, Нахохлившись, пускает в землю корни. Мы на ступенях терпкое вино, Как из бокала, выпьем из ладоней. Рука в руке, танцуют менуэт Деревья и камыш под небом хмурым… Твой нереально тонкий силуэт — Последний штрих сентябрьской гравюры. Светотень
Светотенью рисую следы На неровной бумаге рассвета. Посмотри, узнаешь? Это ты В тонкой рамке сгоревшего лета. Предсказателем средней руки Я судьбу для тебя разукрашу, Где любовь и надежда — близки, А потери и горе — подальше. Угольком по ладони черта Вместо данной (от бога? от черта?), Для того, чтоб в пределах холста Белый цвет перевешивал черный. Только я никудышный пророк И художник, как видно, не лучший. Из разбившейся чашки потек Выползает кофейною гущей. Что ж, попытка — не пытка, mon cher? Да, не вышло… знать, опыта мало. Я к дивану подвину торшер И вино разолью по бокалам. Будем пить провиденью назло И у пифий совета не спросим… Светотенью распишет стекло Рыжей кошкой пришедшая осень. Плюшевый романс
Декаданса вином лиловым запиваю абсента горечь, Коломбина в дурацких блестках, кое-как нашитых на платье. Эти пыльные перекрестки, на которых ты годы тратил, Мне приснились сегодня снова, отбивая кошмаром полночь. Кистью плюшевая усталость — темно-красный портьерный сгусток — Под глазами наложит тени толстым слоем грубого грима. Силуэт твой такой осенний растушеван сигарным дымом, Эта опиумная радость — суицид приравнять к искусству. Заводное устало сердце трепетать и в тоске томиться. Ты оплатишь ремонт по счету, впереди еще вечер длинный… Заменяя любовь зевотой, ты споешь мне романс старинный — Диссонансы финальных терций над исчерканной в кровь страницей. Почти без слов
Вот и все — мы по разные стороны…
Вот и все — мы по разные стороны И мечты, и желания жить. Как попало на части разорваны — Не сплести, не срастить, не зашить. Пламень страсти победно-неистовый Задыхается в смрадном плену Под предательством, ложью, убийствами В непоследнюю нашу войну. В нереальность к источнику горькому — Раствориться и к черту забыть Так отчаянно рвешься… Да только вот Я тебя не могу отпустить. Костью сломанной, нервом обрезанным Дотянусь, не позволю уйти, Пусть мне смерти щербатое лезвие Перерубит другие пути. Воскресая в мучительном зареве, Я таращу слепые зрачки: Круг стотысячный — ада ли, рая ли, И прошедшего счастья клочки. Третья сила
Боль моя с глазами цвета пыли, Что осела на полоске стали. Мы с тобой друг друга не забыли, Смертный бог убийства и печали. Не любовь в пожарищах и битвах — Пепел душ в оплавленном сосуде. Я — вода твоей ночной молитвы, Ты — огонь моих сожженных буден. Не любовь — клыки и сердце зверя, Яд в вине, в крови, в твоем бокале. Я — ошибки, раны и потери, Ты — судьбы разбитые скрижали. На двоих с тобой нам мира мало, Смерть и жизнь нас равно не рассудят… А под вечер небо станет алым, Но тебя опять со мной не будет. Солнечный-зайчик
Солнечный-зайчик — и тот через черточку, Гарри-ли-Поттеру он подражание? Вот легкомысленно выпрыгнул в форточку: Встреча случайная — легкость прощания. Окольцевать бы — и в клетку стеклянную, Личный источник энергии творческой. Нет, не дается создание странное, Разве ему сытой жизни не хочется? Существование нервно-дискретное, Мир аритмичный, случайно-неистовый… Он не умеет иначе и медленно, Все отдавая в единственном выплеске. Творцу
Нелюбовью измазаны руки, Словно черною кровью чернил. Ты задумайся — вдруг ты от скуки Ненароком меня сочинил? В тонкой лайке холодные пальцы, Чуть соленые стрелы ресниц И запястья в изысканном танце Над изломами книжных страниц. Мне придумал привычки и жесты, И усталую складку у губ, И стихов не моих анапесты, И фанфары неведомых труб. И ошибки мои, и потери, И житейскую тяжесть оков, Тихий скрип половицы у двери И к творцу своему нелюбовь… Депрессия
Здравствуй, депрессия, здравствуй, родная, Знать, заскучала за мной? Ну, проходи, наливай себе чаю, Руки-то, руки помой! В кресло садись да включай телевизор — Смотришь, поди, сериал? Только не жди от сюжета сюрпризов — Это не гений писал. Хочешь вина или, может, текилы? Ты не стесняйся, скажи! Чокнулись, выпили, снова налили… На вот, конфету держи. Как твоя жизнь, как семья, как работа? Не издеваюсь — шучу. Что у меня? Да все то же болото, Впрочем, живи — не хочу. Есть и плохое, хорошего — больше, Ты вот зашла навестить. Друг мой намедни вернулся из Польши… Надо по новой налить. Продали тачку свою на запчасти, Новую купим весной. Нет, я не плачу… Пусть бросило счастье, Ты же осталась со мной! Глядя в никуда
Не летают сегодня мои самолеты, Потому что затянуто тучами небо. Я закрою притихшие аэропорты, Все равно в них ни разу никто еще не был. Я так долго бежала по взлетной полоске — Не хватило под крыльями силы подъемной. Этот мир, как экран телевизора, плоский, — И меня хочет сделать фигуркой картонной. Я поддамся ему и забуду о звездах, Ведь поверхность двумерная их не приемлет. Буду рано вставать и ложиться непоздно, И вливаться в толпу, чтоб спускаться под землю. Время оловом серым застыло в глазницах, Третью ось геометрии вырвало с корнем… Мне бы небо мое увидать сквозь ресницы, Только как это сделать, я больше не помню. Верю
Если боль ковыряется когтем в душе, Если сердце кричит куликом в камыше, Если кофе с вином не спасают уже — Душит мрак, Если лестница в рай привела тебя в ад, Если солнечный день тебя видеть не рад, Если жизнь — опостылевших масок парад, В каждой — враг, Если крылья теряют перо за пером, Если домом не стал недостроенный дом, Если вместо любви в горле горечи ком, Гарь и шлак, Верю я — ты отыщешь от счастья ключи, Верю я — ты станцуешь фламенко в ночи, Верю я! Ты не веришь? Не спорь, промолчи — Будет так. Перечитывая Галича
Я пойду искать свою истину, Сухари в дорогу уложены, Ибо истину надо выстрадать — Так от роду-веку положено. Сброшу все уныло-мещанское, Сердцевину как-нибудь вылущу. В голове свободы шампанское В пробку бьет — не выдержу, выпущу. На бумагу взбегут козявочки, Их пером-иглой, чтоб не ерзали. По спине — мурашки вприсядочку, Не пойму никак: смех ли, слезы ли. Но ревнивей невесты истина, Заклеймит — да дело и сделано. Одиссея твоя бессмысленна, На Итаку тебе не велено. Беспощадною сталью лезвие Душу вспорет на ленты-полосы. Будут рифмы все пообрезаны, Как уже острижены волосы. Серебром дорога помечена, Сторожами пни по обочине. "Ты за мной идешь? Медлить нечего. Уходи, попрощайся с дочерью." Холод ручки дверной под пальцами, Скоро хрустнет прошлого веточка. Дочка плачет… "Ну тише, заяц мой. Мама здесь. Успокойся, деточка." Ожидание
Дрожь ожидания током по нервам, Брага влюбленности током по жилам. День наступающий снова как первый, В горле застряла тобой одержимость. В ритме колес барабанят мгновенья, Ближе и ближе моя неизбежность. Не узнаю своего отраженья: Кровь на губах и голодная нежность. Я не пророк и не вижу развязки, Что ж, неизвестность осознанно встретим. Спи, я сейчас расскажу тебе сказку, Самую добрую сказку на свете. Город семи ворот
Город семи ворот
"Пять или шесть утра. Сизый туман. Рассвет.
Пили всю ночь, всю ночь. Вплоть до седьмого часа."
М. Цветаева Пять или шесть утра. Сизый туман. Рассвет. Город укутан в плащ в пятнах губной помады. В горло мне вбили кляп горечью сигарет, Руки стянув кольцом бешеной автострады. Я уходил сто раз, я возвращался в дождь, Я продавал себя, чтоб заплатить по счету. Только растут долги… Знать бы, чего ты ждешь Флюгером на ветру жизненных поворотов. Спой им, душа моя. Я не умею петь. Вечности медяки глухо бренчат в карманах. Шел я на зиккурат, чтобы увидеть смерть, А повстречался шут, плачущий — видно, спьяну. Я бы купил билет в город семи ворот, Где золотой грифон — времени сторож строгий. Там до пяти утра флейта твоя поет И на большом лугу пляшут единороги. Черное серебро — мелкая пыль дорог, Где я прошел не раз в поисках нужной цели. Пять или шесть утра. Город совсем продрог. Спела, душа моя? Что ж, тогда — полетели? к вопросу о безумии…
Сумасшествия нити — я их отчаянно рву, И они подчиняются мне, налипая на пальцы. Я взрываюсь, взрываюсь и скоро, наверно, умру, Как игла у слепой вышивальщицы выпав из пяльцев. Я бегу, я бегу, я успею, я должен успеть, Если пляска имен мне не станет прижизненным склепом. Вдоль стены, по стене… черт тебя побери, не хрипеть! Ты же просто обязан прорваться, и хватит об этом. Я держусь, я еще… но безвольно слабеет рука, И безумие дразнит агатовым шепотом в уши. Видишь цель? Как безбожно она от тебя далека. Ну, иди же вперед, и не думай, не чувствуй, не слушай. Впереди — пепелище, и буря, и выстрел в упор, Позади — слепота и осколки разбитой надежды. Но пока меня кто-то недобрый из жизни не стер, Я, конечно, вернусь, только я не уверен, что прежним… Театр?
Какое безумие — быть собой, Какое безумие — просто быть. Играть свою роль — и блевать игрой, Слова написать и забыть. Приросшую маску — с лица долой, И с болью, и с кровью, и с кожей — прочь. Обломаны крылья? Тебе впервой?! Вставай, и по стеклам — в ночь. Подмостки не лгут, а зачем им лгать? Вся ложь притаилась в тени кулис. Попробуем пьесу переписать, Пока не пришел сценарист? How can I?
Господи, я безнадежно болен. Господи, я по ночам брежу. Я потерялся в своей неволе, Я опротивел себе — прежний. Стылых страстей и привычек накипь — Пленка защитная вместо кожи. Вот бы расплавить и скинуть как-то, Голым остаться — а вдруг поможет? Торным дорогам оставлю карты, Вдоль — не хочу, попытаюсь — между. Держат серебряные канаты, Кто-то их сплел из чужой надежды. Сыто, тепло и не дует в щели, В рюмке коньяк и лимон на блюдце… Мне бы проснуться в чужой постели, И — захотеть вернуться. Who am I?
Я в бокале с вином утоплю золотую луну. В эту ночь, я надеюсь, никто не заметит утраты… Почему я беспомощно в трех измереньях тону, Рассыпаясь на мелочь: на сноски, ремарки, цитаты? Я — ничто без чужого ответа, хоть эхом вдали, Восприятий, поступков, страстей не своих резонатор. Я — струна, но я мертв и безмолвен без пальцев твоих, Я аморфней толпы человеческой, где мой диктатор? Я — бессмысленный отблеск на чьем-то усталом клинке, Мною кровь не стереть, не убить и любви не добиться. Я, как солнечный зайчик, бегу, тороплюсь по щеке Отразиться в глазах и еще на мгновенье продлиться. Я опять не успел — равнодушно отводишь свой взгляд, Бесполезно, я знаю, молиться Аллаху и Будде. От любви задыхаюсь и падаю вниз и назад. Продолжается жизнь, но меня в этой жизни не будет.
