Помоги проекту - поделись книгой:
- Менеджером по продажам, - вздохнула я. - Банально, да?
Он опять пожал плечами, что-то щелкнул на экране, повернулся ко мне:
- А на кого училась?
- Историк-философ, - усмехнулась я, развела руками, - никто из группы, из тех, с кем я общаюсь, по крайней мере, не работает по специальности.
- Не особенно обнадёживает, - иронично скривился он. - Кем же я буду, с моим физико-математическим?
- Наверное, дегустатором и ресторанным критиком, - подмигнула я. - Там мясо уже звенело, на кухню пойдём или сюда принести?
- Лучше сюда, мне отходить нельзя, - парень опять отвернулся к монитору, я пошла на кухню, спеша накормить тщедушного физика-математика.
Тарелку он взял и поставил перед клавой так привычно, как будто никогда не ел иначе, чем за компом, я умилилась – прям как я! Прожевав первый кусочек, он залучился улыбкой и промурчал с набитым ртом:
- Вкусненько! С меня скидка, - я расплылась, довольная больше похвалой, чем скидкой, он опять повернулся к компьютеру, - сколько дисков делать?
- Три.
- Зачем три?
- Привыкла, - пожала плечами я. Он молча защелкал по клавишам, нервно поддёрнул подбородком слишком длинный рукав свитера... и меня как громом поразило! Откуда у бедного студента ТАКИЕ часы? Даже неопытным взглядом засекался стильный корпус и подвижные механические детали, а уж моим, сверх меры опытным, мигом был опознан хронограф одной из самых уважаемых швейцарских марок! Не особенно заботясь о приличиях, я приподняла его рукав, присвистнула:
- Фигасе, какие часы у нынешних студентов! – Саша смутился, откатил свитер, кривовато улыбнулся:
- Друзья подарили на днюху.
Я промолчала. Я мужественно прикусила язык и не стала рассказывать ему, что именно такими часиками и торгует моя фирма, а уж отличить подделку, даже качественную, от оригинала я наловчилась за три года работы лучше любого эксперта. Для того, чтобы подарить такой подарок, нужно ободрать пару сотен друзей, не меньше. Ну, хочет врать – его дело.
Следующие часа два мы болтали ни о чём, с аппетитом кушали мои кулинарные шедевры и пили кофе из огромных кружек, он оказался очень весёлым и остроумным, предложил даже бесплатно настроить интернет и установить программы. Я помотала головой:
- Не надо, я всё умею. Я на офисе внештатный эникейщик.
- Да? Так чего винду сама не ставишь?
- Боюся! – прошептала я. - Пока есть окошечки и стрелочки, я - герой, но как только появляется синий экран и непонятные слова из нерусских букв, впадаю в панику. А на слово «драйвера» у меня вообще с детства аллергия, - парень улыбнулся, стал собирать свои диски:
- Может ещё чего-то нужно? Я ещё и электрик.
- И физик, и математик, - закивала я, - и сочинения по Пушкину пишешь.
- Не, сочинения это не ко мне, хотя у меня есть подруга, которая пишет их на заказ, - он подмигнул, - могу дать телефончик.
- Вы друг друга рекламируете? – улыбнулась я.
- Да, у нас даже ассоциация своя – «Ботаны по вызову». Не хочешь к нам? Прикид подберём, у нас есть свой стилист. - Он взлохматил шевелюру, сложил руки на груди, - вот ты что умеешь делать?
- Доклады по истории, - стала загибать пальцы я, - научные и исследовательские работы, рефераты по философии и истории. Могу даже диплом написать за неделю, у меня опыт знаешь какой?
- О! Так ты из наших! – он приятельски похлопал меня по плечу. - Сколько дипломов сделала?
- Целиком – штук пять, - призналась я, Саша махнул рукой:
- А, слабачка. У меня шестнадцать, а у самого-самого в нашей организации – скоро будет сотня, прикинь?
Мы посмеялись ещё несколько минут, я провела его до двери, сунув с собой печенек, вернулась на кухню, выглянула в окно.
Тощий студентик Саша щёлкнул брелком, ему в ответ подмигнул скромный серенький Бумер последней модели, заурчал мотором. Парень сел за руль, стянул свитер, забросил на заднее сидение и дал по газам, оставив на асфальте жирный след резины.
* * *
Ниже была бахрома с моим телефоном. Я пригладила ладонью листок, разравнивая свежий клей, обернулась к стоящему рядом парню, он подмигнул:
- Это весело, вот увидишь.
Я покачала головой, в очередной раз оттянув ворот колючей мешковатой водолазки, подтянула потёртые джинсы:
- А прикид этот – это обязательно?
- Ну конечно! – вскинул брови Саша, похлопал меня по плечу, - Лилька - художник по костюмам на самом центровом канале, она фигню не посоветует! – я недоверчиво нахмурилась, Саша заулыбался, - мы все друг другу помогаем. Объявление моё помнишь? Его писали два филолога и психолог, тебе бы тоже сочинили, если б ты обратилась.
- Нет, - мотнула головой я, - я сама умею.
- Ну как знаешь, - тихо завибрировал мобильный, парень чертыхнулся и полез в карман пиджака, показал язык экрану, нажал приём. - Да!
«Александр Владимирович, когда вы...»
Глядя на исказившееся Сашино лицо, я бы не позавидовала его подчинённым. Молча сделав ему ручкой «пока-пока», я села в машину и неспеша покатила в библиотеку, вживаться в образ и ждать первого звонка.
Эта женщина опять была здесь. Стояла в первых рядах, держа перед собой за плечи хмурого мальчика лет семи с такими кругами под глазами, что казалось, их нарисовал какой-то злой шутник. Не может у ребёнка быть такого заморённого лица. Ребёнок должен играть, носиться и смеяться, а не стоять в первом ряду с таким лицом.
Четыре утра. Ещё темно, но приближение рассвета уже ощущается, люди чаще переминаются с ноги на ногу, им не терпится уже поскорее домой, в тепло, к горячему чаю или чему покрепче. Особенно не терпится тем, кто честно соблюдал пост — прийти домой и наконец нажраться освящённого сала с освящёнными крашеными яйцами, закусить сладкими пасками, исконный рецепт которых давно затерялся в веках, как и исконное значение великого праздника.
Отец Андрей в который раз прошёл мимо этой женщины, стараясь на подавать вида, что выделяет её из общей паствы. В очередной раз удивился тому, с каким жестким выражением лица она вдыхает дым от кадила. Трудные подростки с таким лицом затягиваются дешевой сигаретой, морщатся, но всё равно затягиваются ещё раз — неприятно, противно, но так положено по законам жанра. Тяжелая юность, проблемы с родителями и две пачки отравы в день, чтобы сидеть в одиночестве, предаваясь мыслям о том, что жизнь дерьмо, прикрывать глаза, давясь горьким дымом и чувствуя, как сожженная грязь въедается в тело и душу. Самоистязание и самонаказание.
За что себя наказывает эта женщина? За кого она всегда ставит три свечи — две за здравие и одну за упокой?
Служба шла своим чередом, отец Андрей выполнял свою работу не то чтобы с удовольствием, но с осознанием причастности к чему-то великому и всемогущему, как, впрочем, и всегда. Он пошёл в духовную семинарию не сгоряча, не поддавшись влиянию, не под давлением религиозной семьи. Он пошёл туда после долгих размышлений и с твёрдой уверенностью, что делает всё правильно, что нашёл свою судьбу и будет следовать ей до конца. Вера у него была уже тогда, крепкая и ровная, дающая силы не сдаваться и помогающая нести добро.
Завтра ему исполнится тридцать три. Завтра он купит маленький тортик и пойдёт к маме, пить чай и с улыбкой слушать о временах не столь далёких, но уже забытых. А сегодня...
- Батюшка, благослови ребёночка.
...а сегодня он в сотый раз благословит мальчика с кругами под глазами. И выслушает рассказ суровой женщины о том, как ребёнок бесконечно не вылезает из больничных и как ей тяжело одной.
Женщина вышла из храма, по всем правилам поклонилась и перекрестилась, отвесила подзатыльник сыну, недостаточно низко склонившему голову, и пошла по дороге к городу, что-то наставительно высказывая угрюмо молчащему ребёнку.
- Помоги ей, отче, - прошептал отец Андрей. - Дай ей сил, и здоровья её ребёнку.
Храм постепенно опустел. Живущая при церкви вдова и её сын быстро навели порядок, высыпали деньги из ящичков для пожертвований, унесли рясу чистить. Отец Андрей неспеша прошёлся вдоль стены с образами, заглянул в невыразимо грустные глаза Христа, пошёл в свою каморку. Стал у окна, рассматривая молодую девушку в яркой курточке, сидящую на лавке в саду. Она никогда не ходит на службу, но частенько сидит вот так, в дальнем углу сада, а потом уходит. Один раз он подошёл к ней, присел рядом, спросил, почему не заходит в храм, неужели боится? Девочка улыбнулась и пожала плечами: «Я не особенно верующая, если честно. Просто здесь очень хорошо... и колокола слышно. Мне нравится.» Батюшка улыбался каждый раз, когда вспоминал о ней.
Но сегодня что-то было не так. Он присмотрелся, стараясь понять, что его насторожило. Напряжённая поза девочки? Слишком лёгкая одежда? То, что колокола давно отзвонили, а она всё ещё не ушла?
Он перепоясал рясу, набросил пальто и решительно вышел в сад.
- Христос воскрес, - он остановился перед ней, пытаясь заглянуть в лицо, но девушка опустила голову, закрывшись длинными волосами. - Можно присесть?
- Здравствуйте. Садитесь, конечно, - она отодвинулась на самый краешек лавки, глубже засунула ладони подмышки. Отец Андрей опустился на другой край, поёрзал, вздохнул:
- Холодно сегодня. Зато солнце как играет, а? Радугой! - Девушка не оторвала взгляда от своих ботинок. - Ну посмотри, ведь играет!
- Угу, - девочка на секунду подняла глаза, прищурилась на небо, опять опустила. Но он успел заметить.
- Где это ты так ударилась? - он потянулся убрать волосы с её лица, но девушка уклонилась, прикрыла синяк ладонью:
- Упала.
- Нехорошо врать, - пожурил он. - Ударил кто-то?
Тишина. Красная от холода ладонь плотнее прижимается к свежему синяку.
- Иногда господь посылает людям испытания, чтобы закалить их веру, - медленно произнёс отец Андрей, - их нужно принимать со смирением и благодарностью, отвечая добром...
- И подставляя левую щёку, да? - злобно вскрикнула девочка, наконец развернулась к нему лицом и обожгла взглядом. - Глупая рабская религия, придуманная для того, чтобы плебеи сидели тихо и не рыпались, пока хозяева жизни давили из них последние соки! Я не верю ни одному слову книжки, которую переписывали сотни раз, каждый раз перевирая соответственно эпохе и правительству! Я не верю в бога, который послал мне эту сволочь! Куда он смотрел, всевидящий и всемогущий?!
Отец Андрей молча слушал её крики, потом её всхлипы, потом тихий срывающийся шёпот. Потом долго гладил по голове рыдающую у него на груди девочку. А руки тряслись от злости. От дикой, первобытной ярости, желания разорвать на части то существо, которое потеряло право называться ближним, как только замахнулось на ребёнка. А за то, что было потом, гореть ему в аду тысячи тысяч лет, и всё равно не искупить своего греха. Ей четырнадцать лет. Ей ещё рано переставать улыбаться.
- Вы только не говорите никому, пожалуйста, - она вытирает лицо, но слёзы продолжают литься. - Никому, а то он меня убьёт.
- Ты ходила в милицию?
- Нет, вы что? Да что они ему сделают — он такая шишка! - она всхлипнула, закусила губу. - Он сказал, что может купить в нашем городе кого угодно, и даже если человека убьёт — никто ничего не станет делать. Ему тут все должны, каждый у него на крючке... на него мама работает. А я... только один раз к ней зашла, а он меня увидел, - она опять задохнулась рыданиями, кусая пальцы. - Никому не говорите, никому.
- Не скажу. Давай будем считать, что ты мне исповедалась, я никогда ничего не расскажу, это божий закон. И после исповеди отпущу тебе грехи и благословлю, тебе полегчает, вот увидишь. После хорошей исповеди люди, бывает, от страшных болезней излечиваются, - она удивлённо подняла глаза. - Да, было. Помню, когда-то привели в храм бабку, почти принесли, два часа её исповедовал. Зато она на глазах похорошела, как молодая на выходе кланялась...
Он говорил и говорил, вспоминал истории знакомых и учителей, с теплом в душе наблюдая, как девушка успокаивается и даже начинает улыбаться. Как она неумело, в первый раз в жизни, крестится. Как уходит домой, почти не горбясь. Смотрел ей вслед и сжимал кулаки, сдерживая в груди дикий крик. Кусая губы и шепча:
- Где ты был, боже? Куда ты смотрел? Как ты это позволил?!
- Я не позволял.
Отец Андрей резко обернулся, хватаясь за сердце, бледнея до синевы. На том же месте, где только что сидела заплаканная девочка, хмурил брови молодой мужчина. И у него были очень, очень грустные глаза.
- Христос? - прохрипел Андрей, пытаясь выдавить из себя что-то громче шёпота.
- Не похож? - чуть улыбнулся мужчина, провёл рукой по коротким русым волосам, поправил воротник свитера. - Мир меняется, Андрей. И я должен меняться.
Батюшка молчал, тараща глаза на собеседника и находя всё больше сходства с Казанской божьей матерью. Только у той глаза мудрые и милостивые, а у него... грустные, очень грустные. И какие-то жестоко разочарованные.
- Где я был? Я везде. И я действительно всё вижу, абсолютно всё. Все дела, все желания, все потаённые мысли. Но я ничего не могу сделать, - он сжал губы в тонкую линию, отвёл взгляд от бледного лица не смеющего моргнуть Андрея. - Всё что я мог сделать, было сделано с сотворением мира, - он развёл руками, очерчивая сад и всё вокруг, включая дрожащего Андрея. - Я не кашевар, чтобы отмерять каждому его долю! Счастье или беду люди имеют по своей воле. Я дал свободу выбора, самое ценное и самое опасное, что мог дать! Свободу! Право действовать и отвечать за свои поступки. - Он пристально посмотрел на играющее короной солнце, не щурясь, задумчиво и разочарованно. - Я объяснил людям, что хорошо и что плохо. Просто объяснил, доступно — не убивай, не предавай, не кради! И будет всё хорошо. Люби ближних, прощай обиды, помогай, если можешь. И будет счастье. Будет здоровье, будут радовать дети, будет легко на душе. Уже после меня, ученики написали подробно, гору наставлений и указаний, как нужно жить, чтобы всё было хорошо... А люди выучили ритуал, как поклониться, как помолиться, как свечку поставить, тфу! - он сжал кулаки, сунул руки в карманы потёртой джинсовой куртки, помолчал.
Отец Андрей сглотнул и несмело подал голос:
- А ребёнок-то чем виноват? Невинная душа ведь...
- Дети страдают за родителей, - вздохнул Христос, - а родители только со временем понимают, за что им это... если вообще понимают. Зато дети, потом, когда у них появляются собственные, не повторяют ошибок своих родителей, они понимают.
- Жестокая наука...
- А как иначе? То, что огонь опасен, человек узнает через то, что он причиняет боль. Иначе непонятно. И чтобы не было ожогов, достаточно не совать руки в костёр. И всё. Но люди скорее обвинят кого-то в своих ожогах, чем признают, что сами виноваты. Или прочитают стишок «боже, помоги» и с чистой совестью полезут в пламя. А потом удивятся — почему больно?
Он нахмурился ещё сильнее, нахохлился, как воробей, вздохнул:
- Ну давай, спрашивай. Я же всё знаю, не робей.
- За что страдает та женщина? И её ребёнок?
- За гордыню. За предательство. Много за что. Она выжила из дома мужа, замучив его постоянными подозрениями в измене. А подозрение — это почти предательство, они всё-таки клялись у алтаря, венчались... Потом выжила из дома старшего сына, парень был очень похож на отца и она перенесла на него всё своё недовольство мужем. Сын еле дотерпел до шестнадцати, сбежал в другой город. Живёт на стипендию и работает ночами, лишь бы не приезжать к ней и не просить у неё денег. А она постоянно о нём думает, - Христос вздохнул, пожал плечами, - даже молится, по расписанию, дважды в день. Но постоянно представляет, как его выгонят из училища и он приедет к ней, без денег, без диплома, но с беременной женой. Мечтает, как будет смотреть на него с жалостью, постоянно повторять «я же говорила» и устроится на вторую работу, чтобы всех их обеспечивать. Чтобы можно было строить из себя великомученицу и рассказывать всем соседкам, какая она молодец и какие они все неблагодарные.
Андрей молчал. Было так стыдно, как будто это он лично виноват во всех прегрешениях человечества. Прошептал:
- А с младшим сыном что?
- На младшего она направила все силы, тратит на него все свои деньги, экономя на себе. Хочет, чтобы он стал именно таким идеальным сыном, которого она не смогла воспитать из старшего.
- И что в этом плохого?
- То, что со временем она его за это возненавидит, - Андрей непонимающе нахмурился, Христос хмыкнул. - Стать великомученицей — её самоцель. Знаешь, люди говорят, если третий муж бьёт морду, значит проблема в морде. Она не учится на ошибках, младший сын в свои семь лет уже живёт с постоянным чувством вины за то, что она живёт для него. А она ему постоянно об этом напоминает, чтобы видел, чтобы знал, как она ради него мучается, а он живёт как барин.
- Что с ним будет?
- Да ничего, - он пожал плечами, - нормальный вырастет мальчик, разве что будет избегать слишком решительных и громогласных женщин, так оно ему только на пользу. Он будет счастлив. А если и будет страдать, то только за свои ошибки.
- И сбежит от неё в шестнадцать лет? - пробормотал Андрей.
Поделиться книгой: