– Вот всех их и ориентируйте на поиск названных гостей. А я зайду с другой стороны.
– С какой? – опять насторожились нижегородцы.
– Мой помощник губернский секретарь Валевачев выехал вчера в Петербург, к месту службы. Я телеграфирую ему вслед, чтобы прислал срочно материалы из дела Разъезжалова. Кто проходил по процессу как свидетель или недоказанный соучастник. Имеются ли родственники и где проживают. Причем не только главаря, но и его подручного Банкина. Есть и подсказка. Человек с двумя шрамами на лице. Это вам ни о чем не говорит?
Прозоров смутился:
– Я недавно в сыскном… До этого, изволите ли видеть, служил в общей полиции… Не всех еще злодеев изучил.
– Сразу два шрама на лице – примета редкая, – пояснил надворный советник. – Сейчас по розыскному алфавиту она подходит лишь одному человеку, а именно Пашке Черемису.
– Что за фрукт? – нахмурился полицмейстер.
– Тоже не подарок. Настоящие имя и фамилия Окион Воробьев. Налетчик, отчаянный. Попал в циркулярный розыск после убийства в Москве старосты биржи извозчиков. С тех пор почти год где-то скитается. Похоже, он-то к вам и приехал. Да не один, а с Разъезжаловым!
– Выставка с ярмаркой, – вздохнул Яковлев. – Миллион народу, и много толстых кошельков. Вот весь сброд к нам и намылился.
– Именно, – согласился Алексей. – Сейчас в Нижнем столпотворение. Эти ребята явно прибыли за добычей. В такой толпе легко замешаться. Взял хабар и ушел. Надо раздать околоточным фотографические портреты Разъезжалова, Банкина и Воробьева. Я их сейчас закажу в департаменте, а Петр Яковлевич прикажет размножить в необходимом количестве.
Полицмейстер кивнул.
– Еще вопрос, – продолжил Лыков. – Надо понять, что случилось в дежурство Одежкина. Он ведь сдал пост, не сообщив ни о каком происшествии, так?
– Так, – подтвердил Прозоров. – Доложился помощнику пристава, что все прошло спокойно.
– Значит, или не придал значения тому, что увидел, или его не выслушали.
– Что значит не выслушали? – обиделся коллежский советник. – У меня в полиции с этим порядок.
– Такого, Петр Яковлевич, не бывает, – возразил Лыков. – В тот день в город приехал государь. Начальство взвинченное, все на нервах… Не до мелких происшествий. Вы можете дать полную гарантию, что рапорт городового был воспринят с должным вниманием?
Полицмейстер вздохнул и промолчал.
– Надо еще раз расспросить… как его? Делекторского. И других городовых, товарищей Одежкина. Может, он им что-то сказал?
Коллежский регистратор записал это себе в поручения.
– Я хочу увидеть тело покойного, – продолжил Лыков.
– Не получится, Алексей Николаевич, – ответил Прозоров. – Его увезли в Оранки, на родину, хоронить. Брат отвез. Он тоже в полиции служит. Петр Яковлевич дал ему трехдневный отпуск, несмотря на суетное время.
– Жаль. Тогда скажите, какой характер имела рана на виске. Сильный был удар?
– Не то чтобы очень, но кость проломил. Смерть наступила мгновенно.
Надворный советник попытался это себе представить:
– Как можно булыжником проломить височную кость? Он же круглый!
– Краем били, Алексей Николаевич. Не такой он и круглый. И один конец у него идет как бы на скос. Этим концом и ударили.
На этом разговор закончился.
В три часа пополудни в кабинете полицмейстера собралось все полицейское начальство.
Нижний Новгород разделен на четыре части: Первую и Вторую кремлевские, Рождественскую и Макарьевскую. В Макарьевскую, помимо ярмарочной территории, входят также Кунавино и слобода Катызы. Со строительством выставки бывший пустырь возле Шуваловского леса тоже включили в городскую черту. 28 мая, когда ярмарка и выставка одновременно были объявлены открытыми, была создана и новая временная полицейская должность: полицмейстер Заречной части. Им стал надворный советник Косткин. Поэтому в кабинете сейчас собралось целых три полицмейстера: городской, заречный и выставочный. Вместе с помощниками и приставами набралась целая толпа. Главным из присутствующих был Яковлев, он и вел совещание.
Коллежский советник сообщил о поручении губернатора найти убийц городового Одежкина. И об участии в дознании петербургского сыщика Лыкова. Изложил он и новость о пребывании в Нижнем шайки беглых каторжников. Их и подозревают в преступлении. Лыков бегло изложил по памяти дело Разъезжалова, напомнив коллегам, с каким негодяем придется иметь дело. И попросил господ приставов ориентировать своих людей. Нужно усилить паспортный режим, и без того строгий. Искать трех злодеев, приметы одного из которых весьма заметны. А через два дня будут и фотографии подозреваемых. Сыскная полиция начнет работать своими методами. А наружная – своими: обходы питейных заведений и меблированных комнат, облавы в ночлежках, проверка подозрительных. Надо привлечь дворников и рядских сторожей, старост рабочих артелей, смышленых приказчиков, коридорных гостиниц, половых в трактирах. Все должны открыть глаза и уши. Не только те, кто носит полицейский мундир, но и благонамеренные лица, которые по работе сталкиваются с приезжими. И тогда задержание злодеев лишь вопрос времени.
Особо Лыков остановился на возможных жертвах гастролеров. В ярмарку в Нижнем Новгороде скапливаются значительные ценности. Приезжают купцы и просто гуляки с большими сумами. Лавки наполнены дорогостоящими товарами. А тут еще выставка! Там одного золота на десятки тысяч рублей. В трех павильонах лежит, и без особой охраны. А еще есть серебро, платина, самоцветы, бесценные бухарские ковры… Опасные люди поселились где-то и сейчас планируют свои налеты. Надо их упредить.
На слова Алексея почему-то обиделся пристав выставки Муханов. Человек недалекий, он воспринял слова петербуржца как критику в адрес выставочной полиции. И долго бубнил, как хорошо у них поставлена охрана, сколько постов и караулов заведено; спичечную коробку нельзя вынести! Наконец Яковлев прервал его и приказал всем взаимодействовать с Лыковым. А проще говоря, делать все, что он потребует.
Началась рутинная работа. Полиция провела облавы во всех известных ей притонах. Убийство товарища всколыхнуло служивых, и они взялись за дело всерьез. Были схвачены несколько крупных мазуриков, прибывших на ярмарку поживиться. В Подновье накрыли даже шайку беглых сахалинских поселенцев под командой Ваньки Длинновязого. Паспорта при прописке теперь смотрели чуть не под лупой.
Сыскные поселили в ночлежные дома своих осведомителей, допросили барыг и держателей игорных заведений. Еще они попытались обнаружить автора анонимки. «Добрый Желатель» видел Разъезжалова с шайкой лично. Кто он? Но здесь люди Прозорова зашли в тупик. Почерк незнакомый, раньше нигде не встречался. И анонимок таких никогда прежде не поступало.
Два дня прошли в напряженном поиске. Алексей с утра приходил в полицейское управление. Он изучил журналы происшествий всех частей, искал, нет ли где важной подсказки. Но журналы были заполнены всякой ерундой. Венгерская подданная Анна Вейс заявила, что забыла в бане Кочетовой золотую цепочку в тридцать рублей, а когда хватилась, той уже нигде не оказалось. Мещанин Дудырев в пьяном виде ночевал на гауптвахте, где с него неизвестные сняли клеенчатые сапоги стоимостью в пятьдесят копеек. У виленского первой гильдии купца Янкеля Пейсаховича похищено виксатиновое новое дождевое пальто на гладком сером ластике, с капюшоном. Произведенным дознанием выяснено, что пальто висело на улице на двери как образец для торговли. Хозяин и приказчик были заняты с покупателями, в какое время пальто и похитили. Вещь не найдена, виновные дознанием не обнаружены…
Из такой рутины и состояла служба сыскной полиции. Лыков хорошо знал это, поскольку испытал смолоду на собственной шкуре. Убийства с погонями, перестрелки – это для бульварных романов. А в жизни все скучно и просто. Вот и сегодня то же самое. У отставного флотского подшкипера похищен «чумадан» (так в протоколе!) с носильными вещами. Обокрали и надворного советника Ленина: стибрили никелированную мыльницу, мелкие калоши № 12, черную фаевую фуражку и пять фунтов чаю фирмы Целованьева и Сергеева. Содержательница Рахиль Щавинская доносила о бегстве проживающей у нее проститутки крестьянской девицы Угодниковой. А в пивной Медведева при облаве нашли проживающую в виде прислуги вдову нижнего чина Лукьянову. Ее весной исключили из разряда гулящих по личному заявлению, но, по собранным сведениям, в пивной она занималась тайной проституцией, за что и привлечена к ответственности по статье 44…
По вечерам сыщик объезжал части. Полицейская служба тяжелая. Каждый вечер в половине десятого чиновники обязаны явиться с рапортом в часть. Включая околоточных надзирателей. После рапорта они получают от пристава приказания, и бдения их могут продолжаться хоть до утра. Все в воле начальства. Но и само оно никогда не отдыхает. Прием посетителей в канцеляриях частей ведется ежедневно до десяти часов ночи. На нем обязан присутствовать или сам пристав, или кто-то из его помощников. Нет покоя даже полицмейстеру! Дежурные при частях телефонируют в городское полицейское управление обо всех произведенных арестах. Так продолжается до одиннадцати ночи. А после этого времени дежурные обязаны сообщать уже лично начальнику полиции, на квартирный аппарат. Даже если в холодную взят жалкий босяк за пьяные дерзости. Вот и будят несчастного полицмейстера несколько раз за ночь. Ничего не поделаешь – служба.
Лыков слушал рапорты околоточных, разбирал вместе с Прозоровым арестованных на ярмарочной гауптвахте. Это не давало никаких подсказок в деле убийства городового Одежкина. Пока не давало. Уже опытный сыщик, Алексей понимал, что он может так ничего и не найти. Но может и отыскать, если будет внимателен.
Благово говорил: когда ведешь дело об убийстве, надо поднять и перевернуть все камни. Следуя этому, Лыков побеседовал с начальством и товарищами Одежкина. Пристав Второй кремлевской части коллежский секретарь Богородский дал покойному развернутую характеристику. Заурядный, добросовестный, немного ленив. Может дать потачку ворам? Ну, не исключено… Вот брат его, Иван, что уехал на похороны – тот, говорят, другой. Мимо не пройдет. А Яков иной раз и на лапу брал. Ну так все берут, когда можно! Правда, послужной список у него хороший. Есть даже благодарность от полицмейстера – за умелую распорядительность при поимке испугавшейся лошади. Рубль награды заслужил. Чего такого мог сделать Яков, чтобы его убили? Непонятно…
Товарищи были еще категоричнее. Человек как человек. Чтобы Яшка голову сунул куда не надо? Такого отродясь не было! Осторожный, даже робкий. Ссор ни с кем не заводил. Давеча с мастеровыми не поладил, и то испугался, не довел до протокола. Иван приходил в часть и стыдил его. Ты, мол, в форме – власть представляешь. Держись бойчее! Лыков захотел поговорить с таким братом, но передумал. Установлено, что в день смерти Якова они с Иваном не встречались. Пусть хоронит…
На третий день курьер привез из Департамента полиции литографированные материалы на Разъезжалова. В том же пакете были и карточки самого убийцы, его помощника Федьки Банкина и московского налетчика Пашки Черемиса. Карточки Алексей сразу же переслал полицмейстеру, а материалы тщательно изучил. И быстро наткнулся на важный факт. По делу о расправе над Поливановыми проходил некто Егор Саласкин. Держатель судной кассы и, видимо, скупщик краденого. При обыске у него обнаружили купоны от процентных бумаг, похищенных с места преступления. Саласкина сначала пытались привлечь как соучастника, потом изменили статус на свидетеля. Но займодавец не стал ни тем, ни другим. Вывернулся. Разъезжалов его не продал. Ну, купил купонный лист у незнакомого человека… На нем не написано, что украден! Оставленный «в сильном подозрении», Саласкин продолжил заниматься ростовщичеством. Его фамилия встретилась сыщику вчера, когда он просматривал журнал происшествий Макарьевской части. Временно-московский второй гильдии купец Егор Саласкин подал заявление о пропаже у него пиджака на ордынской овчине, крытого казинетом. И еще серебряного жетона в память Александра Третьего с надписью: «Весь мир скорбит о Твоей кончине, слезы проливает Твой верный народ». Про жетон, правда, потом исправился, сказал, что отыскал; а пиджак так и исчез… Произведенным дознанием виновные не обнаружены.
Лыков отправился поглядеть на барыгу. Тот был прописан в гостинице «Двухсветная» Ермолаева. Там же держал кассу и выдавал ссуды. Саласкин оказался у себя в номере. Полный, с красным лицом и бегающими хитрыми глазами – типический блатер-каин![12]
– Что желает ваша честь? – спросил он, оглядывая гостя с подозрением.
– Я чиновник особых поручений при губернаторе, надворный советник Лыков. По поводу вашего заявления о пропавшем пиджаке. Его превосходительство велел проверить деятельность сыскной полиции. Поступают жалобы на ее нераспорядительность. Вот и вашу вещь не нашли… Желаете подать претензию?
– Какую претензию? – насторожился Саласкин.
– Ну, что дознание провели поверхностно. Оно ведь так было? Сыскные не очень-то и старались?
– Никак нет, ваше высокоблагородие! – испугался барыга. – Старались! Правда, пиджака не вернули. Ну так не всегда ж находят! Нет, никаких претензий к сыскной полиции я не имею.
– Верно ли? – прищурился Лыков. – Может, вас запугали? Скажите правду, мы вас защитим.
– Повторяю, что действиями сыскных я совершенно удовлетворен!
Алексей заставил Саласкина сделать о том приписку на собственной жалобе – он хотел сравнить почерк (рука не совпала). И ушел. Впечатление от беседы осталось такое, что за блатер-каином нужно последить. Хитрый и скользкий, но на шарапа не возьмешь.
Из «Двухсветной» надворный советник сразу направился в сыскное отделение. На время ярмарки оно переезжало из здания Рождественской части на 2-ю Пожарскую улицу, в корпус 3-й и 4-й линии, занимая комнату над лавкой номер 10. Прозоров, по счастью, оказался на месте. Алексей рассказал ему о своем открытии и попросил список всех нижегородских блатеркаинов. Он решил подвести к московскому гостю его коллегу, но чтобы был полицейским осведомителем. И подловить Саласкина на скупке слама[13], а потом прижать.
Владимир Алексеевич вынул «Реэстр приемщиков краденого, известных Сыскному отделению лиц, дающих приют ворам». Петербуржец раскрыл его и присвистнул: все знакомые фамилии! Шестнадцать лет прошло, как они с Благово уехали в столицу, а барыги в Нижнем Новгороде так же трудятся…
– Проститутка Пашка, Кизеветтеровская улица, дом Лямасова. Как же, помню! Фрол Вайкус, Зелинский съезд, номера Прокудина. Жив, курилка! Ему уж за семьдесят!
– Жив и все так же маклачит, – радостно сообщил Прозоров.
– Так… Гораль Пушкин. Он же по паспорту Озорович! Или я путаю?
– Так и есть, Озорович. Но фамилию уж позабыли, привыкли его все Пушкиным звать.
– При мне этой клички не было!
– А его поймали, когда он сочинителя известного, Александра Сергеевича Пушкина, купил у Стремихи.
– Ворованного?
– А то! Три месяца арестного дома получил, и новое прозвище, хе-хе!
– Владимир Алексеевич, а вызовите мне его на секретную встречу. Есть одна мысль, как нам гостя прищучить. А то, вишь, заявления пишет… пиджак у него украли…
– Что вы задумали, Алексей Николаевич? – насторожился коллежский регистратор. – Без ведома начальства у нас такого не делают.
– Вы правы, – спохватился Лыков. – Пошли срочно к полицмейстеру.
Он привык принимать решения такого рода самостоятельно. Департамент обычно давал ему полную свободу в методах дознания – и получал результат. Здесь же была сложная иерархия, и ее следовало соблюдать. Ведь за порядок в городе отвечал полицмейстер, и через его голову действовать не стоило.
Яковлев выслушал столичного сыщика настороженно. Пожевал бороду и сказал:
– Я правильно вас понял? Вы хотите подбросить московскому маклаку ворованные вещи и потом его же за это арестовать?
– Не подбросить, а вынудить купить.
– Руками уже нашего мошенника?
– Да. Гораль Пушкин старый осведомитель полиции, он провернет все ловко.
– Но… Алексей Николаевич! Это же провокация!
Лыков начал потихоньку выходить из себя. Тут полиция или благородный пансион?
– Петр Яковлевич, вы хотите поймать беглых каторжников или нет?
– Хочу. Но не любой ценой!
– А что вас не устраивает в этой цене?
– Как что? Во-первых, ваши методы… бессовестны. Во-вторых, этот Пушкин потом веревки из нас вить станет. Когда поймет, что оказал нам услугу и имеет теперь право на ответную от полиции любезность!
– Насчет моей бессовестности. Я готов пока оставить это без последствий… для пользы дела. А насчет ответной любезности – так ведь оно каждый день и в каждой полиции происходит, господин коллежский советник. В том числе и в вашей.
– Это так, Прозоров? – зло покосился на подчиненного полицмейстер.
– А как же иначе, ваше высокоблагородие? – ответил тот, отводя взгляд. – Другого способа и нету.
– Ну я положу этому конец!
– И оставите сыскную полицию без глаз и ушей? – съязвил Лыков. – То-то преступники обрадуются!
– Это мы еще посмотрим! А я все думаю: за что нас все так не любят? Вот теперь понятно за что! Сами провокируем, кого хотим – ловим, кого хотим – отпускаем…
Тут Лыков встал:
– Я отказываюсь вести дознание в таких условиях. И объясню губернатору, почему.
Яковлев переменился в лице.
– Подождите, подождите, ради бога! Поймите, ведь голова не принимает… Как же так? Неужели по-другому нельзя?
– Петр Яковлевич, вы ведь недавно в полиции?
– С апреля месяца.
– А до того были чиновником особых поручений при губернаторе. Чем занимались?
– Да чем только не занимаются чиновники особых поручений! Вам ли не знать! С голодом боролся, воинскую повинность надзирал…
– Полицейских дел мало касались?
– Разве иногда, и то в уездах.
– Как же вы хотели служить в полиции, когда дали согласие на эту должность? Делать дело хорошо и при этом в дерьме не запачкаться?
Яковлев молчал.
– Так я вам скажу, что иначе не бывает. Или надо службу менять, или засучить рукава и мести этот сор вместе со всеми.
– Но… ведь нечестно, чтобы известный нам маклак под нашим же покровительством краденое скупал!