Помоги проекту - поделись книгой:
— Ша! — подпрыгнул ребе. — Что там у вас, женщины? Пожар? Гои[6]?
— Ох, ребе, — послышался виноватый голос. — Такая большая мышь. И прямо под ноги!
— Раз под ноги, — мудро рассудил ребе, — стало быть мужчина. — И тень улыбки тронула его губы. — И не мышь, наверно, а госпожа крыса. Пани крыса, — поправился он, — шановна.
— Вы всё сказали, мужчина?
— Ну пан, пан, — согласился ребе. — Его ясновельможность. Господь наш и в самом деле прогневается, если какая-то мышь, ну пусть даже крыса, отрывает сынов его от молитвы.
И он принялся бубнить священный текст: «Тебе, сатана, Господь грозит: тебе грозит Господь, избравший Иерусалим; не головня ли он, выхваченная из огня? Вот одр Соломонов, вокруг него шестьдесят витязей Израилевых, все они держатся за мечи, опытны в брани, у каждого меч на бедре от страха... Вот не спит, не дремлет страж Израиля... На помощь твою уповаю, о, Господи, на помощь твою уповаю...»
— На помощь твою уповаю, — подхватили все. И Поэль покорно разверз уста, хоть и не уповал на помощь Господа.
«Вот, во имя Господа Бога Израилева: справа у меня Михаил, кто как Бог, слева Гавриил — Бог его могущество, спереди Уриил — Бог его свет, сзади Рафаил — исцели, Боже. А над головой у меня Шехина Божия».
— Над головою у меня Шехина Божия, — глухо прозвучало под сводами.
— Бойтесь же и не грешите. Размыслите в сердце своём и на ложе своём и утишитесь. Сэла!
— Сэла! — подхватили все: одни — машинально, другие — с упованием, с надеждой.
И Поэль подумал: с надеждой. Надежда никогда не оставляла его народ. Да и с ним пребывала. Он надеялся, ибо был молод.
А надежда не оставляет молодых. Она остаётся с ними во дни радости и бед. А ещё она пребывала с ним потому, что его вело познание. Мир был бесконечен, и открытия следовали чередою, никогда не кончаясь. Один из иудейских мудрецов заповедал: перелистывай и переворачивай книгу Науки, в ней всё, ею зри, над нею старайся, седей, не отставай от неё, ибо нет ничего благотворней её. И помни: каково напряжение, таково и награждение... Будь лучше хвостом льва, чем головою лисицы. Когда враг твой падает — не радуйся, когда он спотыкается — да не ликует сердце твоё.
Ну где они там, где? Время немыслимо растянулось. Потому что нет хуже ожидания. В тебе растёт напряжение, оно набухает, не прорываясь. И каждый удар сердца всё слышней и всё больней.
Ожидание становилось непереносимым.
— Надо послать человека, — сказал реб Аврум. Все закивали головами: послать, послать. Пусть высмотрит и доложит. Нет ли какой угрозы, нет ли казаков, этих кровожадных страшилищ.
Поэль встрепенулся.
— Пойду я, — вызвался он. — Я знаю их язык, я попытаюсь узнать их намерения.
— Они не захотят с тобой разговаривать, — засомневался раввин Залман-Лейб. — Они схватят тебя, они проткнут тебя пикой, отрубят тебе голову саблей.
«Если бы они знали, как полна эта голова, какой это кладезь премудрости! Так они меня не послушают. Скорей всего они скажут: жид, пошёл вон!»
— Нет, пускай идёт, — сказал реб Аврум. — Именно такая голова там нужна. Он сумеет с ними договориться. Он уговорит их главного не трогать нас. Кто-нибудь должен когда-нибудь оставить нас в покое.
— Он такой жидоватый жид, — возразил раввин, — жидоватый, пейсатый, в чёрном лапсердаке, под кипою.
— Скинь лапсердак и кипу, Поэль, — продолжал своё реб Аврум. — Скинь! У кого-нибудь сыщется камзол.
— А пейсы! — злорадно вымолвил раввин. — Куда он денет свой жидовский вид и курчавые пейсы? Я слыхал, что москали на дух не переносят жидов.
— А кто их переносит? Ляхи? Они нас терпят корысти ради, — возразил Поэль. — Слышно, царь московский милосерд.
— Не проще ли послать кого-нибудь из наших проныр? Вот хоть бы тебя, Янкель, — не отступался Залман-Лейб.
Янкель, обойдённый веснушками, как мухами, подросток, протискался вперёд и, дерзко глядя на раввина, бросил:
— Я мигом.
И не успел тот и рта раскрыть, как он метнулся к двери и испарился.
— Не дело это. — Поэль поглядел ему вслед, потом глянул на Залман-Лейба и повторил: — Не дело. Тут нужна основательность. Мальчишка — что он поймёт? Где они расположились?
— Дождёмся его возвращения и тогда решим, — рассудил реб Аврум.
На том и порешили. Янкель, впрочем, не заставил себя долго ждать. Он явился через какой-нибудь час и так же стремительно ворвался в синагогу, как и исчез. Он запыхался, глаза его вращались, выражая крайнюю степень возбуждения.
— Они копают могилу возле большого костёла! — выпалил он. — И ещё за стеной копают ляхи. Меня хотели схватить, но я удрал. Вот только нога... — И он воздел правую ногу, всю в ссадинах: возле большого пальца на ступне кровоточила рана.
— Много их? — поинтересовался раввин.
— Ой, много! Так много, что не сосчитать!
— Вот и всё, что мы узнали, — усмехнулся Поэль. — А нам надо знать их намерения. Тут Янкель бессилен. Пойду я. У кого найдётся камзол, пусть мне одолжит.
— Погоди, не торопись. Они хоронят своих мёртвых, и поляки — за стеной. Мы кое-что узнали, и это не без пользы. Они займутся оплакиванием мёртвых. Янкель, много могил?
— Ой, много!
— Ну да, осада была долгой. А костёлы — их бывшие церкви, — подытожил раввин. — Павших в бою принято хоронить возле храмов.
— Только не у нас, — возразил реб Аврум.
— Долготерпеливый лучше сильного, говорил Бен-Зома, а побеждающий собственный дух лучше завоевателя, — провозгласил Поэль, и все оборотили к нему лица, ибо знали, что его устами говорят библейские мудрецы: ведь он приобретал ум от всех своих учителей и наставления из книг. — Кто всех сильнее? Укротитель собственных страстей. Кто всех почтенней? Всех сам почитающий. — Произнеся это, он глянул на раввина, но тот оставался невозмутим.
И тогда реб Аврум по праву старейшины с важностью произнёс:
— Без мудрости нет страха Божия, без страха Божия нет мудрости. Без ума нет справедливости и познания. Он должен идти и пусть идёт. Я сказал.
Поэль двинулся к выходу, но у двери обернулся. Десятки глаз были устремлены на него. Он читал в них надежду. Но вдруг всеобщее внимание оборотилось на пёструю яркую бабочку. Как видно, она залетела с Янкелем. И теперь билась о стекло ближнего окна. Не найдя выхода, она обратила свой прихотливый прерывистый полёт к другому окну и стала биться о него, теряя пыльцу и яркость.
«Не так ли и мы бьёмся в поисках выхода к свободной, лучшей жизни? — невольно подумалось ему. — А наш удел — плен. Долго ли так будет»?
Он вышел и направился к Соборной горе — центру города. Улица была пустынна. Ноги мягко ступали по траве. Картина была мирной. Но когда он свернул на Торговую, война явила ему свой истинный лик.
Лавки, хозяевами которых были смоляне — как христиане, так и его единоверцы, — были разгромлены, двери сорваны с петель. Языки пламени лениво лизали упавшее дерево. Лошадь, задрав ноги в предсмертной конвульсии, лежала на боку возле одной из них. И здесь, как ни странно, было безлюдно: ни мародёрам, ни хозяевам тут нечего было делать.
Могучая Фроловская башня гордо вздымала свой шпиль, словно намереваясь проткнуть само небо. В широком сводчатом проезде, опираясь на пики, стояли стрельцы. Они не обратили на Поэля никакого внимания. На самом верху, на смотровой вышке, похожей на птичью клетку, тоже виднелись головы стрельцов.
Более всего народу, притом вооружённого, конного и пешего, толклось возле церкви Иоанна Богослова и палат епископа Льва. И церковь, и палаты, обращённые поляками в костёл, были теперь, как видно, заняты московскими людьми. И Поэль без колебаний направился туда.
Его остановил стрелецкий голова.
— Жид! — со странным изумлением воскликнул он. — Куда прёшься, жид, жидок? Э, стой! Не понимаешь по-нашему?
«Камзол не помог. Распознали-таки», — огорчился Поэль.
— По-вашему понимаю, — ответил он запинаясь.
— Ишь ты! — восхитился голова. Как видно, он был человеком весёлого нрава и чувствовал себя свободно, как чувствует себя победитель в завоёванной стране. — И что тебя сюда нанесло? Тут вашему племени делать нечего. Тут стоит наш воевода. Боярин Богдан Матвеевич Хитрово. Али ты к нему с подарком?
— Дело у меня к нему, дело.
— А важное оно? Хорошо говоришь нашим языком. И как это ты выучился?
— Я на многих языках говорю.
— Ишь ты какой резвый. Ну да ладно, ступай к боярину. Авось приглянешься. Эй, пустите жидочка к боярину, при нём оружия нету. Стало быть, мирный он. Говорит, дело к нему.
Стрельцы были на покое. И вид у них был не грозный, а скорее добродушный. Кончилась долгая осада, дан роздых, чего ж злобиться. Они — победители. Бердыши, копья, пищали поклали, пушки с возов глядели мирно, лошади у коновязей хрупали сенцо, видно, свежее, успели накосить да завялить.
Глядели на него с любопытством, беззлобно, оборачивались вслед.
В полутёмной прихожей его остановил сотский в малиновом кафтане с позументом,
— Кто таков? — щурился он. Рябоватое лицо его с кургузой бородкой изображало строгость. — Чего надоть?
Присмотревшись, он удивился.
— Отколь такой взялся? Здесь воевода боярин Хитров. Он от царя-батюшки к вашему народцу приставлен. Али ты с делом каким?
— С делом, пан добродею, с делом.
— Ну ступай тогда, коли с делом. Да гляди, боярин наш крут. Не накостылял бы...
Не отвечая, Поэль отворил массивную дубовую дверь. Прямо напротив за большим прямоугольным столом — такие бывают в трапезных — восседали трое. Они бражничали.
Стол был уставлен блюдами с жареной дичиной, ендовами[7] с моченьями, ковшами с брагой.
— Кто пожаловал! — поднялся тучный в распояску мужик, на вид эдак лет сорока с лишком, сивобородый, насупленный, как показалось Поэлю. Черты его лица были словно вытесаны топором: грубые, резкие, неким контрастом к оплывшему телу.
Поэль несколько растерялся. Разумеется, он не рассчитывал на радушный приём, здесь можно было ожидать чего угодно, даже скорого суда со смертным приговором. Но он взял себя в руки, низко поклонился и вымолвил самым елейным тоном:
— Як вашей ясновельможности, пан воевода. От местного жидовского кагала[8]. Мы готовы служить вам верой и правдой.
Мы располагаем мастерами разных ремёсел, весьма искусными в своём деле. Мы бьём челом его царскому величеству и великому князю Алексею Михайловичу, милостивому нашему господину и повелителю...
Боярин таращился на него, челюсть отвисла, изо рта ползла струйка слюны. Весь он был удивление, как давеча стрелецкий голова.
— Отколь ты такой речистый взялся? — наконец вымолвил он. И ведь вправду жидок. Ну скажи на милость, отколь такой речистый? — повторил он. Его сотрапезники тоже поднялись и уставились на Поэля.
— Я, ваша боярская милость, учен российскому языку. — Поэль вполне оценил изумление боярина и понёсся вперёд, желая усилить его. — А ещё многим языкам европским: голландскому, немецкому, польскому, шведскому, латынскому.
— Ишь ты! — Боярин был изрядно под хмелем, а потому чувства свои выражал непосредственно. — Ишь ты, сучий сын. Жид, небось, — в палате было полутемно, — ясное дело. В вашем племени есть головастые, есть. Слыхал. А видать не приходилось.
— Забыл, боярин, — напомнил ему кряжистый мужик в кафтане нараспашку. — У его царского величества доктор жидовин, именем Данило фон Гаден, Данило Жидовин. Зело искусен в своём деле, как сказывают.
— Верно, брат, верно, запамятовал я. Я тебе вот что скажу, жидок. Государь наш великий повелел: всем смолянам присягать на верность его государскому величеству и Московскому государству. А кто сей присяги избегнет, тому разрешено со всем скарбом выйтить за пределы Смоленска на все четыре стороны. Ежели ваша братия согласна присягать великому государю, то милость его пребудет над вами. Ну а коли нет — сам понимаешь... — И он развёл руками.
— Мы все с великою радостью присягнём милостивцу нашему, великому государю всея Руси Алексею Михайловичу, — торопливо подхватил Поэль, — и на письме, и изустно, как повелишь, боярин.
— Ну вот и хорошо, вот и ладно, — довольно протянул боярин. — А кличут-то тебя как, жидок?
— Поэль, ваша милость.
— Павел, стало быть. А скажи, Павлуха, голова да два уха, пойдёшь ты ко мне в службу? Не обижу.
Предложение было столь неожиданно, что Поэль на мгновение лишился дара речи. Но сообразив, что медлить с ответом неуместно, пробормотал:
— Как не пойти, пойду.
Глава вторая
БОГ ЕДИН!
Мерзость для царей — дело беззаконное,
потому что правдою утверждается престол.
Приятные царю уста правдивы, и говорящего
истину он любит. Царский гнев — вестник смерти,
но мудрый человек умилостивит его.
Сердце мудрого делает язык его мудрым и
умножает знание в устах его.
Вот ты называешься иудеем, и успокаиваешь
себя законом, и хвалишься Богом. И уверен в
себе, что ты путеводитель слепых, свет для
находящихся во тьме. Как же ты, уча другого,
не учишь себя самого?
Годы шли чередой, выпадали зубы, волосы, бороду приходилось подбривать много раз, а пейсы состричь. Благоверный царь Алексей в бозе усоп, за ним почил сын, царь Фёдор Алексеевич. Бог прибрал одного за другим всех царских сыновей, отчего мужской корень царя Алексея был недолговечен, зато дочери его от царицы Марьи Ильиничны здравствовали; из них одна, Софья, семь лет правила государством.
Ежели бы знать... Ежели бы знать, сколь много превратностей ждало его на жизненном пути. Ежели бы еврейский Бог мог всё предусмотреть.
Но Бог, видно, решил не вмешиваться. Ни еврейский, ни магометанский, ни христианский — Яхве, Аллах и Саваоф не подавали виду, что судьба некоего Поэля Шафира из Смоленска их в какой-то степени занимает. Они предоставляли земные дела собственному их течению. Они равнодушно взирали на мерзостные дела человеков, какого бы вероисповедания они ни были.
Поэль был вольнодумцем. Таким его сделали книги и собственный критический ум. Смолоду он стал сомневаться в Боговом соизволении, даже в самом его существовании. Равно как и в существовании сонма святых, архангелов и ангелов. Сомнение издавна подтачивало душу. Ни одна молитва не достигала неба. Движением жизни правили люди. Имелась в виду человеческая жизнь.
Он понял, что богов выдумали люди на заре цивилизации. Они были не в силах объяснить всё сущее на Земле: гром и молнию, ветер и дождь, движение светил, землетрясения и прочие действия стихий. Им казалось, что всем этим управляют могущественные человекоподобные существа или существо, которое надо умилостивить, приносить ему жертвы. Нашлись такие, которые присвоили себе звание посредников меж небом и землёй, между мифическим Богом и племенем. Это было не особенно хлопотно, зато давало власть и приношения.
Во имя власти и приношений и действовали Божьи слуги. Как, впрочем, и те, кто властвовал на земле, в племени, в княжестве, в государстве. И те и другие быстро смекнули, что выгодней всего действовать под прикрытием Бога, его именем.
Всё это Поэль понял и стал относиться к Богу и его служителям если не враждебно, то трезво. Обрядность иной раз смешила его. Это был плохой маскарад, театр, балаган — что угодно. Это была ложь на ходулях, либо на котурнах, как у древних греков, ни с чем по существу не отличавшаяся от действий колдунов. «Люди, протрите глаза!» — хотелось ему воскликнуть иной раз. Но на глазах подавляющего числа людей были шоры, вековые шоры, тысячелетние шоры, которые безуспешно пытались стащить познание, наука, время. Всему нашлось объяснение, и Богу нигде не осталось места — ни на земле, ни в небесах — в бесконечных просторах Вселенной.
Благодетель Поэля боярин Богдан Матвеевич Хитрово помер своею смертью, оставив его в звании толмача, то бишь переводчика, и насильно окрестив его, чему Поэль не особенно противился, равно как и те еврейские купцы и сидельцы, которых заставили присягать благоверному царю Алексею Михайловичу. Новая вера открывала путь к занятиям торговлей и ремёслами. Иначе пришлось бы выметаться, иначе всех их — Евреиновых, Веселовских, Копьевых — ждали разорение и рабство.
Теперь он был Павел Филиппович. Его крестным отцом был тот самый стрелецкий голова, который встретил его на пути к боярину, — Филипп Антонов сын Козлов. Весельчак Филипп. Они были в дружбе и приязни. Нет, не зря он перенял российский язык. Каждый новый язык сулил открытие нового мира.
Поэль-Павел удачно женился. Его супруга Марья Самойловна из рода Евреиновых была домовита и чадородна. Она подарила ему двух сыновей — один вскоре умер — и пятерых дочерей. Её звали библейским именем Рахиль.
Незадолго до своей кончины боярин Хитрово уступил его за жеребца и свору борзых своему соседу, тож боярину Фёдору Алексеевичу Головину, ближнему у молодого царя Петра Алексеевича, чьей матерью была Наталья Кирилловна из захудалого рода Нарышкиных, вторая супруга благоверного царя Алексея Михайловича. Эдак молодой царь его пожаловал за верную службу. Оценил по достоинству.
Новый покровитель Павла Шафирова был муж зрелый, на двадцать два года старше своего государя, но столь же жив и деятелен, как он. Богдана же Матвеевича Хитрово погубила тучность, как, впрочем, и его повелителя, благоверного царя и великого государя Алексея Михайловича. Царю, как и боярину, не давали пешим и шагу ступить — либо в каретах, либо верхом. В последнем случае четверо услужников, стремянных, натужась, громоздили господ своих на коня. Оба ж любили поесть — сытно да вволю. И обоих поразил удар. Ибо всё было через меру. А Господь этого не ценит.
Поделиться книгой: