Пегас

Николас снова опустился в кресло и долго молчал, а когда заговорил, удивил отца ответом.

– Люди, с которыми я учился в Англии, занимаются теми же делами, что и мы: охотятся, ездят верхом, управляют поместьями. Никто из них не работает. А я хочу попытаться разыскать свою мать и встретиться хотя бы однажды. Даже если она не захочет меня знать, увидеть ее будет интересно. – Внезапно это стало очень важно, хотя он и не мог ответить почему: мать, которая бросила, едва родив, странным образом притягивала. Раз она жива, значит, необходимо ее увидеть, посмотреть в глаза.

– Понимаю и постараюсь помочь, – спокойно и уверенно ответил Пауль, хотя известие его явно не порадовало. Сорок три года Хедвиг Шмидт отсутствовала в его жизни, и возвращать ее из прошлого не хотелось. Однако в первую очередь предстояло заняться делами более важными, чем удовлетворение любопытства Николаса в отношении матери. – Нельзя тянуть время. Нужно как можно быстрее отправить вас в безопасное место. – Ни отец, ни сын понятия не имели, как это сделать, однако сознавали, что необходимо что-то придумать. От этого зависело благополучие, если не сама жизнь. Мысль об отправке в трудовой лагерь привела Николаса в ужас, а Пауль не мог представить ничего страшнее, хотя Генрих Мессинг намекнул, что это может оказаться лишь первым шагом, а дальше будет еще хуже. Он не хотел бы, чтобы это произошло. Пауль представил, что бы случилось, если бы давний друг не приехал, и вздрогнул: Николаса и детей застали бы врасплох и схватили…

– Давай поговорим попозже, – обреченно попросил Николас. – Хочу подышать свежим воздухом.

– Куда ты собрался? – встревоженно спросил Пауль, опасаясь за сына.

– В Альтенберг, к Алексу, – ответил Николас. В минуты горя и радости он первым делом мчался к другу.

– И что же, обо всем расскажешь?

– Пока не знаю. Просто хочу немного побыть там, у него. Когда соберусь уезжать, расскажу обязательно. К тому же нужно подумать, кому следует написать и вообще с чего начать. В Штатах я никого не знаю. – С таким же успехом это могла бы быть другая планета, а представить себя учителем в английской школе Николас не мог. Да и вообще не мог представить, что уедет из Германии. Куда? Зачем?

– У меня есть кое-какие знакомые, – спокойно ответил Пауль. – Напишу каждому из них, попрошу помочь тебе найти работу и по возможности поддержать материально.

– Могу работать конюхом или учителем танцев, – с печальной улыбкой произнес Николас, однако он почти не шутил. Кроме этого он вряд ли что-то умел. Впрочем, и за лошадьми ухаживал только в детстве, однако знал, что справится.

– Постараюсь найти занятие понадежнее, – пообещал отец, хотя пока не знал, каким образом сумеет это сделать. Ради спасения сына и внуков он был готов на любые жертвы.

Через несколько минут Николас уже ехал в своем «бугатти», глубоко погрузившись в размышления. За рулем прекрасной спортивной машины он думал о том, что привычная жизнь закончилась на долгие годы, если не навсегда. А Пауль пытался смириться со скорой потерей семьи и разлукой с самыми близкими, дорогими людьми. Мелькнула мысль поехать вместе с ними, но как же бросить поместье? Нет, он должен остаться на своей земле, со своими арендаторами, чтобы вести хозяйство и хранить наследие предков, которое с детства привык свято уважать. Да и немолод он уже, чтобы мотаться по свету. Не хватало Николасу нянчиться со стариком, достаточно и детей. Пауль знал, что должен остаться дома, но сын вместе с мальчиками обязан бежать, причем немедленно.

Николас приехал в Альтенберг, оставил машину и прошел на конный двор, где друг уже работал с Плуто. Алекс методично заставлял питомца повторять различные аллюры, в долю секунды изменять направление, стоять на задних ногах, выполняя коронный трюк липицианов под названием «леваде». Трудно было не заметить, что за несколько недель учитель и ученик добились великолепных результатов: долгие часы занятий не прошли даром. Плуто обладал врожденным артистизмом, так что в Вене, несомненно, его ждал успех, хотя Алекс все еще находил, к чему придраться. Сейчас, увидев, что друг по обычаю уселся на ограде, он помахал ему в знак приветствия.

– Ну и как прошел разговор с отцом? – осведомился он через плечо. – Было очень страшно?

Николас пожал плечами. Лгать не хотелось, но еще больше не хотелось говорить правду. Пока он и сам не успел пережить всего, что услышал: новость оказалась слишком безобразной, слишком пугающей. Вместе с сыновьями ему предстояло бежать в неизвестном направлении, без цели, без средств к существованию. Рассказ отца до сих пор казался кошмаром, и хотелось одного: проснуться и узнать, что все это неправда, сон или дурная шутка. Однако он понимал, что не проснется. Алекс тем временем заставил коня совершать легкие прыжки – прием под названием «курбет». Николас уже много лет с интересом наблюдал, как старательно друг работал над этой фигурой, так же как и над другими знаменитыми, почти балетными движениями – «каприолем» и «крупадой», в которых сильные животные словно невесомо парили в воздухе. Сам Алекс называл эти фокусы «полетами над землей». Арабских лошадей он тренировал столь же искусно и терпеливо, как липицианов, обучая их и выездке, и работе в упряжи. Невольно Николас погрузился в увлекательный процесс и, забыв о собственной трагедии, несколько часов подряд наблюдал за уроком. Только сумерки заставили мастера прекратить работу, и подоспевший грум увел великолепного Плуто в конюшню. Прежде чем расстаться с конем, Алекс несколько минут что-то тихо ему говорил, словно благодарил за талант, старание и преданность. Сегодня конь трудился с особенным вдохновением. Николас спрыгнул с ограды, подошел к другу и увидел, что тот доволен результатом.

– Ума не приложу, как тебе удается все это делать, – восхищенно проговорил он. – Смотрю уже в тысячный раз и не устаю удивляться, особенно когда лошадь начинает летать. Клянусь, ты владеешь тайной магией.

– Ничего подобного, – скромно улыбнулся Алекс. – У липицианов это в крови, они хотят прыгать. А мне остается лишь подбодрить и уговорить попробовать. Как только они чувствуют, что все получается, страх сразу пропадает и занятия превращаются в удовольствие. – Он взглянул на друга и заметил несвойственную его характеру неуверенность, а возможно, даже тревогу. – Отец здоров? – Внезапно подумалось, что даже такой жизнелюбивый человек, как Пауль фон Бинген, может заболеть. Уж очень несчастным и потерянным выглядел сегодня Николас.

– Да, прекрасно себя чувствует, – ответил тот, направляясь в конюшню рядом с хозяином. Алекс посмотрел внимательно: обычно свободный и раскованный, сейчас друг выглядел напряженным, а в глазах застыла боль. Перемена показалась настолько разительной, что не заметить было невозможно.

– Ты вовсе не обязан ничего мне говорить, – осторожно заметил фон Хеммерле. – И ровным счетом ничего не должен. Но я точно знаю, что ты лжешь. Если смогу чем-нибудь помочь, только дай знать.

Николас покачал головой. От доброты, сочувствия друга на глаза навернулись непрошеные слезы. Он повернулся и прямо посмотрел на человека, давно ставшего не только другом, но и братом. Алекс преданно утешал его после смерти жены и дочки, неизменно оказывался рядом и в радости, и в печали. Они вместе праздновали и плакали, делились мыслями и переживаниями как самые настоящие братья.

– Моя мать до сих пор жива… все это время отец лгал мне и о ее смерти, и том, кем она была. А совсем недавно выяснилось, что она наполовину еврейка. Этого отец не знал, но на днях к нему приехал давний друг – высокопоставленный офицер вермахта – и предупредил, что если я вместе с сыновьями не уеду из Германии немедленно, то нас арестуют и отправят в концентрационный лагерь. Отныне и я сам, и мои дети стали евреями, а следовательно, людьми «нежелательными». Мне необходимы работа и финансовая поддержка в Америке, Англии или какой-то другой стране, куда удастся уехать. Понятия не имею, что делать и на какие деньги растить детей на чужбине. Работать могу только конюхом, грумом или шофером – ничего иного делать просто не умею. – Голос сорвался от сдержанных рыданий. Алекс остановился, повернулся к другу и замер.

– Ты серьезно? Это не шутка, не розыгрыш? – наконец с трудом проговорил он. История казалась невероятной, особенно слова о том, что мать Николаса жива, а сам он – еврей, пусть даже частично.

– Неужели я похож на шутника? Что же, черт возьми, мне теперь делать?

– Искать спонсора и работу, причем чертовски быстро, – мрачно ответил Алекс. Оба знали, что происходит в Германии со времени принятия инициированных Гитлером Нюрнбергских законов, вот только не могли представить, что травля затронет одного из них. Ужасная новость полностью объясняла убитый вид Николаса.

– И какую же, позволь спросить, работу прикажешь искать? – с горечью уточнил он. – Ты, по крайней мере, умеешь тренировать лошадей, а я не способен даже на это. Могу только ездить после того, как кто-нибудь их обучит.

– А ты уверен, что невозможно откупиться или убедить нужных людей изменить мнение? – Алекс до сих пор не верил в безысходность ситуации – собственно, как и сам Николас, – и все же правда оставалась правдой.

– Отец уверяет, что вариантов не существует. Его друг, генерал вермахта, велел уезжать немедленно, в нашем распоряжении не больше нескольких недель. Понятия не имею, что делать. С какой стати кто-то согласится дать мне денег или примет на работу, на которую я неспособен?

– Что-нибудь придумаем, – пытаясь успокоить, заверил Алекс. Однако даже больше, чем необходимость найти для друга финансовую поддержку и работу, его тревожило сознание потери близкого человека – товарища в детских играх и соучастника в проказах, почти брата. Николас уедет из Германии скорее всего навсегда и уж точно надолго – до тех пор пока страна не придет в себя. Кто предскажет, сколько времени для этого понадобится? – А мальчики уже знают?

– Я и сам узнал только сегодня утром, – пожал плечами Николас. – Не собираюсь ничего им говорить до тех пор, пока не пойму, что делать дальше. Что, если так и не смогу ничего найти и всех нас арестуют?

– Если подобное случится, вы выдержите. Но допустить этого ни в коем случае нельзя. – Алекс не мог представить, что все трое окажутся в заключении. Слишком жестоко. Что, если кто-нибудь из них не выживет? Нет, надо непременно найти способ избавления! Он попытался вообразить, что было бы, если бы эмигрировать пришлось им с Марианной. Разум отказывался принимать страшную возможность, но в одном сомневаться не приходилось: он бы смертельно волновался за судьбу дочери – так же, как Николас волнуется за судьбу сыновей. Вспомнилось страшное время болезни и смерти его жены и дочери: кошмар повторялся.

– Постараемся что-нибудь придумать, – не очень убедительно пообещал Алекс, глядя, как друг садится в машину. Николас ответил полным отчаяния взглядом. Разве могли они предположить, что в прекрасной, горячо любимой стране случится что-нибудь подобное? Жизнь выглядела устойчивой, спокойной и безопасной на многие поколения вперед, а сейчас Николас вместе с детьми стоял на краю пропасти, и спасением могло стать только поспешное бегство. Невозможно было даже представить нечто подобное, не говоря уже о том, чтобы совершить чудо и найти решение неразрешимой проблемы.

– Не знаю, что делать, – повторил Николас. – Что, если выхода просто не существует?

– Существует, – спокойно заверил Алекс. – Должен существовать, раз вопреки всем законам разума подобная ситуация все-таки возникла, тем более в цивилизованной, просвещенной Германии. Кого волнует, что твоя мать наполовину еврейка?

– Хочу с ней встретиться, – смущенно признался Николас. – Если бы не жестокость событий, страшно обиделся бы на отца за то, что все эти годы он скрывал правду, но сейчас уже винить не могу. Бедняга умирает от страха за нас, сердце его разбито неминуемой разлукой. И все же чувствую, что должен увидеть мать, узнать, какая она. Даже если окажется, что между нами нет ничего общего, она все равно остается моей матерью – той, о ком я с детства постоянно думал.

Алекс кивнул. Он мог понять стремление восполнить пробел в биографии, хотя считал, что в первую очередь необходимо решить проблему куда более насущную.

– Действительно ли это важно? – спросил он.

– Для меня – да, – серьезно ответил Николас. – Но прежде все-таки необходимо найти поддержку в Штатах или Британии, чтобы содержать мальчиков.

– Обязательно об этом подумаю, – пообещал Алекс.

Через открытое окно Николас крепко пожал другу руку.

– Спасибо, – поблагодарил он, – за все… за то, что все эти годы был рядом. – Алекс молча кивнул: подступившие слезы мешали говорить. Да и как объяснить словами, что значили в его жизни Николас с сыновьями? С этой минуты он возненавидел нацистов еще яростнее. Страна, должно быть, сошла с ума, если позволяет маленькому чудовищу выгонять респектабельных граждан вместе с детьми из старинных фамильных поместий и высылать в какие-то страшные лагеря. Семейство фон Бинген представляло собой гордость и сущность Германии, ее вечную ценность. Обращаться с такими людьми, как с нарушителями закона – жестокое преступление против страны, которую он с гордостью называл родиной. Больно было думать о том, что скоро Николас исчезнет – скорее всего надолго, если не навсегда. Поднимаясь на крыльцо, Алекс ладонями вытирал глаза: он плакал о друге, о его сыновьях, о его отце, чье сердце разобьется в разлуке, о самом себе и о Германии, которую прежде нежно любил, а сейчас возненавидел за тупую самоуверенность. Нависший подобно дамоклову мечу кошмар грозил неизмеримыми потерями и служил устрашающим признаком времени. Мирная благополучная жизнь разбилась вдребезги, и восстановить ее уже не удастся.

Глава 3

С того момента, как Пауль объяснил сыну, почему ему придется уехать, дни потянулись бесконечной унылой вереницей, исполненной сомнений и страха. Николас все еще с трудом верил в реальность событий, Пауль сидел в кабинете и строчил письмо за письмом, обращаясь к едва знакомым людям с просьбами помочь сыну и внукам.

Шестилетний Лукас еще не чувствовал возраставшего напряжения и не понимал настроений взрослых. Тобиас, однако, очень быстро ощутил перемену и прямо спросил отца, что произошло. Объясняя сыну, почему им придется покинуть родной дом и родную страну, Николас фон Бинген пережил тяжкое, болезненное испытание прежде всего потому, что до сих пор не смог примириться с бесчеловечностью и нелепостью собственного положения.

Тобиас разрыдался и категорически заявил, что никуда не поедет, а едва придя в себя, сел на велосипед и помчался к Марианне. Когда он появился, она как раз выходила из конюшни. Грипп уже прошел, но оставил после себя изнуряющий кашель, а потому шея ее была замотана красным шарфом. Едва заметив Тобиаса, Марианна поняла, что он плакал, и испугалась, не случилось ли чего-нибудь плохого. Отец не сказал дочери ни слова: не хотел нагнетать атмосферу ужаса. К тому же ждал конкретных известий о времени отъезда и стране, готовой принять беглецов. Всех терзал страх: вдруг никто так и не согласится помочь? Тогда Николас вместе с сыновьями попадет в концентрационный лагерь. Дни свободы были сочтены, а время стремительно ускоряло свой бег. Чтобы спастись, следовало срочно найти приемлемый вариант.

– Мы уезжаем! – крикнул Тобиас, спрыгнул с велосипеда и побежал навстречу.

– Куда? – испуганно спросила Марианна. В глазах друга стояли слезы, а выражение лица не обещало ничего хорошего.

– Пока не знаем, но уже скоро. Наверное, в Америку или в Англию. Папа и дедушка над этим работают. Оказалось, что папина мама наполовину еврейка и жива до сих пор. Она с дедушкой развелась и куда-то уехала, – пояснил Тобиас тоном заговорщика. – И вот теперь мы вынуждены уехать, потому что нас считают евреями.

– Глупости. – Марианна внимательно посмотрела на друга: он дрожал с головы до ног то ли от страха и возмущения, то ли от холодного ветра, который нахально трепал волосы. – Вы не евреи. Кто сказал, что нужно уезжать, и с какой стати?

– Рейх считает евреями всех, в чьих жилах течет хотя бы капля крови этого народа. Папа ни разу не видел свою мать, но из-за нее он тоже еврей. Она уехала сразу после его рождения, а его отдала дедушке. Папа только что это рассказал. А я никуда не поеду. Останусь здесь, потому что здесь наш дом. – Тобиас безудержно разрыдался. Марианна обняла его и тоже заплакала. – Папа сказал, что, если останемся здесь, нас арестуют и куда-то отправят. В какой-то лагерь. Этого я тоже не хочу.

– А Лукас знает? – с тревогой спросила Марианна. Она считала обоих своими братьями. Знала, что Тобиас в нее влюблен, но не обращала внимания, так как считала его ребенком. Он был моложе всего на два года, но между семнадцатью и пятнадцатью едва ли не пропасть.

– Брат еще слишком мал, и мы не можем ему сказать, – Тобиас повторил слова отца. – Папа должен найти работу и финансовую поддержку.

– Какую работу? – Известие потрясло, как и все остальное, что только что поведал Тобиас.

– Не знаю. – Мальчик явно смутился.

– Что он умеет делать? – удивленно уточнила Марианна и повела друга в дом, чтобы укрыться от холодно ветра.

– Не знаю, – повторил Тобиас. Они вошли в огромный, продуваемый сквозняками холл, где со старинных портретов смотрели чопорные предки. Марианна заглянула в кухню, попросила горячего шоколада и поднялась наверх, в пустующий кабинет отца. В уютной комнате с уставленными книжными шкафами стенами в ожидании хозяина горел камин. Она очень любила здесь сидеть, особенно поздней осенью и зимой, когда в больших залах становилось прохладно, а в небольшом кабинете всегда можно было согреться. А главное, здесь был папа. Марианна обожала разговаривать с ним обо всем на свете, да и Тобиасу эти долгие беседы очень нравились.

– Все это кажется каким-то сумасшествием. – Девушка отказывалась доверять и самой истории, и ее жестоким последствиям. – Ты уверен, что уезжать необходимо? На каком основании вас могут арестовать? Твой папа не вор и вообще не совершил ничего плохого.

– Конечно. Но они считают его евреем, и этого достаточно! – в отчаянии воскликнул Тобиас.

– И что же, теперь евреев отправляют в специальные лагеря? – Марианну охватил леденящий ужас.

– Давний дедушкин друг, генерал, приехал специально, чтобы его предупредить. Это он посоветовал нам уехать, чтобы спастись.

Марианна побледнела, руки у нее задрожали. В комнату вошла Марта с подносом, где стояли две чашки горячего шоколада, сразу заметила, что молодые люди расстроены, и поспешила тихо удалиться: наверняка снова о чем-то поспорили, как это нередко случалось. Ничего, скоро договорятся. Ссорились они с самого детства, и Марианна всегда побеждала, потому что была старше. Тобиас до сих пор во многом оставался ребенком, а она за последний год заметно повзрослела и похорошела: стала такой же красивой, какой была ее мама, если не лучше. Ну а характером пошла в отца.

– Бессмысленная, безумная история, – решительно заявила Марианна, пригубив горячий густой напиток. Верить не хотелось, и все же ужас в глазах друга убедительно доказывал, что он сказал правду – конечно, если все правильно понял и не преувеличил опасность. О, если бы так!

– А мой папа в курсе? – уточнила она.

– Не знаю. Отец ничего об этом не сказал, – ответил Тобиас, и в эту минуту, словно материализовавшись, в комнату вошел Алекс фон Хеммерле. Марта предупредила, что дети сидят в кабинете, а через минуту появилась с чаем для господина. Он наполнил чашку и серьезно взглянул на обоих.

– Итак, что же здесь происходит? – Пока он не понимал, ссорятся ли они или Тобиас узнал новость и поделился с Марианной. Николас не хотел расстраивать детей до тех пор, пока не определится со страной эмиграции, однако, как сам он признался, до сих пор не узнал ничего конкретного.

– Мы уезжаем, – мрачно заявил Тобиас и повторил ту самую историю, которую только что поведал Марианне. Алекс кивнул, и сразу стало ясно, что ничего нового он не услышал.

– Николас рассказал мне об этом несколько дней назад, – спокойно пояснил он. Тон отца развеял последнюю надежду, и теперь уже Марианна не смогла сдержать слез.

– Но как же такое может случиться, папа? – с трудом выговорила она. – Почему они высылают евреев в трудовые лагеря? К тому же фон Бингены вовсе не евреи.

– Оказалось, что Николас и его сыновья несут в себе каплю еврейской крови, а для рейха этого вполне достаточно. В последние пять лет людей этой национальности медленно, но неуклонно выдавливают из нашего общества. Судя по всему, нынешние правители хотят изолировать их – по возможности, в лагерях – или выгнать из страны. Тобиас прав, им необходимо уехать, причем как можно скорее. Сейчас его отец и дедушка серьезно этим занимаются. – Он и сам отправил несколько писем, но ответов пока не получил. – Мне очень, очень жаль. Уверен, что они обязательно найдут выход. Тяжело переживать неизвестность.

– А мы сможем их навещать? – тихо спросила Марианна. Известие оказалось самым страшным с тех пор, как пять лет назад умерли мама и маленькая сестренка Тобиаса и Лукаса. Она очень любила обеих, страшно горевала, узнав о смерти, и до сих пор тяжело переживала потерю.

– Все зависит от того, где они окажутся, – честно ответил Алекс. – Но обязательно постараемся. – Дети обменялись красноречивыми взглядами, не скрывая чувств по поводу предстоящей разлуки. Тобиас с ужасом думал об утрате – расставании не только с близкими друзьями, но и с родным домом. К тому же отец сказал, что дедушке придется остаться дома, потому что нельзя бросать родовое гнездо на произвол судьбы, когда вокруг творится беззаконие, пусть даже поместье находится вдалеке от крупных городов. Трудно предвидеть, что может случиться завтра.

Разговор продолжался долго. Марта снова принесла горячий шоколад, чай и свежеиспеченные бисквиты. Марианна вдруг осознала, что скорее всего Тобиасу и его родным так жить больше не придется. Слава богу, что им с отцом ничего не грозит! Через некоторое время Алекс предложил отвезти мальчика домой, однако тот ответил, что прекрасно доедет на велосипеде. Посидел еще несколько минут, а потом попрощался и поцеловал Марианну в щеку, отчего вновь предстал в ее глазах младшим братишкой, а вовсе не взрослым мужчиной, каким так хотел казаться.

– Просто ужасно, папа, – горестно заключила она, все еще не в силах поверить в реальность происходящего, напрасно пытаясь справиться с неожиданным ударом.

– Ужасно. Понятия не имею, что они будут делать. Нелегко за несколько недель найти работу и устроить новую жизнь. Для всего этого нужно время, которого нет.

– А что, если их все-таки арестуют и отправят в лагерь? – спросила Марианна, едва дыша от страха.

– В таком случае придется проявить выдержку и преодолеть лишения. – Алекс постарался говорить просто и спокойно, чтобы убедить дочь в благополучном исходе, хотя и сам мало верил своим словам. Спасение заключалось в немедленном бегстве из страны, однако пока Николасу ехать было некуда.

Об этом они говорили и за обедом, причем Марианне показалось, что, услышав о еврейских корнях Николаса и его сыновей, Марта как-то недобро усмехнулась и поспешила скрыться в кухне.

Беспокойство не оставляло Марианну всю ночь; забылась она лишь под утро, да и то беспокойным, полным тревоги сном. Алекс не спал вообще, а на рассвете, еще в полутьме, внезапно сел в постели: в голову пришла блестящая идея. Он вскочил, быстро оделся, бегом спустился по лестнице, снял с вешалки пальто, схватил со стола ключи от машины. Вывел из гаража «Испано-Суизу» и поехал в соседнее поместье, к фон Бингенам. Постучал в дверь большим медным молотком, и спустя мгновение дверь открыла экономка. Алекс попросил пригласить Николаса, но в ответ услышал, что господин еще спит. Впрочем, немного подумав, экономка согласилась выяснить, сможет ли он спуститься. Через несколько минут Николас появился в накинутом на пижаму шелковом халате и шлепанцах. Вид шагающего по холлу Алекса удивил: друг выглядел так, слово готовился сообщить важную новость.

– Появился план, который вполне может сработать, – возбужденно заговорил фон Хеммерле. Ему очень не хотелось, чтобы Николас уезжал, однако в данных обстоятельствах иного выхода не существовало: угроза концентрационного лагеря не оставляла выбора.

– Но почему же так рано? – удрученно спросил Николас, завязывая пояс на халате. Он не ложился до двух часов ночи; все пытался что-нибудь придумать, однако ни одной стоящей мысли в голову так и не пришло.

– Дам тебе двух липицианов и несколько аравийцев, – заявил Алекс без всякого вступления. – Дело за малым: остается только связаться с цирком и попросить принять тебя в труппу. С восемью лошадьми, среди которых два липициана, отказа точно не будет.

Николас недоверчиво посмотрел на друга и расхохотался. Смеялся он так долго, что на глазах выступили слезы и даже пришлось сесть. С трудом успокоившись, позвонил и распорядился принести кофе.

– Ты сумасшедший, но я тебя люблю. Поверь, поступить в цирк не удастся даже с твоими великолепными лошадьми. Я не умею с ними обращаться. Опытный мастер выездки ты, а не я. Да и лошадей твоих принять не смогу; липицианов уж точно. И ни один цирк никогда меня не примет, потому что я понятия не имею, что и как там делать.

– Научу всему, что необходимо знать и уметь, тем более что липицианы уже отлично исполняют свои трюки. Тебе останется только отдавать команды, все остальное они сделают сами. Положись на них. А сам можешь галопом носиться по арене верхом на одном из арабских скакунов. Поверь, Николас, ты один из лучших наездников, которых мне довелось знать. Ради собственного благополучия и безопасности детей не грех и постараться! – Алекс искренне надеялся на успех.

– Нет, поступить в цирк невозможно! – в ужасе воскликнул Николас. – Что я там буду делать?

Отступать Алекс не собирался.

– Что будешь делать? Всего лишь спасать себя и детей от катастрофы, которая ожидает вас здесь. Ситуация в стране не изменится к лучшему, дальше будет только хуже, тем более что генерал предупредил о заведенном на тебя деле. Так между чем и чем собираешься выбирать?

Николас долго молчал, погрузившись в глубокое раздумье, а затем коротко кивнул и взглянул на друга. Алекс был прав в каждом слове.

– Но я не могу просто так взять восемь лошадей, а тем более двух липицианов. Перед отъездом обязательно заплачу.

– Нет, денег я не возьму, ведь ты мне почти брат. Если цирк согласится тебя принять, то лошади станут подарком к началу новой жизни.

– Слишком дорогой подарок, – твердо возразил Николас и снова задумался. – Но как же найти цирк, тем более в Америке?

– Читал, что существует успешная труппа под названием «Братья Ринглинг». Кажется, они объединились с каким-то другим шапито в новую компанию и стали называться «Цирк братьев Ринглинг», а базируются во Флориде. Можно позвонить в Берлин, в американское посольство, и навести справки.

– В американском посольстве решат, что мы ненормальные, – улыбнулся Николас. В душе затеплилась надежда, хотя предложение все еще казалась фантастическим. Вряд ли цирк согласится принять на работу случайного человека, не готового к выступлению на арене, – пусть даже и с собственными лошадьми. Это было бы слишком просто. Однако этим же утром друзья все-таки позвонили в американское посольство и получили адрес труппы под названием «Цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли» в городе Сарасота, штат Флорида, где артисты проводили зимние месяцы, прежде чем отправиться в очередное гастрольное турне. Ответившая на звонок сотрудница посольства сообщила всю необходимую информацию, а Николас ничего объяснять не стал. Побоялся, что его сочтут сумасшедшим.

Друзья тут же сели и сочинили подробное письмо с просьбой принять на работу, подробным описанием всех лошадей и перечнем документов, необходимых от принимающей стороны для разрешения на выезд из Германии. Отвезли письмо на почту, вернулись и рассказали Паулю обо всем, что сделали. Он счел идею интересной, но тоже предупредил, что если что-нибудь получится, то обязательно заплатит за животных, потому что Николас заберет из конюшни друга лучших лошадей. Алекс, в свою очередь, сказал, что у него есть старый железнодорожный контейнер, который прекрасно подойдет для перевозки ценного груза. Кажется в конце концов ему удалось убедить друга в успехе предприятия. Николас немного успокоился и даже захотел прокатиться верхом, однако Алекс не позволил, заявив, что их ждет работа.

– Что еще за работа? Решил снова проинспектировать лес? – Николас был не прочь составить компанию: поездка развлечет и поможет хотя бы на время забыть о проблемах.

– Тебе предстоит научиться работать с лошадьми, – строго объявил Алекс. – А как только усвоишь все, что должен знать, займемся мальчиками. – Николас понял, что время шуток закончилось, и даже не рассмеялся. Они поехали в Шлосс-Альтенберг и остаток дня провели в серьезной учебе: Алекс показывал, как следует тренировать липицианов и как управлять ими посредством кратких команд. А потом заставил друга сесть верхом на Плуто и вместе с конем совершить все движения и трюки. Но и на этом урок не закончился: после Плуто пришла очередь Нины – белоснежной кобылы липицианской породы, – а затем арабского жеребца.

– Твои лошади намного умнее меня, – сделал вывод Николас. – Я постоянно забываю, что надо делать, а они никогда. – Животные были блестяще подготовлены и безупречно воспитаны.

– Не волнуйся, они подскажут каждый шаг. Иногда мне тоже кажется, что они умнее людей.

Вплоть до вечера Алекс с бесконечным терпением и любовью передавал другу накопленные годами знания и опыт, а потом заставил снова и снова повторять сложные команды. Строгость и требовательность наставника сочетались в нем с поразительным мастерством опытного тренера и наездника.

Неделя прошла в упорных, а порою и изнурительных занятиях. Поначалу Алекс безжалостно дрессировал Николаса, а потом подключил и сыновей. Тем временем начали приходить ответы на запросы Пауля – увы, все, как один, отрицательные. Никто не имел возможности предоставить его сыну работу, а тем более оказать материальную поддержку. Единственной надеждой оставался цирк, а пока ждали известий, Алекс продолжал упорно обучать фон Бингенов новой профессии. Несколько раз Пауль приезжал на конный двор, чтобы посмотреть, как идут дела, а Марианна каждый день заходила по дороге из школы. Успехи казались ей убедительными. Правда, Тобиас пока немного смущался, зато Лукас в своей детской естественности и непосредственности выглядел просто неотразимым. Мальчик уже ловко ездил верхом на липицианах без седла, и теперь Алекс учил его перепрыгивать с одной лошади на другую, причем и Плуто, и Нина охотно позволяли ему это делать. В случае успеха именно этой паре предстояло отправиться за океан. Нине исполнилось десять лет; она отличалась умом, покладистым характером и надежностью в работе. Уже были отобраны и шесть лучших арабских лошадей. Алекс уверял, что готов с ними расстаться без ущерба для конюшни. Однако Николас знал, что Плуто был обещан Испанской школе верховой езды, а найти ему замену непросто. К тому же Алекс упорно отказывался принять деньги.

Ровно через две недели после отправки запроса из Америки пришло письмо. Трясущимися руками Николас распечатал конверт и на глазах у отца и друга прочитал ответ. Молчание продолжалось так долго, что Алекс всерьез испугался отказа. Генерал приезжал почти три недели назад, и угроза трудового лагеря или чего-то более страшного возрастала с каждым днем. «Братья Ринглинг» действительно оставались последней надеждой. Наконец Николас опустил листок и потрясенно прошептал: