Всем парням, которых я любила

– Спасибо, – фыркает она.

И прежде чем Китти успевает остановить меня, я обнимаю ее и так крепко сжимаю, что она вскрикивает. Затем беру новый цветочный рюкзак и выскакиваю за дверь. Новый день, новый год. У меня такое ощущение, что он будет хорошим.

Джош уже в машине. Я подбегаю, открываю дверь и залезаю внутрь.

– Ты вовремя, – говорит Джош. Он поднимает руку вверх, и я даю ему «пять» с громким шлепком. – Этот был хорош, – замечает он.

– На восемь, по меньшей мере, – соглашаюсь я. Мы проносимся мимо бассейна, знака нашего квартала, а затем мимо «Уэндиз»[13].

– Китти уже простила тебя за тот вечер?

– Не совсем, но надеюсь, что скоро.

Никто не умеет держать обиду так, как Китти, – говорит Джош, и я киваю, полностью с ним соглашаясь. Я никогда не умела долго злиться, но Китти будет лелеять обиду, словно от этого зависит ее жизнь. – Я приготовила ей вкусный обед, так что надеюсь, это поможет, – произношу я.

– Ты хорошая старшая сестра.

Я запеваю: «Такая же хорошая, как и Марго?», и мы хором продолжаем: «Никто так не хорош, как Марго».

Глава 16

ШКОЛА ОФИЦИАЛЬНО НАЧАЛАСЬ, и жизнь вошла в привычный ритм. Несколько первых учебных дней всегда уходят впустую: на выдачу книг и расписания, на выяснения, кто, где и с кем сидит. А вот теперь действительно началась учеба.

Во время физкультуры тренер Уайт вывел нас на улицу, чтобы мы могли насладиться теплым солнышком. Мы с Крис прогуливаемся по спортивной площадке. Подруга рассказывает мне о вечеринке, на которую ходила на выходных в День труда.

– Я чуть не подралась с той девчонкой, которая все повторяла, что на мне были накладки. Не моя вина, что у меня потрясающие волосы.

Когда мы проходим третий круг, я ловлю на себе взгляд Питера Кавински. Сначала я подумала, что мне просто показалось, будто бы он смотрит в мою сторону, но это уже в третий раз! Он играет с ребятами в фрисби. Когда мы проходим мимо них, Питер подбегает к нам.

– Можно с тобой поговорить?

Мы с Крис переглядываемся.

– С ней или со мной? – спрашивает она.

– С Ларой Джин.

Крис бережно обхватывает меня за плечо:

– Валяй. Мы слушаем.

Питер закатывает глаза.

– Я хочу поговорить с ней наедине.

– Ладно, – резко произносит подруга и уходит прочь, но оглядывается через плечо, смотря на меня широко распахнутыми глазами, будто вопрошая: «Что происходит?» Я в ответ пожимаю плечами: «Понятия не имею!»

Тихим, спокойным голосом Питер говорит:

– Чтобы ты знала, у меня нет никаких венерических заболеваний.

Какого черта? Я смотрю на него с открытым ртом.

– Я никогда не говорила, что у тебя есть венерические заболевания!

Его голос по-прежнему тихий, но в нем слышатся нотки гнева:

– А еще я не всегда забираю последний кусочек пиццы.

– О чем ты говоришь?

– О том, что ты написала обо мне. В своем письме. Какой я эгоистичный парень, который одаривает всех девушек вокруг венерическими заболеваниями. Помнишь?

– Какое письмо? Я никогда не писала тебе никаких писем!

Постой. Да, было. Я действительно написала ему письмо, около миллиона лет тому назад. Но он же не об этом письме говорит. Этого просто не может быть.

– Да. Ты. Написала. Оно было адресовано мне, от тебя.

О, боже. Нет. Нет. Этого не может быть. Это не по-настоящему. Я сплю. Я в своей комнате, вижу сон, и в моем сне Питер Кавински пристально смотрит на меня. Я закрываю глаза. Я сплю? Или это все происходит по-настоящему?

– Лара Джин?

Я открываю глаза. К сожалению, это не сон. Это кошмар наяву. Питер Кавински держит в руке мое письмо. Это мой почерк, мой конверт – все мое.

– Как… как ты его получил?

– Оно пришло вчера по почте, – вздыхает Питер. Он продолжает хриплым голосом: – Слушай, в этом нет ничего страшного. Я просто надеюсь, что ты не собираешься рассказывать всем.

– Оно пришло по почте? К тебе домой?

– Да.

У меня кружится голова. Я чувствую слабость. Как бы я хотела упасть в обморок прямо сейчас, чтобы не быть здесь, не быть в реальности.

Это было бы как в кино: девушка теряет сознание от ужаса, и все самое страшное происходит, пока она спит; просыпается же она на больничной койке с синяком или ссадинами, зато пропустила все самое плохое. Хотелось бы, чтобы все так и произошло.

Я чувствую, как начинаю потеть, и быстро говорю:

– Ты должен знать, что я написала это письмо очень-очень давно.

– Окей.

– Много лет назад. Миллион лет назад. Я даже не помню, что сказала в нем. – «Вблизи твое лицо было не просто симпатичным – прекрасным». – Серьезно, то письмо со средних классов. Я даже не знаю, кто мог его отправить. Можно взглянуть? – Я тянусь за письмом, стараясь оставаться спокойной и не показывать отчаяния. Простое небрежное спокойствие.

Питер колеблется, а затем усмехается своей идеальной улыбкой.

– Не-а, я хочу оставить его. Я никогда раньше не получал подобные письма.

Я бросаюсь вперед, быстро, словно кошка, выхватываю письмо из его руки.

Питер смеется и поднимает руки.

– Ладно, хорошо, забирай. Боже.

– Спасибо. – Я делаю несколько шагов назад. Бумага дрожит в моей руке.

– Постой, – колеблется он. – Слушай, я не хотел красть твой первый поцелуй и все такое. Это не входило в мои планы…

Я смеюсь поддельным смехом, который звучит безумно даже для моих собственных ушей. Народ оборачивается и смотрит на нас.

– Извинения приняты! Древняя история! – а затем даю деру. Я бегу быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Весь путь до женской раздевалки.

Как это вообще могло случиться?

Я опускаюсь на пол. Мне раньше снилось, что я приходила в школу голой. Или в сочетании: приходила-в-школу-голой-забыв-подготовиться-к-экзамену-на-урок– на-который-никогда-не-подписывалась или так: обнаженная-на-экзамене-и-некто-пытается-убить-меня. И все это в бесконечных вариациях.

Мне ничего больше не остается, как вытащить из конверта письмо и прочитать его.

Дорогой Питер К.,

Во-первых, я отказываюсь звать тебя Кавински. Ты считаешь себя таким крутым, ни с того ни с сего отзываясь только по фамилии. Так вот, чтобы ты знал, Кавински идеально подходит для старика с длинной седой бородой.

Знал ли ты, целуя меня, что я в тебя влюблюсь? Иногда я думаю, что да. Определенно – да. И знаешь почему? Потому что ты думаешь, Питер, что ВСЕ тебя любят. И вот это я в тебе ненавижу больше всего. А самое ужасное, тебя реально все любят. В том числе и я. Любила. Но больше нет.

Здесь все твои наихудшие качества:

Ты рыгаешь и не извиняешься, думая, что остальные найдут это очаровательным. И если они так не считают, то тебя это не заботит, верно? Так вот, ты ошибаешься! На самом деле, тебя волнует это. Ты беспокоишься о том, что думают о тебе люди.

Ты всегда забираешь последний кусочек пиццы. И никогда не спрашиваешь, хочет ли кто-то еще. Это грубо.

Ты во всем хорош. Слишком хорош. Мог бы дать шанс и другим парням проявить себя, но ты никогда этого не делал.

Ты поцеловал меня просто так, бед причини. Хотя я знала, что тебе нравится Джен, и ты сам знал, что тебе она нравится, да и Джен была в курсе. Но ты все равно сделал это. Просто потому что мог. И мне действительно хочется знать: почему ты сделал это со мной? Мой первый поцелуй должен был быть чем-то особенным. Я читала про то, что должна была при этом почувствовать: фейерверки, разряды молний и шум волн, грохочущих в ушах. У меня ничего такого не было. Спасибо тебе, он был такой неособенный, насколько мог бы быть первый поцелуй.

Но самое худшее – этот дурацкий, ничего не значащий поцелуй заставил меня влюбиться в тебя. Ты мне никогда не нравился. Я никогда даже не думала о тебе до этого. Джен Всегда говорила, что ты самый красивый мальчик в нашем классе, и я соглашалась, потому что так оно и есть. Но я по-прежнему не видела твоего очарования. У многих людей привлекательная внешность. Но это не делает их интересными, интригующими или классными.

Может быть, именно поэтому ты поцеловал меня. Чтобы установить мысленную власть надо мной, заставить взглянуть на тебя по-другому. Знаешь, что? Это сработало. Твоя маленькая уловка удалась. С тех пор я тебя заметила. Вблизи твое лицо было не просто симпатичным – прекрасным. Кок много красивых парней ты вообще видел? Для меня же бил только один. Ты. Думаю, тут многое связано с твоими ресницами. У тебя очень длинные ресницы. Несправедливо длинные.

Хоть ты этого не заслуживаешь, я все-таки перечислю все то, что мне в тебе нравится (-лось):

Как-то рад на естествознании никто не хотел быть напарником Джеффри Саттлмана, потому что от него пахнет потом, но ты вызвался добровольцем, словно в этом не было ничего особенного. После этого случая все внезапно решили, что Джеффри не так уж плох.

Ты по-прежнему в хоре, хотя остальные ребята перешли в группу и оркестр. Ты даже поешь соло, танцуешь и при этом не стесняешься.

Ты вырос самым последним из ребят. Теперь же ты самый высокий из всех, словно это заслужил. Хотя, даже когда ты был низеньким, никого это не волновало – девочкам ты все равно нравился, да и мальчишки всегда выбирали тебя первого для игры в баскетбол на физкультуре.

После того как ты поцеловал меня, ты мне нравился до конца седьмого класса и большую часть восьмого. Нелегко видеть тебя с Джен, когда ты держишь ее за руку и целуешь на автобусной остановке. Вероятно, она чувствовала себя с тобой очень особенной. Поэтому что в этом твой талант, верно? Ты хорош в том, чтобы заставлять людей чувствовать себя особенными.

Знаешь, каково это, любить настолько сильно, что аж невыносимо, и знать, что этот человек никогда не почувствует того же? Наверное, нет. Людям вроде тебя не приходится страдать от подобных чувств После того как Джен переехала и мы перестали дружить, мне стало легче. По крайней мере, не приходилось больше выслушивать рассказы о тебе.

Теперь же, когда год почти закончился, я точно знаю, что переболела тобой. Теперь у меня к тебе иммунитет, Питер. И я с гордостью могу сказать, что я единственная девушка в этой школе, которая больше не восприимчива к чарам Питера Кавински. И все потому, что я получила очень сильную дозу тебя в седьмом классе и в большей части восьмого. Теперь мне больше не придется беспокоиться, чтобы «подхватить» тебя снова. Какое облегчение! Могу поспорить, если бы мне когда-нибудь пришлось поцеловать тебя еще раз, то я определенно подхватила бы что-нибудь, но это была бы не любовь. А венерическое заболевание!

Лара Джин Сонг

Глава 17

ЕСЛИ БЫ Я МОГЛА ЗАЛЕЗТЬ В НОРУ, с комфортом зарыться в ней и прожить там остаток своих дней, я бы так и сделала.

Ну зачем мне нужно было поднимать разговор о том поцелуе? Зачем?

Я до сих пор отчетливо помню тот день в доме Амброуза Макларена. Мы были в подвале, и там пахло плесенью и стиральным порошком. На мне были белые шорты и вышитый сине-белый коротенький топик, который я стащила у Марго. Я тогда впервые надела бюстгальтер без бретелек, который мне одолжила Крис и который я постоянно поправляла, потому что чувствовала себя в нем неуютно.

Это была одна из наших смешанных (мальчики-девочки) ночных тусовок. Она была странной, так как у меня сложилось ощущение, что все было спланировано. Не так, как когда зависаешь после школы у Элли дома, где соседские мальчишки ошиваются с ее братом– близнецом. Также не было похоже на то, когда собираешься пойти к игровым автоматам в торговый центр, зная, что есть вероятность натолкнуться на ребят. Здесь же все было продумано заранее: место сбора, наличие специального бюстгальтера, субботний вечер. Никаких родителей, только мы в суперприватном подвале Джона. Старший брат Джона должен был присматривать за нами, но Джон заплатил ему десять долларов, чтобы тот оставался в своей комнате.

В тот вечер ничего интересного не произошло, мы не играли в бутылочку или семь минут на небесах – ради этого девочки вооружились жвачкой и блеском для губ. Мальчишки просто играли в видеоигры, а мы наблюдали да играли в свои телефоны, перешептываясь. А потом родители забрали всех по домам, и все, что было запланировано, оказалось пустой тратой времени. Мне же было обидно не из-за того, что мне кто-то нравился, а потому, что мне хотелось романтики и драмы, и я надеялась, с кем-то случится нечто интересное.

И это нечто действительно произошло.

Со мной!

Мы с Питером остались внизу одни – последние, кого должны были забрать. Мы сидели на диване, я писала папе сообщения «Где тыыыы?», а Питер играл в игру на своем телефоне.

И вдруг он сказал:

– Твои волосы пахнут кокосами.

Мы даже сидели не близко. Я спросила:

– Правда? Ты можешь чувствовать запах оттуда?

Он быстро пододвинулся ближе и, вдохнув носом, кивнул:

– Да. Он напоминает мне о Гавайях или типа того.

– Спасибо! – ответила я. Я не была уверена в том, что это комплимент, но это прозвучало примерно как комплимент, поэтому я сказала «спасибо». – Я поочередно использую кокосовый и детский шампунь моей сестры, чтобы понять, какой из них делает мои волосы мягче…

И тут Питер Кавински наклонился и поцеловал меня. Я была потрясена.

Я никогда не думала о нем до этого поцелуя. Он был слишком красивый, слишком привлекательный. Вообще не мой тип. Но после того как он поцеловал меня, он был единственным, о ком я могла думать в течение нескольких последующих месяцев.

А что если Питер – это только начало? Что, если… что, если все мои письма тоже каким-то образом были отправлены?

Джону Амброузу Макларену. Кенни из лагеря. Лукасу Крапфу…

Джошу.

О боже, Джош.

Я вскакиваю с пола. Я должна найти эту коробку. Должна найти эти письма.

Иду обратно на улицу к беговой дорожке. Крис нигде не видно, наверное, курит за спортплощадкой. Я направляюсь прямо к тренеру, который сидит на трибунах с телефоном.

– Меня до сих пор тошнит, – хнычу я, сгибаясь и обхватывая руками живот. – Пожалуйста, можно мне пойти в медпункт?

Тренер едва отрывает взгляд от своего телефона:

– Конечно.

Как только я оказываюсь вне поля его зрения, начинаю бежать изо всех сил. Физкультура – мой последний урок сегодня, да и дом всего лишь в нескольких милях от школы. Я бегу словно ветер. Не думаю, что когда-либо в своей жизни бежала так энергично и быстро, да и вероятно, уже никогда не побегу. Я мчусь столь усердно, что мне приходится пару раз остановиться, потому что меня вот-вот вырвет по– настоящему. А потом вспоминаю письма и Джоша, и «Вблизи твое лицо было не просто симпатичным – прекрасным», я стартую и снова бегу.

Как только добираюсь домой, то сразу же мчусь наверх и захожу в гардеробную за коробкой из-под шляпы. Ее нет на верхней полке, где она обычно лежит. Ее нет на полу и за кипой настольных игр. Ее нигде нет. Встаю на четвереньки и начинаю копаться в груде свитеров, обувных коробок, принадлежностей для рукоделия, заглядываю в места, где ее не может быть, потому что коробка большая, но я все равно ищу. Ее нигде нет.

Я грохаюсь на пол. Настоящий фильм ужасов. Моя жизнь превратилась в фильм ужасов. Возле меня жужжит телефон. Это Джош.

Ты где? Тебя Крис подвезла до дома?

Я отключаю телефон, спускаюсь на кухню и звоню Марго на домашний. Первый порыв, как и прежде – обратиться к старшей сестре, когда все становится плохо. Я не буду говорить о Джоше, а сосредоточусь на Питере. Она знает, что делать; Марго всегда знает, что делать.

Я готова взорваться, Гоу-Гоу. Я так по тебе скучаю, и без тебя в моей жизни все вверх дном.

Когда сестра поднимает трубку, и я слышу ее сонный голос, понимаю, что разбудила ее.

– Ты спала? – спрашиваю я.

– Нет. Я просто прилегла, – врет она.

– Да ты спала! Гоу-Гоу, там нет даже десяти! Постой, или есть? Я снова неправильно посчитала?

– Нет, все верно. Я просто очень устала. С пяти часов на ногах, потому что… – она умолкает. – Что случилось?

Я колеблюсь. Может быть лучше не обременять Марго всем этим. Она ведь только поступила в колледж – это то, ради чего она работала, ее сбывшаяся мечта. Она должна веселиться, а не переживать из-за того, как обстоят дела дома. Кроме того, что я могла сказать? «Я написала кучу любовных писем (в том числе твоему парню), и их все разослали»?