Помоги проекту - поделись книгой:
Он опять закуривает, хмурится, опасливо поглядывая на мальчика.
— Но ты, Ленок, никому об этом, понял?.. Даже бабе моей ни гу-гу! Она болтуха. Узнают другие, приедут, и все сами достанут, а нам с тобой — кукиш. Понял?
— Понял.
— Вот и хорошо, — успокаивается Куцый, мечтательно продолжает: — Мы сами попробуем все оттуда вынуть. И как вынем, — тогда людям сообщим. Об нас с тобой во всех газетах писать будут. Портреты наши, может, напечатают. Прославимся!.. Ну и себе, конечно, кое-что возьмем. А остальное — государству сдадим, как и положено поступать советским людям. Наградят нас грамотами или еще чем. Вот попомни мои слова — наградят.
— Да что ж там запрятано?
Куцый, словно не слышит вопроса, задумчиво смотрит на воду. И снова встает перед его глазами одному ему известная картина.
Темная осенняя ночь сорок третьего года. Вздрагивает от тяжелых взрывов земля. Третью осень идут бои на одном рубеже. Целые сутки мелко сеет колючий дождь. В единственном оконце сторожки время от времени вспыхивают отсветы далекого пламени, словно зарницы.
Немецкий танкист стоит на пороге избушки, щурится на свет тусклой лампы, недоверчиво ощупывает глазами Куцего, через каждую минуту спрашивает одно и то же:
— Партизан?
Куцый отрицательно крутит взлохмаченной головой. Колени его мелко вздрагивают каждый раз, когда фашист подергивает рукой и в лицо бакенщику поглядывает черное дуло парабеллума. Солдат белокур, в черном комбинезоне и, кажется, пьян. За окном глухо рокочет его небольшой и приземистый, как черепаха, танк.
— Партизан, найн? — опять спрашивает он, тревожно озираясь.
— Нет, — отвечает Куцый, боясь даже пошевельнуться под дулом пистолета. И совсем не знает он, что в это время деревянные балки нового моста через Пыршу подтачивает тонкая пилка. «Жик-жик… Жик-жик…» — ведет она ночной разговор с мостом. Это партизаны стараются.
— Документ! — требует танкист.
Куцый протягивает засаленную гербовую бумагу. Ее выдал ему фашистский комендант. В ней, между прочим, сказано, что Леонтий Тучин до войны бежал из большевистской ссылки и теперь содействует германским властям в борьбе с партизанами.
Бумага очень пригодилась. Каждый раз показывает ее Куцый проезжающим или проходящим немецким солдатам.
Танкист читает документ, вертит его в руках, тревожно поглядывая в темные углы сторожки, потом прячет в карман и хмуро картавит по-русски:
— Карашо…
Затем тычет себя в грудь, повторяя:
— Улих… Улих… Улих…
Назвав себя, он настойчиво твердит:
— Улих, понимай?
Куцый растерянно пожимает плечами.
— Улих! Не понимай?! — удивляется и сердится танкист.
Куцый испуганно смотрит на него. Он и в самом деле не понимает, что от него требует этот Улих.
А фашиста бесит то, что Куцый о нем не слышал.
— Варум не понимай?! — орет он, надвигаясь и грозя пистолетом.
— Улих аллее понимай! Ты есть швайн! Hinaus! Weg! — показывает он гневно на дверь, выгоняя бакенщика прочь из его сторожки. «Улих сам будет тут спать. Сейчас подойдут его товарищи».
— Ош-шен многа. Цу филь!
Но Улих хитрит. Ночь пугает его. И в душе он проклинает этот глухой северный край. Он совсем один сегодня. Другое дело, когда товарищей много. А теперь лишь бы дождаться рассвета. Притаиться в лесной глуши и дождаться…
Куцый вымаливает разрешение остаться под крышей. На улице холодно. На улице дождь.
Подумав, Улих разрешает остаться под крышей. Только под крышей, но не в сторожке.
Куцый благодарно кланяется, собираясь лезть на чердак. Стара, дырява крыша, но все-таки крыша…
Улих вышел, заглушил мотор. Танк устало утих. Солдат вернулся в сторожку. В руках у него снаряд, похожий на узкий длинный медный стакан. Он показывает бакенщику снаряд и бормочет:
— Партизан капут, канут!..
— Понятно. — Куцый, покряхтывая, залезает на чердак.
В щель, меж потолочин, на чердак пробивается слабый штришок света.
Немец заперся, сидит за столом, держит перед собой снаряд, пугливо посматривает на черное оконце и прислушивается. Бакенщику хорошо это видно сверху, в щель на потолке. Он видит, как танкист вдруг отвинчивает головку снаряда. Теперь уже перед ним и вправду не снаряд, а медный стакан. Улих опрокидывает его, и по столу рассыпаются яркие блестящие предметы. Куцый затаил дыхание: не порох в снаряде — золото!
Танкист воровато пересчитывает кольца, зубные коронки, серьги, старинные монеты. Потом достает из внутреннего кармана брошь с драгоценными камнями, внимательно рассматривает ее и неторопливо завертывает в бумагу, ту самую «бумагу», которую он отобрал у Куцего.
«Что ж ты делаешь!» — хочется крикнуть Куцему, но он молчит.
Завернув брошь, Улих присоединяет ее к остальным драгоценностям, прячет в медную гильзу снаряда, закладывает ватой. Бронебойная головка снаряда становится на свое место.
«Вот так штука!» — ошеломленный, замер бакенщик на чердаке. Смотрит сверху на гитлеровца и с трудом сдерживает взволнованное дыхание. «Пристукнуть бы теперь его! И золотишко бы взял, и документ вернул».
А Улих вынул нож с многочисленными приборчиками, открыл граненое шильце и что-то ковыряет острием на медном стакане.
«Метит», — догадывается Куцый.
Танкист увлекся работой. На столе перед ним — парабеллум.
«Подкрасться, схватить парабеллум!..» Но едва Куцый пошевелился на чердаке, танкист тотчас вскинул голову, схватился за пистолет…
Фашист не заснул ни на минуту. Не спал и Куцый.
На рассвете танк, зарычав, уполз. Но уполз недалеко. Обломился под ним подпиленный деревянный мост. И упал танк в быструю Пыршу. Не быструю, а бешеную в этой горловине…
Куцый метался по сторожке, не зная, что делать. Ведь без «бумаги» теперь житья не будет.
«Может быть, удастся переждать в сторожке, гитлеровцев уже повсюду теснят… Но придут свои, достанут танк, найдут документ… Что тогда?» Отчаянье охватывает Куцего.
Под вечер дверь тихонечко приоткрылась, и один за другим вошли трое людей в ватниках, с автоматами в руках.
Самый старший партизан сказал:
— Я — Милорадов. Слышал?
— Как не слышать, — признался Куцый, — тебя все знают…
— А слышал, что мы фашистский танк в Пыршу скинули? Угадал как раз в самую банку, скатился под Каменный Зуб! После войны водолазам будет работка… А пока надо поскорее сообщить в штаб…
Высокий, с белыми колечками волос, выбивающимися из-под кубанки, молодой партизан достал портсигар с махоркой, угостил.
В это время за окном раздался выстрел.
Партизаны поспешно ушли.
Потом прибежали гитлеровцы.
— Где партизан?.. Где партизан?!
— Ушли, — махнул рукой Куцый. — Я не партизан…
Что было дальше, — он не помнит. Очнулся уже в каменном подвале. Его допрашивали, били, а потом отправили в лагерь.
В плену он часто думал о танке. Видимо, очень важная птица был этот Улих, коль тогда гитлеровцы, словно с ума посходили, весь лес обшарили в поисках танка и партизанской группы Милорадова. Впрочем, уже в лагере Куцый узнал позднее, будто партизаны пойманы и расстреляны, а сам Милорадов повешен.
Кончилась война. Куцый вернулся на родину и сразу отправился к берегам Пырши. Никто теперь не знает, что он когда-то бежал из заключения, не хотел воевать с фашистами. И никто не знает о танке. Во что бы то ни стало решил Куцый достать меченый снаряд.
На всякий случай он отпустил бороду, по случаю приобрел старый мотоцикл, своими силами наладил его и поехал к сторожке в глухой безлюдный край. Приехал уже осенью. Сторожка оказалась целой, только крыша местами провалилась. Куцый починил ее, замазал глиной в печи трещины и остался зимовать. В ближайшей деревушке Тамборе нанялся ремонтировать плуги, телеги, лодки, чинить колхозную сбрую, сети, невода…
…Обычно прикатив из Тамбора, Куцый ужинает, потом свернув цигарку, укладывается на топчан, что у самой печки.
— Знаешь, — бормочет он, — кабы у меня хорошие ноги были, жили бы мы с тобой в городе…
— Слава богу, Леонтьюшка, что хоть такие ноженьки остались, — робко причитает Параня.
Параня недавно вышла за Куцего и вовсе не знает, что «Леонтьюшка» еще до войны повредил свои ноги.
— Погоди, — цедит Куцый, зажмурив глаза и глубоко затягиваясь цыгаркой. — Погоди малость, заживем…
Зажмурясь, он снова видит перед собой кипящие воды Пырши.
В солнечную погоду, если умело пришвартоваться к Каменному Зубу, можно заметить контуры танка. Зеленоватый, он похож, на первый взгляд, на обычную гранитную глыбу. Так, по крайней мере, покажется каждому, кто осмелится проехать здесь на лодке и глянуть на дно. Но таких смельчаков Куцый еще не встречал. Разве что осенью промчался на дощанике какой-то охотник. Однако, он ни на минуту не мог отвлечься от управления лодкой. Ездить в этих местах никому нет надобности. А если и случается редко кому проезжать, так человек и не помыслит высматривать дно в горловине — лодку занесет и шлепнет о Каменный Зуб, может разбить в щепки… Да и высматривать, что лежит на дне, можно только в тот недолгий час, когда солнце стоит в зените… Так никто и не подозревает о стальном гробе под Каменным Зубом, кроме Куцего. Сам он точно не знает, выпрыгнул ли тогда Улих, или и по сей день скелетом сидит за рулем и где-нибудь возле него, среди прочих боеприпасов, лежит меченый снаряд.
— Сиди, сиди, Улих, в русской реке… — как молитву шепчет иногда Куцый. — Отдай мне только меченый снаряд… — Шепчет и подолгу стоит в раздумье на гранитном обрыве, смотрит в кипящие волны Пырши.
Много раз проезжал он здесь на лодке, наловчился цепляться за Каменный Зуб, измерил глубину.
Танк стоит в своем обычном положении. До его люка метра три с лишним. Как побывать в этом танке?..
Лодка плывет и плывет по течению, а Куцый все сидит и задумчиво смотрит на воду…
Ленька подождал немного и снова спрашивает:
— Что же запрятано в воде, под скалой?
— А? — словно очнулся Куцый. — Что запрятано, говоришь? Вынем — увидишь. Заранее хвастать не буду. Течение крепкое, но мы приспособимся. А ты нырун, каких не сыскать на свете. Но, смотри, Ленок, с условием, — поднял он палец, щурит глаза, точно целится, — молчок, и баста. Работа большая, спешить шибко не будем, все станем делать потихонечку, как следует. И, главное, в тайне. Понял?
«Вот зачем я ему нужен!» — мелькнуло в сознании Леньки. Однако он механически сказал: «Понял».
— То-то. Давай руку. — Куцый первый протягивает Леньке руку. — Смотри, никому ни словечка. Сделаем — прославимся, будем богатые. На этом — шабаш!
Ленька чувствует такое пожатье, будто его тонкая рука попала на этот раз в клешню рака-гиганта.
Опасная глубина
Вечером перед Ленькиным домом останавливается ватага во главе с Филей.
— Эй, Хват, выходи! Где спрятался?
На крыльце появляется сгорбленная, будто вся из костей собранная, сердитая Варвара Акимовна.
— Чего кричите, как оглашенные? Нету его — раков ловит.
— Как заявится, пускай в пещеру зайдет, дело есть, — авторитетно заявляет Филя, похлестывая веткой по изгороди.
Бабушка хлопает дверью.
Все это видит и слышит Ленька. Он как раз подходил к дому, когда заметил ребят. Куцый не довез его километра два, потому что у мотоцикла не действует фара — в темноте трудно возвращаться к сторожке. Куцый приедет за ним завтра и увезет на несколько дней.
Ленька стоит за ветвистой ивой, наблюдает за товарищами. Выйти боится: вдруг поколотят.
Но вот, пошумев, ватага удалилась.
Едва Ленька переступил через порог, как бабушка начала его ругать:
— И чего привязался к тебе этот… кулапый. Вот и сам Митя-бригадир после обеда заходил, про тебя спрашивал. А сейчас твои дружки тут были. Ужо зададут они тебе трепку. И поделом — не обманывай…
— Ладно, не боюсь, — хмуро отговаривается Ленька. Он хочет сказать, что скоро прославится, потому что знает теперь такое, чего никому из его приятелей и во сне ни снилось. Важный секрет открыл ему Леонтий Михайлович. А работа в бригаде — дело нехитрое и оно от него не уйдет. Вот достанет он из-под Каменного Зуба «кое-что», так и заговорят о нем повсюду.
Поделиться книгой: