54 метра

Александр Попов 54 метра

— Как будет называться твоя книжка?

— 54 метра.

— Это о погружении, как 72 метра?

— Нет, это про бумагу.

— ???

— Туалетную бумагу…

(Жизнь, она ведь как туалетная бумага — кажется, длинная, а тратим на всякое г… Про жизнь книжка).

Описанные события реальны и произошли с автором. Имена персонажей изменены.

Раскрывается путь становления личности в военной системе с 1998 по 2004 год. Путь от мальчика-максималиста до мужчины-победителя. Герой из отдаленного гарнизона поступает в Нахимовское училище в Санкт-Петербурге и сталкивается с жесткими реалиями жизни, не совпадающими с его представлениями из книг. Герой поначалу теряется в новом для него мире, но позже принимает вызов ЖИЗНИ. Переживая разные этапы жизни, иногда невыносимо тяжелые, он стремится оставаться человеком, балансируя порой на грани сумасшествия.

В произведении есть юмор, сарказм, мистика — все то, что помогает выживать. События описаны фрагментарно, но они заставляют плакать и смеяться, потому что все это — правда.

НАСЛАЖДАЙТЕСЬ

Вместо предисловия

Мне становится смешно, когда смотрю или читаю очередную «лабуду» про супер-героя вооруженных (и не очень) сил, валящего врагов государства (которые обязательно негодяи по сценарию: курят, пьют и ругаются нехорошими словами) сотнями, а иногда и тысячами. «Главный» — обязательно с волевым лицом и неполным набором хромосом — изрекает библейские высказывания в стиле «захочешь жить — и не так раскорячишься». При этом массовые убийства осуществляются подручными средствами, начиная от ведра для мусора и пластмассового совочка и заканчивая пистолетом Макарова. Герой стреляет из него короткими и длинными очередями с двухсот метров и более в плохих дяденек (у коих имеется реально опасное оружие, а не пукалки и рогатки с радиусом действия, исчисляющимся в сантиметрах). И всегда побеждает. И какие-нибудь пельмени-спонсоры крупным планом в руках у героя, появляющиеся на протяжении кино раз десять или больше, и не менее рекламные слоганы из уст героя, чешущего символику компании сотовой связи по утрам, и имеющим за это неплохие деньги после премьеры произведения.

Реалии жизни таковы, что их очень сложно переложить на экран телевизора. Пытались, конечно, но идеи показать правду споткнулись о преграду цензуры и государственного заказа по привлечению молодежи в ряды вооруженных сил. Так появились сериалы:

«Солдаты» — сериал, исключающий сцены насилия и издевательств (все вечером хотят позитива у голубых экранов). Если синяк и появляется на одном из героев, то совершенно заслуженно, и через несколько минут его уже нет. Командиры — вполне адекватные люди с жизненными приоритетами, своими плюсами и небольшими минусами, без отклонений. Дедовщина показана смешно… ХА-ХА! — смеются люди с бутылкой пива, сидя у себя дома.

«Кадетство» — приводит в неописуемый восторг малышей с фатальной формой умственного отставания. Я бы не смог на это смотреть по телевизору без автомобильных дворников, которые со скрипом бы протирали экран от моих многочисленных плевков в адрес создателей… Где правда? Неужели все подобные вещи создаются по мотивам анекдотов?

Я расскажу, каково это — быть героем сериалов в жизни в моей интерпретации.

Глава 1. Вступительная

Родился я в Севастополе. Это было еще в «соцстране», когда не писали в учебниках истории дружественных нам государств, что мы — Россия и русские люди — враги и захватчики.

Спустя немного времени (как только стал транспортабельным и аэродинамичным) я переехал вместе с родителями в гарнизон, на Север.

Гарнизон — это полугородок, полудеревня, набитый военными. Если и были гражданские лица, то либо отставные военные, либо их жены и родственники. Так что легче сказать, что были только ОНИ везде и всюду. Я тогда еще не догадывался о существовании других типов людей, ну, кроме отдельной расы гигантских габаритных тетенек, продававших в «Военторге» петушков из жженого сахара на палочках с занозами, впивающихся в язык при активном сосании сладостей. Но и их лиц я не запомнил — всех вытеснили из памяти петушки и занозы. Гарнизон в простонародье называли «город летающих собак» из-за сильных ветров, сбивающих с ног всякую живность. А в официальных документах — Мурманск-140. Это такая военная хитрость для врага, который, если и попадет на нашу территорию, то заблудится и потеряется среди 140 городов с одинаковыми названиями.

При коммунизме из поселения, наверное, хотели сделать мегаполис, поэтому школ было целых три. Или ученые посчитали, что в районе Крайнего Севера, да еще и при частом отключении электричества и отопления, просто больше нечего будет делать, как согревать друг друга в сладострастных объятиях. И, конечно же, не без последствий. В общем, все школы пригодились.

В этом месте я любил всего две вещи, и обе они были халявными. Во-первых, северное сияние, которое раскидывалось на все небо и дышало, переливаясь всеми цветами радуги, словно живое существо, принимая различные формы с каждым вздохом. Во-вторых, снег — белый, чистый, коего было много. Весь снег, который не достался африканским детям, был безвозмездно подарен детям военных.

И еще я любил… Ах да, всего две вещи! Поэтому больше ничего не любил я в этих бескрайних сопках, потерянных в полярной ночи по пять месяцев в году, очерченных мазутным побережьем в стиле голливудских фильмов про техногенный конец света. И бесконечный мох да тучи мошкары в полярном дне, длящемся столько же месяцев. Мошкара — это теща комаров. Если комар, кусая, оставляет маленький зудящий бугорок на вашей коже, то мошкара просто отщипывает от вас маленький кусочек, оставляя на теле приличную шишку. Так что, прогулявшись в летний, редко погожий день, можно стать похожим на увеличенную форму апельсиновой кожуры с еле открывающимися глазами…

Каждый из нас когда-то был в 6-7-летнем возрасте. И родители с лицами инквизиторов средневековья, чтобы не объяснять, откуда берутся дети, с обреченным вздохом клали перед нашим носом литературу, которая по замыслу должна прояснить ситуацию с дальнейшей половой жизнью. В данных литературных произведениях фантастически описаны толпы беленьких человечков с хвостиками, наперегонки бегущих к заветной матке. Я лично даже и не думал обо всем этом, пока не прочитал описание данного «фэнтези» (Блин! Ни слова об оргазме). Все, покой ребенка потерян. ОТКУДА БЕРУТСЯ, БЛИН, ЭТИ ДЕТИ??? Ну а правду, как сейчас помню, узнают в школе от более «продвинутых» чилдренов.

— Ты серьезно? — с округленными глазами спросил я.

— Конечно! — с умным видом Димка Зинатулин закончил свой пояснительный рисунок палкой на снегу. — Я это в кино видал, пошли, покажу, пока предков дома нет…

Так оно и было, наверное, во все времена. В общем, рос себе, рос, ходил в школу, играл в снежки на зависть южным селениям по 8 месяцев в году. И тут мне стукнуло 13. Не то чтобы стукнуло, и я был суеверным, просто именно в этом возрасте отец откопал где-то несколько книжек, подробно и жизнерадостно описывающих быт и легкость существования курсантов Нахимовского училища. Мечта ребенка, описанная в одной из них, представляла собой в основном игры в «Зарницу» и мальчишескую крепкую дружбу. Без родителей, под присмотром достойнейших офицеров, прошедших войну. О чем еще может мечтать 13-летний парень, окруженный попечительством и наказами родителей, которым, естественно, виднее, что лучше для их сына. Демократия в нашей семье царила, как и во всем мире, военно-патриотическая.

Вспоминается бородатый анекдот, в котором корреспонденты спрашивают пятилетнюю девочку, у которой папа — подводник:

— Скажи, тяжело быть дочкой военного?

— Так точно!!! — проорала девочка, прижав руки «по швам».

Примерно так все и было…

А во второй книге было написано, какие именно документы и экзамены нужно сдавать в это заведение, и до какого числа. Трехразовое питание, одежда, обувь, отличное образование, посещение культурно-выставочных центров, бесплатный проезд и поступление в высший Военно-морской институт без экзаменов — вот почти все, что описывалось в ней. Сказка! Супер! А может, ну его? Тут половое созревание на носу, а меня в казармы… Окончательную точку в моих терзаниях поставил отец, начавший реальное давление на мой хрупкий детский мозг своими лекциями о вреде гражданской жизни…

Р.S. Блин, только девчонки стали с интересом смотреть на меня…Эх…

Глава 2. В которой я понимаю, что что-то случилось, но уже поздно

1 августа 1998 года…

Год пролетел незаметно…

Я стою на плацу (О, Боже, откуда я уже знаю это слово? Так и подмывает сказать — «в лыжи обутый») в рабочем темно-синем «платье» (не, они правда так называют это антибутиковое чудо). ПЛАТЬЕ — уже звучит как призыв к насилию, задрав подол этого самого «кружевного». И в кирзовых ботинках.

БОТИНКИ — слишком высокопарное и пафосное название для данного вида обуви. Их, наверное, ковали злые гномы глубоко под землей, руководствуясь справочниками по сталелитейной продукции, в отместку всему людскому роду за превосходство в росте. Врать не буду: безумно тяжелые, они отказывались менять форму, ни при каких обстоятельствах не гнулись в принципе. Пикантность в каждом из них прибавляла внутренняя, гладкая, скользящая подошва, с кое-где выступающими и впивающимися в ступню гвоздиками. И их несоответствие формам нормальной (человеческой) ноги.

Погода пасмурная. Темно-свинцовые тучи, казалось, разрыдаются от моего вида и еще нескольких сотен клонов, одетых по последней моде 1963 года. (Есть такие термины, увиденные мной в Интернете, описывающие мой внешний вид в этот момент, и звучат они так — РЖУНИМАГУ, ЖЕСТЬ и ПАЦТАЛОМ). Я потом смотрел свои фотографии этого дня: карапуз-переросток с лысой головой, усами, в темно-синей мешковатой одежде, среди других подобных подростков. На голове серая, напоминающая женский половой орган, пилотка со звездочкой, в центре которой переплетение серпа и молота (какого черта!!!). Уже и страны давно такой нет, а символика осталась. И грустные, мало что понимающие серые глаза. Отец очень любил говорить про них «телячьи». Я и вправду мало что понимал в происходящем. Поступил — это точно. Куда? Ах, да, в Нахимовское. Родители стоят в сторонке, снимают на камеру и фотоаппарат сей исторический момент.

— Попов!!! — кричит офицер перед строем.

— Я!

— В пятой роте, в четвертом взводе. Понял?!!

— Да! — ответил я. В рифму при родителях отвечать не стали, только поморщились и продолжили распределение-перекличку.

Наконец нас построили, и мы пошли…

Куда пошли? Зачем? Помню только, отвезли нас в Канильярви на электричке, откуда, попав под проливной дождь, мы бежали с вещами 30 или 40 километров в лагерь, где будем проходить КМБ (курс молодого бойца). Одежда полиняла, оставив на моем теле трудно смываемые синие разводы, а у этой дурацко-уродской обуви оказалось еще одно ноу-хау. ОНА не впускала воду, но и не выпускала. Так я и бежал с аквариумами на ногах, стирая в кровь ступни… Вечером этого же дня я вовсю хромал. Каждое движение ног причиняло боль. Кожа на ногах покраснела и разбухла, а местами слезла. Я не плачусь, но было действительно больно.

Ночью пытался сделать ботинки мягче. В темноте меж высоких сосен, отмахиваясь от комаров, положил эти адские колодки на огромный камень и лупил их булыжником. Как я их ненавидел! И питаясь этим чувством, будто убивая дизайнеров коллекции этой обуви, со всей дури бил их. Но все тщетно — они стояли, как новые, только мелкие царапинки от шершавого камня появлялись на поверхности «ГАДА». Издевательски с них смотрела пиктограмма советского знака качества… Вскоре я плюнул на это и пошел спать — слишком много впечатлений за один день. Снилась в эту ночь темнота, в которую я провалился мгновенно, как только закрыл глаза. Она будет часто сниться в этом параллельном мире, в шаге от остального.

На следующее утро в предрассветном тумане нас построили по форме № 1: трусы — «гады». Форма одежды имела свои номера, присвоенные в зависимости от времени года и температуры «за бортом». Это стало понятно из черно-белого отпечатанного листка бумаги с лысым мальчиком-моделью, который демонстрировал эстетические преимущества «милитари»-уродства. Возможность трансформации бесплатной одежды исчислялась шестью доступными способами. Брюки превращаются в элегантные шорты, если порвать, а шапку можно надеть и т. д. Мальчик-модель был представлен грустно-обиженной фамилией Пупкин и ярко подчеркнутым соответствующим лицом аутсайдера (простите, пупкины мира). Кто-то из местных графоманов успел приписать «Залупкин».

Творчество наскальной живописи заглянуло в каждый уголок нашей новой жизни. Яркие и органично повторяющиеся фразы, касающиеся половой ориентации и размеров мозга представителей здешней фауны смешивались с приветами землякам. В целом популярность твоей тумбочки спокойно обгоняла среднестатистическую «желтую» газету. Слово из трех букв как всегда било все рекорды…

Мы снова побежали. Теперь не куда-то, а просто побежали — это была утренняя зарядка, именуемая (как потом выяснилось) «казнь на рассвете». Действительно КАЗНЬ, когда с утра, только продрав глаза от крика «ПОДЪЕМ!!!» (эту школу не проспишь) вываливаешься на улицу, кожа становится гусиной, и все невольно начинают жаться друг к дружке, как слепые котята, греясь телами и не давая теплому воздуху уходить. Вот строй только начинает бежать, становится совсем холодно, все обнимают себя, пытаясь удержать хоть ненадолго температуру нагретого тела. Постепенно кровь начинает быстрее циркулировать, становится тепло, а затем и жарко. И только не опорожненный мочевой пузырь (запрещали пописать с утра господа офицеры, издевались, сволочи) неумолимо рвался в пространство, создавая в организме малоприятные ощущения.

Я бежал, бежал, но через некоторое время сломался. Точнее, сломались мои ноги. Подсохнув за ночь, ранки на ступнях давали о себе знать с новой силой, оголившись от трения в сырых ботинках. Офицер, возглавлявший этот утренний хит-парад, назвал меня при всех «косарем» и побежал впереди строя наматывать очередной круг. А я остался с еще несколькими ребятами отжиматься (не можешь бегать — упор лежа).

— Сам-то в кроссовках, — зло прошипел один.

— Спортсмен сраный, — поддержал другой.

— Смотри, что на турнике творит…

Да, на турнике капитан третьего ранга Филинцев (именно так его и звали) выполнял акробатические трюки, названия коих мы еще не знали. Я ничего не сказал, только подумал, что не вовремя все это. Новый коллектив, а у меня ноги стерты по самую ж… Я действительно не могу бегать, а не «кошу». Но разве объяснишь это людям, которые хотят писать и еще бегут куда-то. Вот мой взвод прогрохотал мимо, и несколько презрительных взглядов были брошены в мою сторону.

— Так, терпеть! Собраться и терпеть! — сказал я сам себе и, прихрамывая, побежал следом за всеми…

Несколько дней спустя я не смог встать с постели. Меня бил озноб, а ноги распухли до колена и приобрели лиловый оттенок. Боль была настолько сильной, что при малейшем движении я мычал, сдерживая крик, а из глаз не переставали течь слезы. Меня отнесли и усадили в санчасть, где врачи вместо того, чтобы оправдать мои ожидания и вколоть мне что-нибудь обезболивающее, издевались, мол, приходить нужно по записи в книге дежурного по роте, а без нее гуляй и дохни, где хочешь. И вообще, поступил только, недели не прошло, а уже «косишь». Ты слабак и тряпка!

Я сидел и слушал от человека, давшего клятву Гиппократа, гадости в свой адрес и недоумевал: как же такое может быть? Как оказалось позже, для этого места издевательство и хамство со стороны «быдло»-врачей, было нормой. Я потом не раз заболевал и, еле дождавшись утра (настолько мне было худо), приходил и был послан на три буквы и до обеда, и с записью, и вообще, не видишь, мы чай пьем.

Позднее, когда я перейду на второй курс, из-за такого халатного отношения умрет от воспаления легких 15-летний мальчик. И самое интересное, что за это ничего никому не будет, и все продолжат по-свински обращаться с подростками. Но это будет потом, и мне не хотелось бы возвращаться к этой теме, просто хочу, чтобы вы поняли, что такое училищная санчасть, где в номенклатуре лекарств присутствуют только йод, зеленка, анальгин, димедрол, активированный уголь, пенициллин и великая просроченная аскорбинка. А все остальное? Будь любезен, за свой счет в аптеке…

…Через час меня положили на лечение в лазарет. Оказывается, через ранки на ступнях попала какая-то инфекция и пошло воспаление. Врач назвал его рожистым…

Р.S. С распростертыми объятьями встретила меня жизнь в погонах, и что-то мне подсказывало, что объятья эти будут крепкими, не особо приятными, но долгими…

Глава 3. «Солдаты у дачи»

«Солдаты у дачи» — так я назвал нашу роту, когда нас отправили таскать здоровые бревна под сруб дома для начальника училища. Для моего подросткового мозга задача показалась действительно важной. Я старался изо всех сил, представляя, как мне выдадут какую-нибудь грамоту или медаль «за вклад в развитие чего-нибудь». Воспитанный в духе патриотизма, я мечтал, чтобы начальник училища лично пожал мою руку и произнес: «Как я рад, что вы помогли мне, Александр. Теперь, благодаря вам и вашим товарищам, я смогу жить в чаще леса и кормить белочек с руки орешками. Мы вас никогда не забудем. Ура, товарищи! Ура-А-А!!!..» А товарищи будут меня уважать и поймут, что никакой я не «косарь». Более просветленные умы в таких мыслях не витали, а реально глядя на вещи, где-то «трескали» ягоду-голубику, росшую в округе, их потом легко было вычислить по синим губам и ладоням. Я пока таким не был, уж слишком много во мне было наивности и идеализации. Так, стараясь, и подорвал себе спину… Присев на корточки возле горы бревен, я смотрел на высокие сосны, закрывшие небо верхушками, и думал, что совсем еще недавно ничего ни таскал, кроме как по своей воле, и меня не волновало мнение коллектива. Эх, надо было есть голубику, а не в Рембо с бревнами играть.

— СмАтрЫтЭ, — восторженно загундосил с сильным акцентом Сванргадзе, держа в руках огромную жабу, — ЖАБО!!!

Сам Сван был выходцем из южной республики, с соответствующими чертами лица (особые приметы — НОС). Как он сдал экзамен по русскому языку, делая по четыре ошибки в слове «МИР», не знаю. Потом, конечно, стало ясно как, когда его дядя приехал на машине с правительственными номерами, и начальник училища козырял перед ним с заискивающими глазками. Но дело было не в нем, на повестке дня — жаба. Пошла оживленная дискуссия: что же с ней делать? Вариант отпустить не рассматривался совсем, зато парочка других крепко держали рейтинг среди подростков. В одном из лидирующих было предложено надуть уже до полусмерти замученную жабу через соломинку, воткнув последнюю в попу, и пустить плавать в ближайший водоем. Однако такового рядом не оказалось, и затею пришлось отменить. И тут один из собравшихся 14-летних знатоков жаб сказал:

— Сван, у тебя же потом на руках бородавки будут от нее, выбрось.

— Вах! Блин! Я убью этот жаб. Ща как раздавлю…

— Сван, нельзя давить жаб, иначе ливень пойдет, примета такая, — вступился знаток за представителя ни в чем не повинной фауны.

— Эту ПАгАВоРку придумали жабы, чтобы их не давили! — произнес он с акцентом и раздавил ее.

Может, вы и не поверите, но пошел такой сильный дождь с громом и молниями, что через несколько минут все были мокрыми и зло смотрели на Сванргадзе. А тот, в свою очередь, пожимая плечами и хлопая глазами при вспышках молний, оправдывался:

— Ничего не пАнимаю. Такое из-за жабы в первый раз, вах. Нэ, ну, чеснслово…

Р.S. А я подумал: если бы жаб не давили, то, возможно, и дождей поменьше бы шло. А так дети являются первопричиной осадков на планете — смешная мысль, но интересная…

Глава 4. Где рождается Маугли, или Киплинг плакал, но писАл

1 сентября приехали родители, проездом из Севастополя. Именно в этот день отец мне сказал:

— Ты можешь уйти, но только сейчас. Я покупаю билет, и мы едем обратно в гарнизон, где ты снова пойдешь в школу. Только скажи. Но учти, курс молодого бойца ты уже прошел. А многие не выдерживают, ведь это считается самым тяжелым на первом курсе…

Конечно же, я сказал НЕТ, размышляя под равномерную и монотонную «проповедь» о том, как ТАМ хорошо, а в школе плохо, примерно так: «Хоть контакта с одноклассниками я еще не наладил, но ведь это же вопрос времени. А раз батя сказал, что самое тяжелое позади, то думаю, дальше справлюсь».

Уже спустя десять дней после их отъезда я понял, что КМБ — не самое тяжелое… В училище существовали свои законы и порядки, не упомянутые ни в одной из книг, которые я прочитал про военных, ни в беседах отца, промывавших мозг только в одном направлении. Третий курс бил второй и первый. Второй бил первый. А первый — никого, кроме себя самих, не бил, занимаясь выстраиванием внутренней иерархической лесенки. В таком же порядке отнимались вещи, деньги и продукты. Делалось это все в стиле дворовых «гопников», в лексикон которых входили такие бессмертные фразы, проговариваемые с сипотой в голосе и руками в карманах, с обязательными плевками под ноги и взглядом исподлобья, как например: 1) Эй! Стой! Стой, говорю! 2) Ты ЧО, не слышишь? 3) Деньги, продукты есть? 4) А если найду? 5) Отдай по-пацански и по-хорошему.

Тух! Бах! — дальше следует удар в голову и возникает неожиданное согласие с оппонентами, коих обычно было три и более. А когда удавалось что-нибудь донести до казармы, то большую часть забирали офицеры, мотивируя это заботой о наших неокрепших желудках.

Помимо этого, «взрывная» волна августовского дефолта достигла и нас. До первого сентября нас кормили мало и невкусно. А после стали не давать умереть с голоду… Я опять провалился в непонимание происходящего после нескольких таких завтраков, обедов и ужинов. А выглядело это так.

Перед приемом пищи (это военное выражение, застрявшее в моей голове на всю жизнь) заходит офицер (один из ротных), ест свою пищу, которая готовится отдельно и достаточно вкусна (Я решил, что они слышать не слышали о Суворове, который питался из одного котелка с солдатами и понимал все тяготы и лишения последних). Затем командует зайти роте. И уходит, чтобы не видеть этого зрелища.

160 нахимовцев садятся по шесть человек за столы, на которых перед ними по половинке тарелки воды с капустным листиком. «Суп», так тщательно сдобренный красным перцем, что есть не представлялось возможным даже любителям острого, имел вид океанской чистой воды, в которой виднелось дно. Во второй кастрюле — картошка, залитая кипятком, компенсирующим весовую недостачу. В первый день, когда мы узрели наш нынешний рацион для растущего организма, все поделили поровну. Итог: второго досталось по одной алюминиевой ложке каждому. Чаще всего бывало две картофелины на шестерых. Или по тому же весу темно-серых, грязных макарон, плавающих в мутной, неслитой воде. Вот такие порции были в этом училище в 1998 году. А хлеба вообще не было. Вместо него на тарелке лежали сухари, пропитанные какой-то спиртовой жидкостью, которые во рту растекались с пощипывающим привкусом тройного одеколона, пикантно отдавая в нос и желудок. Если с утра натощак съесть, то можно захмелеть и мучиться изжогой весь день. Но и их было ограниченное количество. И конечно же, ЧАЙ, имеющий тот самый вкус, не забытый до сих пор. Богатый букет ароматного брома, непревзойденной соды и сумасшедшего бонуса в виде то и дело всплывающих мышиных фекалий в наших кружках заставлял отказываться от «напитка богов».

— Рота! Сесть! Приятного аппетита! — произносил офицер и, слыша вдогонку хоровое «спасибо!», уходил. Потому что дальше начинались «джунгли». Битва за еду длилась несколько минут, и правило было одно для всех — кто сильнее, тот и съел. Со всех сторон разносились глухие шлепки по человеческому мясу, сдавленные вскрики и всхлипывания тех, у кого не хватало сил бороться за ПОМОИ. Вот кого-то оглушили табуреткой и он, ковыляя, отдаляется от места дележки, сжимая в руке сухарь — единственное, что успел схватить в первые секунды «пиршества»… Надо ли говорить, что к таким реалиям жизни я был совсем не готов и после нескольких неудачных скоротечных боев довольствовался одними сухарями. Я был просто один…

Надо сказать, что люди из одного города или области сбивались в стайки, изредка помогая «своим» в борьбе за выживание. А из нашего гарнизона моим земляком был только один человек, да и тот — маленького роста и неимоверно мерзкого характера, по фамилии Тузик. Вместо того чтобы помогать, он только мешал своими выдуманными историями о моей гражданской жизни, в которых я, с его слов, выглядел полнейшим неудачником и идиотом. Это неимоверно мешало хоть как-то наладить свое положение в обществе. Так вот, самые большие и сильные группы были из Москвы. Во главе с огромным Подбородкиным, имеющим лицо прыщавой обезьяны, уклонившейся от эволюции.

Невысокий, коренастый, с широкими скулами, клыкастой бульдожьей челюстью и дьявольским смехом, он наводил страх на многих своим бесстрашием, граничившим с безумием и фатальностью.

В коллективе Сибири было почти полное единение. Сибирские все были из одного детдома, и были готовы ко многим отрицательным моментам жизни…

Мыться не ходили. Не то чтобы чесаться любили, просто баня была закрыта на ремонт, и ближайшие ДВА МЕСЯЦА функционировать не собиралась… Вот такой, голодный и вонючий, идешь с классом на занятия, а пройти надо через роту старшего курса. Заходишь, а там уже ждут три дюжины лихих молодцов с мерзкими улыбками на лицах. И свистят бляхи ремней, больно впечатывающихся в тело под улюлюканье толпы. И рвут одежду на тебе, потому что их обделенный интеллект ловит кайф от хруста рвущейся материи. И прибегаешь, опоздав, на урок, потирая ушибы и придерживая лоскуты формы (и еще замечание пишут в классном журнале, за которое получаешь потом реальное наказание от ротного командира) …А! — А! — А! — А!!! Все это угнетало не по-детски.

Последней каплей стала незаслуженная серия ударов от капитана третьего ранга Филинцева во время ночной глажки РОБЫ (нет, я не педантичный придурок, имеющий хобби по ночам наводить на засаленной одежде стрелки). Правила были таковы, что неважно как, но ТЫ должен в восемь утра сделать чудо-стрелки на чудо-брюках.

До этого момента Фима (это прозвище носил офицер-воспитатель) внушал мне уважение. Он был высокий, статный, с широкими плечами, ни грамма жира, с идеальной рельефностью торса — видно каждую жилку, светловолосый, с волевым подбородком и арийскими чертами лица. Но после этого случая мне стали понятны надписи на стенах «ФИМА лох придурок». Помню, тогда я отреагировал на все, надув губки и заплакав от обиды. Вот такой я был в свои четырнадцать лет…

Изрядно похудев и устав от осознания беспредела со стороны всего и всех, я решил отчислиться. Себя в это время помню плохо, потому что провалился в состояние забитого и голодного животного. Не могу сказать, что мне было хуже всех. Видел и посильнее забитых. Когда впятером каждый день бьют одного, не давая подняться. А если и дают встать, то только для того, чтобы стало интереснее измываться. Я первый раз в своей жизни видел насилие и отсутствие норм морали в ТАКОМ количестве в том месте, где этого не ожидал. Всю жизнь мне промывали голову идеологией военного братства и «белой кости» во флотской сфере, тогда как РЕАЛЬНОСТЬ тыкала меня носом, словно котенка, во что-то мерзкое, но настоящее, и пахло это все соответственно.

(Позже, спустя несколько лет, я думал об этом как о необходимости подобного поведения в подростковой, самой жестокой среде в замкнутом пространстве. Наверное, только в ограниченном пространстве можно увидеть сущность человека. Здесь не надо носить маски, потому что бесполезно. Сбросить маску и открыть свое истинное лицо — вопрос времени. Максимальный срок, который я наблюдал, — полгода).

Но вернемся ко мне. Говорят, что все болезни от нервов, только триппер от удовольствия. Поскольку удовольствия я не испытывал, а накопление негатива в душе и голове перевалило очередную грань, меня снова свалила эта жуткая болезнь. Я снова не мог ходить. В госпитале, по идее, больной должен был излечиться, восстановиться и выспаться. А вышло немного иначе… Шла первая чеченская кампания, и госпитали были переполнены ранеными бойцами. Контуженные, без конечностей и сильно обожженные, они потеряли в грязи этой войны больше, чем здоровье. Память терзала их душу. Они рассказывали о том, как кричат сгорающие, как спички, люди в танке. О том, как страшно подбирать кишки товарища, зажимая его рану, не понимая, что тот уже не дышит. О том, как попавшие в плен жалели, что еще живы… Впереди их ожидало существование инвалидов на 2000 рублей в месяц, отсутствие личной жизни, осознание своей ненужности во всех сферах общества и кошмары, охватывающие по ночам, в которых снова шла война. Немного придя в себя, они пили растворитель для стекол «Снежинка» и били всех, кто имел отношение к офицерам. Следовательно, курсантов. Я не знал, как объяснить, что мне 14 лет. Они даже слушать не стали. Кошмар продолжался каждую ночь. В пьяном угаре, дыша перегаром, они вытаскивали меня из постели и били, в издевку называя Шакалом. А я корчился на полу и уже ничего не говорил, только пытался дышать в перерывах между ударами. По сравнению с этим происходящее в училище показалось цветочками. Ведь все познается в сравнении…

Зачем-то приехала мама, голосившая по телефону вместе с папой, что это училище — путевка в жизнь и приобщение к элите. А! — А! — А! — А! Какой, нахрен, элите? Отчислиться они мне не давали, а помочь не могли. Конечно же, я не говорил о проблемах матери — все равно бы не поняла. Поэтому на просьбу объяснить причину желания уйти из этого «сказочного» места я пожимал плечами и говорил, что так надо, потом как-нибудь объясню. В общем, о возвращении в школу можно было забыть. Самое отвратительное из того, что говорили родители в оправдание своему решению, было то, что из-за этого пострадает их имидж в их сраном гарнизоне. Мол, так мы продолжаем флотские традиции. Сынок — прилежный, дисциплинированный, учится не где-нибудь, а в Санкт-Петербурге, в единственном в России Нахимовском военно-морском училище (О как звучит!)

Я смирился (еще не до конца, но все-таки), что проведу в этой «системе» много, очень много времени.

Глава 5. В ней я размышляю о жизни военного, уже сам будучи им

— Товарищ капитан третьего ранга, а как пишется: вторниГ или вторнЕГ?

— Так, сейчас посмотрю в словаре… Хм… Нет такого слова на букву Ф. Ладно, пиши, что собрание переносится на среду (занавес).

Дебилизма у военных в избытке, могут одолжить любой социальной группе. Но между собой это называется тупизмом, да и то лишь вначале. Потом свыкаются и перестают обращать на это внимание, как на неотъемлемую часть жизни. И даже обижаются, когда кто-то говорит так про них. Возможно, это оттого, что военнослужащий слышит на протяжении всей свой жизни одно и то же выражение, несмотря на звание и наличие звездочек на погонах: «Думали, вы думали?! А не надо было думать! Думать за вас начальство будет!» Проходят годы, наконец, он становится большим начальником, но забыл, как думать.

Например, великолепные примеры военного фразеологизма. Которые я все свои шесть лет в погонах раскладывал на кирпичики, собирал в бессмысленные конструкции и искал источник предельно кратких, но непонятных обычному человеку слов. Возьмем набор букв, в смысловой нагрузке обозначающих короткое выражение «Да!» А по-военному это будет звучать как «Есть!» Что именно ЕСТЬ у военного? Непонятно! Или он просто хочет есть? Или «епсть»? Откуда это слово в лексиконе появилось? Мои мысли сошлись на том, что каждый среднестатистический военный хранит в себе недюжинные поэтические способности, которые тщательно скрывает от руководства, дабы не привлекли к участию в очередной самодеятельности. И поэтому даже на короткое и уверенное «Да!» совершенно машинально сможет преподнести до десяти различных рифмованных фраз, с почти обязательным содержанием нецензурных, обозначающих женский половой орган. Ну, вы поняли… А теперь попробуем найти нецензурную рифму к слову «Есть!» Не получается? То-то же. Хотя некоторые все же дополняют: «На жопе шерсть» и ГЫКАЮТ.

Словосочетания «Так точно!» и «Никак нет!» Кто такой мистер ТАК и почему его именно ТОЧНО? И чего именно НЕТ и совсем НИКАК? Эта загадка не тревожит лучшие умы человечества только потому, что у военных все засекречено, начиная от названия шкафа (по военному — РУНДУК), и заканчивая секретными документами (который год выложенными в Интернете). Может, для того, чтобы шпионы, проникшие к нам в армию, тут же прокололись, назвав РУНДУК по привычке ШКАФОМ, а делая уроки по секретному делу, пользовались Интернетом?