Тайна переписки

Разговор, две-три короткие фразы, кончился, едва начавшись, послышались гудки, но Трескин не опускал трубку. Он уже не мог расстаться с трубкой, потому что другого спасения у него не было.

Скосив глаза, он видел, что Люда — воспитанная девочка — ждет, когда он к ней повернется, чтобы тотчас же, без промедления встать и попрощаться. Полноватое губастое лицо Трескина выражало трудную сосредоточенность внимающего важному сообщению человека.

— Нет, сейчас не могу, — проговорил он в безответный гул телефонной линии, едва приметив, что Люда собралась все же подняться. — Да… да… да… Ну что? Минуточку! — вскричал он так испуганно-грозно, что Люда невольно опустилась на место.

— Хорошо! — быстро закончил Трескин. — Сейчас подскочу!

Сообразив уже если не все, то хотя бы половину того, что задумал, того, что раскрылось ему в затуманенном еще замысле, он решительно бросил трубку и остановил Люду:

— Я попрошу, подождите пять минут. Нужно спуститься в администрацию гостиницы. Подпишу и обратно. Это администратор.

Не оставляя ей времени для раздумий, не выказывая сомнений в том, что именно так она и поступит — будет ждать, раз он сказал ждать, Трескин направился к выходу. И на пороге опять дрогнул.

— Конфет хотите? — спросил он вдруг.

Это было уже лишнее. Он понял это в тот же миг, когда сказал. Надо было все же выдержать марку, стиль.

Зависло чреватое крушением, роковое молчание… Но длилось оно только миг.

— Пожалуй… да… — протянула Люда. И кажется, она улыбнулась. Она позволила себе бегло скользнувшую улыбку, которой отметила, может быть, не совсем последовательное поведение Трескина. И тогда он понял, что все в порядке. Сейчас и вообще.

Открытие это не очень его обрадовало. Дохнуло чем-то знакомым, чем-то с налетом скуки. «Ну и черт с ней», — сказал он себе с непонятным разочарованием.

Нет, она не стала ему меньше нравиться. Он окинул ее новым взглядом и увидел, что она мила, притягательна… Но необычная, досадная робость его прошла. Снова он был мужчиной, настоящим, крутым мужиком, а она… она подходящей девчонкой — и только.

Он сунулся в ящик секретера, тряхнул пустой коробкой из-под конфет и весело сообщил:

— А нету! Все съели — собаки!

— Я уже пойду, — неуверенно сказала Люда.

— Ну уж нет! Пять минут за мной. Подождите!

Люда подчинилась. Но он не стал ее больше испытывать и поторопился выйти.

Двумя этажами ниже Трескин перекинулся словом с горничной и взялся за телефон. Петька откликнулся сразу.

— Слушай сюда! — Трескин оглянулся: горничная притворялась, что занята своим делом. — Звонишь сейчас ко мне в офис… Да, прямо сейчас, ко мне. Там девочка сидит. Звони, звони, трезвонь, пока не подымет трубка. Она долго не будет поднимать. Спросишь меня. Скажешь, из аэропорта, улетаешь.

— Куда? — хмыкнул Петька, сопроводив свое удивление уместным в этом случае матерным словом.

— Париж, Франкфурт — на выбор. Вполне доверяю тут твоей фантазии. Объявили посадку, времени больше нет, так что передайте ему мои поздравления!

— Кому и с чем?

— Мне с днем рождения. У него же сегодня день рождения, скажешь.

— Сегодня?

— Да. Ты мой лучший друг с детства!

— Вместе на один горшок ходили?

— Вроде того. И скажешь, замечательный парень. Ну, то есть это я — замечательный парень. Не перепутай. Он замечательный парень. То есть я. Дошло?

— А, ну ясно! Парень он хороший, но дерганый!

— Кто он?

— Ты, разумеется.

Трескин помолчал.

— Без придури, нормально скажи. С чувством, со стихами. Желаю, мол, ему того, сего и этого. Без придури. Понял? Без придури.

— А как девочка?

— Нормальная девочка: все в порядке. Где чего надо, все на месте. Что положено есть. Будешь хорошо себя вести, покажу.

Поговорив с Петькой, Трескин спустился в бар и выбрал средней цены коробку конфет. Потом он прикинул, сколько времени у него есть, и без спешки вернулся на восьмой этаж. Уже перед самой конторой, возле двери, он замедлил шаг, чтобы усвоить какое-никакое уместное и правдоподобное выражение лица.

Жизнь, которую Трескин вел до сих пор, была жизнью инстинктивной, но это нисколько не мешало ему вырабатывать достаточно изощренные и сложные формы поведения. Он вращался в мире, где доверие между людьми могло существовать только в форме расчета, настороженность не покидала его никогда, при всяком общении, осознанно или нет, он испытывал собеседника на вшивость и чувствовал, что такой же пробе подвергается сам. Бесчисленный ряд проб и ошибок учил его целесообразному поведению. Открывая дверь кабинета, где ждала девушка, Трескин не знал еще, как поведет себя и что скажет, но, когда ступил на порог, инстинктивно и расчетливо-хладнокровно одновременно — безошибочно — стал на линию, что вела к цели.

— Ах гады! — сказал он сам себе вслух и тут словно вспомнил о девушке: — Людочка, извини! — Мимолетное, без нажима смущение. — Извини! Достали!

— Вам звонили… — начала Люда.

— Ты за грибами ходила когда-нибудь? — самым естественным образом перебил ее Трескин.

— Ходила… — вынуждена была она удивиться.

«Но с тобой не пойду, если сейчас позовешь», — внутренне усмехнувшись, угадывал ее простенькую мысль Трескин.

— У меня здесь грибы каждый день. — Шумно вздохнул. Конфеты, забыв об их назначении, он вертел в руках, в коробке легонько громыхало. — Целый день ходишь, а потом невозможно отключиться — перед глазами рыжики-прыжики пляшут; спать пытаешься, а пляшут, глаза прикроешь — пляшут. Так и здесь: деньги-товар-деньги, цена, депозит, аккредитив, франко-склад покупателя. Голова гудит, и невозможно остановиться. Сначала ты сам вертишься, а потом оно само по себе все вокруг тебя ходуном ходит. Не поверишь, у меня дома три телевизора, вечером включаю все три на три разные программы, и все три одновременно галдят. И компьютер — цветными буковками по экрану куда-то гонится. Да! И телефон. Каждые десять минут я кому-то нужен. Звенит, а я не беру. И отключать не отключаю, и не беру — нате, подавитесь! Пусть все трезвонят, пока не лопнут. Всё! Я кончился! — Трескин поднялся, выдернул из гнезда телефонный штепсель, бросил его вместе с тонким проводом на стол. — И знаешь… Да! — С замешательством обнаружил у себя конфеты. — Это тебе! Обещал.

Следуя за поворотами чужой мысли, Люда не заботилась скрывать чувства: простодушно отражались на лице ее недоверие, настороженное любопытство… Когда Трескин протянул конфеты, она вспыхнула.

— Видишь, Люда, — продолжал Трескин уже вполне задушевно, — я без этого шума как бы и жить не могу. По-человечески не могу. Что-то вроде уродства или болезни, наверное. В тишине начинаю глотать воздух, вот как та рыба на берегу. Нужен наркотик — шум. А малые дозы уже не действуют. Разве что три телевизора сразу… Или от одиночества? Страшно остаться наедине с собой — вот что.

Она смотрела очень внимательно.

— Берите конфеты, — спохватился Трескин.

— У вас день рождения сегодня, — мягко сказала она. — Я поздравляю.

— Да… — Он остановился, как бы пытаясь собраться с мыслями. — Да, правда. Спасибо. Спасибо! Кто тебе сказал?

— Звонили, я уже говорила. Петр звонил из аэропорта.

— Он улетел?

— Ну как… еще нет, но улетит, я думаю. У вас хорошие друзья.

Трескин понял, что Петька свое отработал.

— Я, говорит, за него под поезд лягу. Так, говорит, и передайте. Петька, мол, надеется, что жертва не понадобится. — Люда улыбнулась.

Трескин улыбнулся еще шире.

— А знаешь что, Люда… сегодня не будет самого близкого друга… Настоящих друзей вообще немного… Сегодня как раз тот случай, когда хочется обойтись без шума и грохота. Люда… — Снова он прервался, она ждала. — Я приглашаю! О! — заторопился он, предупреждая ответ. — Очень скромно: здесь в ресторане столик, два близких друга… И ты. Придешь?

— Не знаю, право, — серьезно проговорила Люда, но Трескин видел, что победил.

— Сейчас на такси домой и обратно. Я оплачу. В оба конца.

— И подарка нет… Так неожиданно.

— Ни слова о подарках!

6

Чутко улавливая расположение и неприязнь — оттенки возникающего на меже человеческих отношений чувства, Люда не всегда умела отличить свое от чужого и чужое от своего, то есть не всегда умела понять, что было причиной, а что следствием — что за чем. Обостренная восприимчивость делала ее заложницей преходящих ощущении, которые чем дальше, тем больше запутывали первоначально ясное, исчерпывающее впечатление — человек как будто тонул в оттенках, ускользая от Люды. Сила и выразительность частных переживаний не только заслоняли главное, но как бы и замещали это главное. И Люда пугалась, постигая однажды подмену, которая представлялась ей проявлением чего-то чуждого и враждебного, чего-то такого, что крылось не в смуте собственных ощущений, а в общей неустроенности мира. Прекрасно понимая себя, она переставала себе доверять. Так и теперь, после встречи с Трескиным, она заранее боялась той неизбежной внутренней борьбы и столкновения побуждений, которые оставят ее в конце долгого, полного трудных колебаний пути ни с чем.

То, что произошло с Трескиным, походило на головокружительную, как морская болезнь, раскачку от одного состояния и ощущения к другому. Тогда, в мастерской, при первой встрече, следовало выкинуть Трескина из головы, как досадное недоразумение, и она постаралась это сделать. В конторе «Марты» Люда пережила колебания гораздо большего диапазона, которые никак уж нельзя было свести к недоразумению. Трескин оказался сложнее, чем это мнилось ей поначалу, и она испытывала неясное чувство вины из-за того, что поторопилась отмахнуться от человека.

Люда оставила такси поодаль от подъезда. Тихо, по-воровски открыла квартиру и проскользнула в прихожую.

— Мама? — Скинув туфли, она ступала неслышно и настороженно, что находилось в очевидном противоречии с попыткой обратить на себя внимание. — Мама! — окликнула она уже громче и, когда убедилась, что одна в притихших комнатах с брошенными нараспашку дверями, задвигалась шумно и быстро.

Людина мама, Зинаида Николаевна Арабей, работала главным бухгалтером крупного предприятия и редко возвращалась домой вовремя. Люда вспомнила, что голодна, заглянула в буфет, в холодильник и побежала раздеваться.

Беспрестанно взглядывая на часы — имела она намерение исчезнуть до маминого прихода, — распахнула шкаф. Ряд плотно сжатых плечиков под разноцветными одеждами поставил ее перед всеми вопросами выбора.

…Это оказалось глухое черное платье, облегающее, но со свободным, неправильных очертаний воротом, вроде свернутого шарфа. В несколько приемов, осатанело мотая головой в осевшей ткани, протиснулась через узкий пояс, одернула подол… И не понравилась себе в зеркале. Строгий черный наряд она надевала один раз — на вручение диплома прошлым летом. Была ли встреча с Трескиным самым важным событием за прошедший после окончания института год?

Взметнув руками, Люда стянула платье, бросила его на кровать, лихорадочно подвигала вешалки и, по-прежнему не одетая, в одних колготках, ни на чем не остановившись, присела к столу, чтобы написать записку: «Я ушла на день рождения к одному человеку, ты его не знаешь…» Не закончив, отодрала верх листа и начала еще раз: «Я ушла к одному человеку в ресторан». Получалось совсем скверно, хуже того, что имела в виду Люда. А что она имела в виду на самом деле? Избегая этого вопроса, можно было написать только так: «Я ушла на день рождения. Буду поздно».

С запиской в зубах, на ходу расчесываясь, она заскочила в мамину комнату. Массивная мебель с золотыми каемками, светлые шторы, золотистое покрывало на белой широкой двуспальной кровати, занимавшей вместе с такими же белыми тумбочками большую часть комнаты — все было здесь выдержано в светлых тонах, все оставалось, как при жизни папы, прибавилась только траурная лента на портрете. На снимке отцу было лет сорок, до смерти ему оставалась в ту пору целая жизнь, но эта жизнь прошла, он умер, и смерть его отодвинулась в прошлое — это произошло восемь месяцев назад. Люда помедлила перед портретом, потом пристроила рядом с ним свою записку в расчете, что мама непременно сюда глянет. Что-то тут было, однако, неладное: «…буду поздно…» возле траурной ленты.

Она забрала записку и пошла на кухню, чтобы помыть посуду, однако и за этим, вполне обыденным и невинным занятием, продолжала хмуриться, не зная, на что решиться, — то есть на черное платье со всеми вытекающими из него последствиями.

7

Придерживая огненный букет гвоздик, вызывающе изысканная в черном наряде, Люда выбралась из такси у входа в ресторан и огляделась с тяжелым чувством. Конечно же, она прикатила слишком рано. Трескина у подъезда не было. Он, правда, предупредил на такой случай, что можно подняться наверх, столик заказан, однако необходимость с кем-то еще объясняться и чего-то искать не прибавляла ей уверенности в себе. Она предпочитала дожидаться на улице, но и здесь, на асфальтовом пространстве, заставленном автомобилями, перемежающемся газонами, ощущала себя неуютно. Вдоль тротуара протянулся очень большой, роскошный автомобиль с угловатым передом. Человек на месте водителя неторопливо разглядывал женщину — то есть Люду. Разглядывал ее последовательно и обстоятельно, присвоив себе преимущество зрителя в удобном кресле за белесым лобовым стеклом, а Люда оставалась на асфальте незащищенной. Возле другой машины разговаривали двое мужчин в кожаных куртках и тоже не упускали Люду из виду. И прошла к ресторану яркая девица на каблучках, блондинка в сиреневых лосинах и коротенькой светлой кофточке. Блондинка глянула бегло, без интереса, но для нее и самого беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы узнать о Люде нечто такое, чего, наверное, та и сама о себе не знала. Что-то здесь про Люду понимали, находили для нее обозначение, вероятно, умели определить ее одним исчерпывающим словом. Была для них Люда открыта, как некое элементарное явление, а они для Люды — нет. Все эти люди находились между собой в каких-то установленных, но не ясных для Люды отношениях, не было здесь людей случайных, кроме Люды. Блондинка со стройными сиреневыми ногами, напоминавшая собой диковинную бескрылую птицу, обменялась с парнями у машины приветствием, а потом непринужденно окликнула швейцара. Оказавшись в вестибюле, она полезла в сумочку и передала ему что-то похожее на пачку сигарет.

Люда старательно прохаживалась, никому не пересекая дорогу, но не убереглась — раздался за спиной голос:

— Девушка, вы не меня ждете?

Парень в сером двубортном пиджаке, при галстуке и в просторных зеленых штанах. Улыбчивый и не страшный с виду парнишка.

Нет, не вас, — проговорила Люда.

— Жаль, э…

Запас околоресторанных пошлостей был у него, надо думать, достаточно велик, чтобы продолжать разговор без больших пауз, но Люда не стала ждать. Она повернулась и пошла ко входу, чувствуя болезненное сердцебиение, словно на помост поднималась под взгляды сотен придирчиво осматривающих ее зрителей.

— Мне — пройти в ресторан, — сказала она швейцару как-то бессвязно-взвинченно. И добавила зачем-то: — Трескин. Заказан столик.

— Юрий Петрович? — отозвался старик с неуловимо угодливым телодвижением — полшажочка назад, словно в замедленном танце. — Прошу покорно проходить. — В своем наряде похожий на блестящую елочную игрушку, старик, к безмерному удивлению Люды, прогнулся, явив ее взгляду плешивую макушку.

Люда не удержалась и оглянулась: пытавшийся познакомиться парень ответил искривленной улыбкой, словно Люда сделала что-то, лично его затронувшее.

Имя Трескина вызвало ответную реакцию и в ресторане. Женщина-администратор провела Люду к столику у эстрады.

— Гости любят возле оркестра, — пояснила она.

— Шумно… — неопределенно отозвалась Люда.

Оказалось, что исправить оплошность администрации — дело минуты. В дальнем конце полупустого зала нашелся другой столик.

— Здесь в уголке вам будет уютненько, — с материнской заботой заверила ее женщина.

Люда положила букет и села.

По просторному проходу вдоль эстрады, почесываясь и позевывая, брел человек кавказской внешности с густыми черными волосами на груди и на плечах. Он был в черной майке, многоцветных мягких штанах и в шлепанцах на босу ногу. Шлепанцы. Не какие-то новомодного фасона туфли, а, натурально, комнатные, не очень даже новые тапочки без задников.

«Верно, он спустился из гостиницы, из номера», — сообразила Люда.

Явление сонного пришельца никого не взволновало. Разношерстные компании за столиками не любопытствовали, никто не оглядывался. Человек этот в майке и шлепанцах, значит, и вправду был тут существом обыденным, своим. Не был он тут лишним. Случайным, несмотря на лакейский прогиб официанта, который с преувеличенной деликатностью, опасаясь звякнуть, расставлял перед ней бутылки, — случайной по-прежнему чувствовала себя Люда. Со стыдом, точно обнаженная, отчетливо ощущала она на себе обтягивающее черное платье и яркий ворох гвоздик на столе. Может, в этом-то дело и заключалось: Люда не носила платьев, не любила и почти не имела их в своем гардеробе.

Отвернувшись от фруктов в большой вазе, которые только что поставили ей на стол, Люда увидела администратора, с ней был плечистый мужчина в синем пуловере, Люда приняла его за грузчика. Растопырив руки, он тащил тяжелую картонную коробку.

— Сюда! — администратор прокладывала путь прямо к Люде.

Грузчик опустил коробку на пол у стены, но не ушел после этого, как того следовало ожидать, а взял стул и уселся, равнодушно зыркнув на девушку.

Грузчик хранил молчание. Рука его на столе, обнаженная почти до локтя, поражала толщиной. И толстая, колонкоподобная шея. Белесые волосы жидко облипали макушку и затылок, совершенно круглый; на висках и на лбу вились мелкие завитки. Круглой голове соответствовал кругловатый, картошкой нос. Широкие плечи сутулились под собственной тяжестью. Нет нужды говорить, что и руки, и голова, и шея, поставленная наклонно вперед, — все было ровного кирпичного цвета, свидетельствующего о кирпичной плотности мускулов.

По истечении того неопределенного, но вполне постижимого срока, когда молчать становится уже неприлично, Люда, незаметно сглотнув, спросила как можно непринужденней:

— А вы что, друг Трескина?

Он развернулся к ней, легонечко задев стол — все задребезжало, и сказал:

— Да, Трескина.

И после короткого ответа вперил в нее пристальный, требовательный взгляд. А когда Люда в достаточной мере смутилась, снова обратился лицом к залу.