— Нет. Если бы он мог, то уже, наверное, совершил бы. У него для этого было достаточно времени.

Тропинин подставил фуражку, ссыпал в нее золото и перенес его на свой стол.

2

Вдоль всей Малой Бронной расположились роты нашего батальона. Бойцы в ожидании марша толпились возле кухонь, бродили, заглядывая во дворы, сидели прямо на тротуарах и напевали негромко и протяжно.

— Когда выступаем, товарищ капитан?

— В какую сторону двинемся?

— Москва долго держать не станет, — ответил я. — И в какую сторону двинемся, тоже скоро узнаем. Но предварительно могу сказать: пойдем навстречу немцам, не иначе, ребята. Готовьтесь…

Бойцы рассмеялись. Они подбирали разбросанные шинели и, не торопясь, одевались.

Мы вышли из сквера. На углу переулка Чертыханов осторожно дотронулся до моего локтя, я обернулся, и он кивнул в сторону конной повозки, стоявшей возле окон полуподвального помещения. Лошадь подбирала с тротуара остатки сена. У повозки хлопотали двое: пожилой боец с рыжей окладистой бородой, но без усов и тоненькая женщина в шинели, в сапогах и пилоточке на черных, блестящих волосах.

— Узнаете? — спросил Чертыханов негромко, словно боялся, что нас услышат.

Это была Нина. Она показалась мне в эту минуту трогательно смешной: шинель, туго перетянутая в талии ремнем, встала на спине горбом, длинные рукава аккуратно завернуты, и нежные руки выглядели в них по-детски жалкими. Она укладывала в повозку коробки с медикаментами, мешки, сумки; занятая делом, она не заметила нас, лишь замерла на миг, будто внезапно задумалась о чем-то важном. Мы прошли дальше.

Браслетов с искренним изумлением, совсем не по-военному всплеснул руками:

— Поражаете вы меня, капитан! Как будто у вас и сердце не дрогнуло при виде жены, как будто вам не захотелось кинуться к ней. Нет, не кинулись. Как же, выдержка! — Я промолчал. Браслетов спросил мягче: — Дмитрий Александрович, вам не страшно брать ее с собой?

— Страшно, Николай Николаевич, — ответил я, не оборачиваясь.

— Я бы этого не сделал, — сказал Браслетов. — Ни за что. Мужества не хватило бы, сознаюсь откровенно. Моя Соня — и вдруг в шинели, в сапогах…

— Простите, Николай Николаевич, но именно ваша Соня и надела бы все это, если бы не ребенок.

Браслетов приостановился:

— Вы так думаете?

— Уверен.

К нам подбежал лейтенант Кащанов. Он доложил, что рота к маршу готова, командиры взводов на месте, отсутствующих нет.

Мы пошли вдоль Малой Бронной в сторону Садового кольца, где располагалась рота лейтенанта Кащанова. Но на пути меня перехватил связной, сказал, что прибыл майор Самарин и просит срочно явиться в штаб.

В Пробирной палате, в нашем «аквариуме», за моим столом сидел Самарин, с ним, как и в первую ночь, когда мы получали задание, находился человек в штатском. Майор Самарин встал мне навстречу. От его широкой и немного грузной, затянутой в ремни фигуры, от гладко выбритого, без единой кровинки лица, от утомленных, увеличенных стеклами пенсне глаз веяло покоем, мудростью и добротой.

— Вот и настала пора расставания с вами, капитан, — сказал Самарин. Мало пришлось поработать вместе. Садитесь. — Он достал из планшета карту и разложил ее на столе. — Вы направляетесь в распоряжение командующего армией генерал-лейтенанта Ардынова как отдельный батальон. Помощь эта для него мизерная. Но на войне один батальон при определенных условиях и в критическую минуту может сыграть большую роль. Такие случаи бывали…

— Где нам искать эту армию, ее штаб? — спросил я.

Майор накрыл карту ладонью, широкой и белой.

— Армия ведет бои на подступах к Серпухову.

Мне почудилось, что я ослышался.

— К Серпухову?

— Конечно. Чему вы удивляетесь? — Майор внимательно взглянул на меня сквозь стекла пенсне и еще раз показал на карте приблизительное место боевых действий армии. — Вот здесь… Вражеские войска уже подступают к Тарусе. Серпухов под непосредственной угрозой захвата. Войска все время в движении, а связь оставляет желать лучшего. Штаб армии не иголка, найдете. На месте разберетесь быстрее… — Майор вопросительно взглянул на молчаливо сидевшего штатского, и тот вынул из портфеля пакет с пятью сургучными печатями. Лично вручите этот пакет командующему, — сказал штатский. — Распишитесь…

Я спрятал пакет в планшет. Затем сдал золото, отобранное у Чигинцева.

Майор Самарин предупредил меня:

— Имейте в виду, капитан, дорога к фронту будет нелегкой.

— Легких дорог на войне мне еще не встречалось, — ответил я.

— С самого начала, с первого шага установите строжайшую дисциплину, чтобы люди не отбивались в пути. Да, да. Не удивляйтесь, пожалуйста, у нас уже есть на этот счет печальный опыт…

— Понимаю, — сказал я. — За своих людей я ручаюсь.

— Постарайтесь не задерживаться в пути. Легче всего перебросить бы вас на автомашинах, но такой возможности пока нет…

— Понимаю, — повторил я.

Майор отвел меня к окну.

— Положение наше чрезвычайно критическое, капитан. На том участке фронта, куда вы направляетесь, войска отступают, и остановить врага пока не удается. Так что вы попадете в самое пекло. Говорю вам об этом заранее. Самарин осторожно положил на плечо мне руку, посмотрел в глаза и сказал, понизив голос: — Сегодня утром у меня была ваша жена… Решительная и смелая женщина. Заявила сразу: если я не дам разрешения, то она пойдет с батальоном без всякого разрешения. Вы ее берете?

— Беру.

Майор еще раз внимательно взглянул на меня и молча одобрительно кивнул головой. Он надел шинель, фуражку, застегнул ремни. Прощаясь, приложил руку к козырьку.

— Счастливого пути, капитан.

— Благодарю вас.

Провожая его до машины, я подумал о том, что он в боевой обстановке останется таким же бестрепетным, добрым и непреклонным.

— Желаю удачи, капитан Ракитин, — сказал он. — Рассчитываю услышать о вас, о боевых делах вашего батальона добрые вести…

Я на минуту задержал его.

— Товарищ майор, к нам приходят люди и просят зачислить их в батальон. Что с ними делать?

Майор Самарин взглянул мне в глаза сквозь свои четырехугольные стекла, подумал некоторое время.

— Зачисляйте, — ответил он.

С этого момента батальон получил полную самостоятельность.

3

На войне быстро привыкают к новым местам — так привыкли и мы к нашей Пробирной палате с ее «аквариумом» и к обеим Бронным улицам и переулкам, вливающимся в них, — и так же быстро и легко расстаются с тем, к чему привыкли, и даже не задумываются, хочется расставаться или нет, знают лишь одно: надо. А это «надо» властно диктует свою волю всем твоим поступкам…

Мы выступили утром, уже при свете — задержали школьники-десятиклассники, группа в восемнадцать человек, совсем еще мальчики, едва оперившиеся птенцы; среди них была девчушка с веселыми, отчаянными глазами и чуть привздернутым носиком, беленькая и привлекательная.

— Почему вы не пошли в военкомат? — спросил я старшего, крупного и широкоплечего парня с рыжеватым пушком на верхней губе.

— Военкомат отправил бы нас куда-нибудь на формирование или в военные школы, а мы хотим на фронт, — ответил старший. — Мы приняли такое решение на комсомольском собрании класса.

Девчушка, шагнув вперед, объяснила:

— Мы уже к Мавзолею Ленина ходили, клятву дали защищать Москву. Мы пришли со знаменем. Мы встали на колено, как гвардейцы, и сказали: «Клянемся вам, товарищ Ленин, что будем защищать Родину, Москву до последнего дыхания».

Я пристально вгляделся в юные лица и увидел то, чего не заметил сразу: нет, это были уже не школьники, а бойцы, быть может, самые юные в нашей армии, но бойцы. Живая, горячая, вечно пульсирующая кровь Родины.

— Зачислить, — сказал я Тропинину.

Батальон растянулся вдоль Садового кольца на целый километр. День выдался серенький и безрадостный; тучи, рыхлые, неповоротливые, тяжко давили, точно ложились на плечи бойцов, связывая движения, стесняя души.

Я шел во главе колонны со старшим лейтенантом Чигинцевым. Он все время озирался по сторонам на ряды аккуратно уложенных мешков с песком, на бетонные конусы надолб, на шеренги стальных ежей, сваренных из двутавровых балок.

— Это же баррикады! Глядите, кругом баррикады…

— В Москве построено три оборонительных пояса, — пояснил я. — Первый идет по Окружной железной дороге, второй — по Садовому кольцу, то есть вот здесь, где мы сейчас проходим, а третий — ближе к центру, по Бульварному кольцу.

Чигинцев как-то сразу сник и приуныл.

— Неужели командование не надеется защитить Москву? — спросил он угрюмо.

Чертыханов, идущий сзади нас, осторожно заметил ему:

— Командование, может, и надеется, товарищ старший лейтенант, но война… Для нее законов не писано… — И добавил для себя: — Хотя законы и у войны есть, да никто их не соблюдает…

Мы вступили на Крымский мост — в узкий промежуток между оборонительных сооружений. Здесь дежурили красноармейцы с пушками и пулеметами. Этим людям предстояло оборонять переправу через Москву-реку, как недавно наша рота обороняла переправу через Днепр, и в последний момент, когда силы иссякнут, мост этот должны будут взорвать — один из тысяч мостов на наших реках, больших и малых, собственными руками сооруженных, а сейчас собственными руками разрушенных.

Отсюда хорошо был виден Парк культуры и отдыха имени Максима Горького. Сколько раз мы — я и Нина — подплывали к его причалу на речном пароходике, взбегали по гранитной лестнице наверх и терялись в шумных и веселых толпах.

Деревья в парке оголились и почернели, на дорожках желтели листья: их некому было выметать. В отдалении замерло «чертово колесо». Оно точно надолго уснуло, выгнув горбатую спину, одинокое и заброшенное. И мне вспомнилось, как Нина сжимала мне пальцы, когда колесо возносило нас ввысь, но не взвизгивала от замирания сердца, как другие девчонки, — стыдилась показать свою слабость… Мне захотелось сейчас сказать ей об этом, но она была далеко — хвост колонны терялся где-то там, на Смоленской…

На Серпуховке мы свернули вправо, к Даниловской площади, чтобы выйти на Подольское шоссе.

Чигинцев, равняя свой шаг, с моим, заговорил глухим голосом, не глядя на меня:

— Извините, товарищ капитан, за то, что обидел вас утром… Сказал, что не воевали вы.

Я рассмеялся:

— Подумаешь, обида: воевал, не воевал!.. Война только началась. Кто не воевал — вон как наш комиссар, — тот воевать обязательно будет, придет очередь, а кто воевал — тот снова пойдет в бой. Мы с вами идем по второму разу. А случится — и по третьему и по четвертому…

Чигинцев поспешно сказал:

— На меня можете положиться, товарищ капитан.

Чигинцев был выше меня ростом, и я взглянул на него снизу вверх.

— Знаете, как ответил бы вам офицер… ну, скажем, армии фельдмаршала Кутузова? Он бы сказал вам что-нибудь вроде этого: пусть на вас положится наше любимое Отечество, ибо железная грудь наша не страшится ни суровости погод, ни злости врагов: она есть надежная стена Родины, о которую все разбивается… Это, кажется, Кутузова слова…

Чигинцев прищурил свои выпуклые глаза.

— В общем-то верно. Одним словом, извините, товарищ капитан, и спасибо. За все.

Мы вышли из города, миновали окружную железную дорогу. Небо на некоторое время очистилось от туч. Они медленно разошлись в стороны, как льдины на воде. В образовавшуюся трещину хлынула на землю неудержимая, слепящая, звонкая синь — непривычная и радостная улыбка на хмуром и печальном лице неба. Но улыбка оказалась обманчивой и опасной: вместе с синевой на колонну упали три вражеских бомбардировщика. Они, должно быть, возвращались с задания и увидели под собой цель.

Дорога мгновенно опустела. Осталась лишь кухня, почему-то отцепленная от машины; одинокая, она заманчиво и печально курилась душистым дымком.

Самолеты ушли. Мы с облегчением подумали, что у них кончились боеприпасы. Через несколько минут мы поняли, что ошиблись. Совершив круг, самолеты снова зашли на цель — а целью своей они избрали почему-то кухню, и первый, пикируя, спустился настолько низко, что, казалось, еще мгновение, и он врежется в дорогу или зацепится за дымящуюся трубу кухни. Но не врезался, взмыл ввысь. Черная бомба, свистя, наискось полетела к земле, она будто нырнула прямо в кухонный котел. Дорога охнула от удара, и трескучий гул прокатился по асфальту…

Когда дым и пыль рассеялись, мы увидели нашу кухню, целую и невредимую, чуть сдвинутую с прежнего места взрывной волной. Два других самолета шли за первым. Должно быть, упрямый дымок солдатской кухни раздражал летчиков или они просто забавлялись: попадут или не попадут в эту злосчастную дымокурню? Они наверняка сделали бы еще заход, но со стороны города появились наши «ястребки» и отогнали их.

А солдатская кухня стояла на дороге и наперекор всему жила, дымилась. Обступившие бойцы глядели на нее, как на чудо.

— Присвоить ей звание Героя Советского Союза! — крикнул кто-то. — За храбрость!

В боку кухни обнаружилась пробоина, через которую медленно выдавливалась белая рисовая каша.

— Ничего, залечим ей раны!

Колонна выстраивалась медленно: вражеские воздушные налеты изнуряли людей. И снова шагом марш к фронту!

Я сказал Чигинцеву:

— Прикажите запевать.

Он не понял:

— Что?

— Запевать прикажите, — повторил я.

Чигинцев раздраженно вздернул одним плечом:

— Нашли время… и место. — Я пристально взглянул ему в лицо, и он, круто повернувшись, шагая спиной вперед, крикнул:

— Запевай!

Приказ этот показался бойцам нелепым и неуместным, и кто-то предложил:

— Покажите пример, товарищ старший лейтенант.