Помоги проекту - поделись книгой:
Поговорка о том, что надо выслушать женщину и сделать все наоборот, в данном случае не оправдалась. Проницательная экономка как в воду глядела. Изумрудная жила в самом деле имелась в наличии, но оказалась настолько бедна, что рудокопы в основном добывали пустую породу. Немногие камни, что были добыты, не шли ни в какое сравнение с теми, которые показывал купец Жевнов. В итоге гора не окупила даже четверти затраченных на нее средств. Для разработки новых жил требовались и новые вложения. Князю пришлось продать еще одно поместье и самому поехать на Урал. Он нанял новых мастеров, решив, что старые его обворовывают, крутя носом, лично исходил всю гору вдоль и поперек, словно надеясь унюхать след жилы-беглянки. Все тщетно. Гора оказалась пустышкой.
– Что же это такое! – ломал в отчаянии руки Белозерский, после того как заложил свое любимое подмосковное поместье. – Гора меня разоряет хуже карт! Отчего мне так не везет, когда другие на этом же деле наживают миллионы?! Там, на Урале, рядом с моей горой есть другая, вся в изумрудных шахтах… Какой-то неграмотный купчишка, мужик, волосатый зверь, лопается от денег, золото гребет лопатой! Я видал у него в конторе камни, добытые в его шахте, местные мастера их же и огранили… Ах, какие камни, Господи помилуй! Куда ему столько денег?! Он и потратить их с толком и вкусом не сумеет, будет только мошну набивать да кровь пить… Рабочие у него живут хуже кротов, он их штрафами душит, на цепь в шахте сажает… А какие там изумруды! За что счастье такому клопу-кровососу?!
При случае Илья Романович становился весьма человеколюбив и, когда дело не касалось его собственного кармана, а кармана ближнего, даже высказывал социалистические идеи.
– Вам надо остановиться, – уговаривала его экономка, – немедленно прекратить вкладывать деньги в эту бездонную яму. Не слушайте Летуновского! Он затеял с вами какую-то нечестную игру. Я предчувствую беду…
– Нет, нет, ни в коем случае! – не соглашался Илья Романович, вмиг обретая первоначальный кураж. – Я потерял слишком много, чтобы вот так взять и остановиться… Я все верну и с лихвой! Есть там одна наметочка на другом склоне, которого мы еще не касались… Секретная наметочка! Один старый мастер говорит, что там дело выйдет верное!
– Так вы потеряете все, старый осел! – утратив самообладание, негодовала Изольда Тихоновна. Но дело зашло так далеко, что князя, как в былые дни, когда он отчаянно играл, не трогали ни упреки, ни уговоры, ни ругательства. Он только пожимал плечами и гнул свою линию.
Летуновский, напротив, всегда находил для Белозерского много утешительных слов. Никакой вины он за собой не чувствовал. «Что ж, бывает, князюшка, первый блин всегда комом! Не надо впадать в меланхолию, удача не за горами!» Он любил повторять: «Горное дело – штука не простая. С камешками надо обращаться терпеливо, ласково, как с возлюбленными чадами, тогда и они к тебе потянутся…» И супруга его, красавица Теофилия, нежно гладила князю руку, сочувственно смотрела ему в глаза и ободряла: «Не отчаивайтесь! Вас ждет успех в делах. Так показывают карты!»
Илья Романович был обескуражен, не знал, что ему предпринять, как исправить финансовое положение, сильно пошатнувшееся за последнее время. Послушаться ли ему проницательной и осторожной Изольды Тихоновны, прекратить всякие сношения с Летуновским и забыть о «фальшивой горе», уже стоившей ему кругленькой суммы? Или же, напротив, не придавать значения вздорным словам экономки и положиться на судьбу, благосклонность которой так неизменно предвещают карты, разложенные тонкими, почти прозрачными ручками Теофилии? Князь не верил ни в черта, ни в бога, ни в предсказания, но в последнее время так запутался, что не знал, за какую соломинку хвататься.
Однажды князь застал в доме ростовщика целую делегацию уральских купцов, среди которых был и Жевнов. Леонтий Порфирьевич бросился, было, ему навстречу, но Белозерский не подал руки. «Мне известно о ваших неудачах с горой, – ничуть не смутившись, сказал купец, – но поверьте слову, это по первости всегда так! Гора еще себя окажет! Гора верная!» Впрочем, увидев мрачную мину, которую состроил в ответ Илья Романович, утешитель поспешил ретироваться. Белозерский хотел тотчас откланяться, но купцы окружили его плотным кольцом и принялись наперебой давать советы.
– В наших краях еще не такое бывает, – говорил один купец, весьма странной наружности, похожий на цыгана, с серьгой в ухе и со смоляными бакенбардами на изъеденных оспой щеках. – Вам надо было жилу покупать, а не целую гору. Куда ее потом, гору-то? Чертям на колпак?
– Гора может оказаться положительно пустышкой, – подхватил другой, бритый, с насмешливой физиономией, копной рыжих волос на голове и колючим взглядом серых глаз, – часто так и бывает, что ни руды, ни меди, один гранит. Жила была бы надежней и, по крайней мере, не так дорого.
– Гранит, конечно, тоже деньги, – принял эстафету третий, маленький лысый старичок, со слезящимися глазками, говоривший с немецким акцентом, – но вряд ли окупит расходы. Вам бы сейчас жилу приобрести золотоносную. Разом покроете все убытки.
Когда купцы направились в столовую, где был накрыт обед, а Илья Романович на минуту остался с глазу на глаз с хозяином дома, Летуновский мимоходом заметил:
– А ведь немец-то, Шмуке, дело советует. Не зря на Урале с юности отирается. Золотоносная жила могла бы вас нынче спасти…
Разговор этот состоялся в июле тридцатого года. Впервые за много лет Белозерский проводил лето в Москве, а не в деревне. Из всех поместий у него остались лишь Тихие Заводи с небольшой убогонькой деревенькой, несколько лет назад почти вымершей из-за черной оспы, время от времени наводившей ужас на северные губернии. Поместье это и раньше мало давало прибыли, а теперь и вовсе захирело. Не было никакой надежды продать его по хорошей цене. Оставалось продать роскошный московский особняк, таким чудесным образом доставшийся ему в двенадцатом году от сестры, и перебраться на более чем скромную квартиру. Впрочем, суммы, вырученной от продажи особняка, достало бы и на покупку золотоносной жилы, и на приобретение небольшого, но приличного положению князя уютного домика где-нибудь в Замоскворечье. Однако все эти жертвы были бы необязательны, если бы Изольда выдала ему из заветного ящика секретера тысчонок сорок наличными. Ведь там обреталось и поболее! Но непреклонная экономка не желала больше ничего слышать о камнях, горах и жилах, требующих новых расходов.
– Ни копейки не дам! – кричала она. – Ни крестьян, ни поместий у вас больше нет, а значит, доход будет получать не с кого! Денег хватит на ближайшие семь-восемь лет, да и то при скромной жизни! А от скромной жизни вы давно отвыкли, стало быть, и на пять лет не хватит!
– Ловко сосчитали, душечка! – иронически оценил ее выпад Илья Романович. – Да только не учли, что золотоносная жила мне будет приносить в год никак не меньше восьмидесяти тысяч ассигнациями…
– Глупости это все! – в гневе махала на него руками Изольда Тихоновна. – Небось со слов Казимирки поете? Опомнитесь! Угомонитесь! Неужели не ясно, что Летуновский затеял вас разорить? Я с самого начала чуяла, что у него тут есть свой интерес, и видите – не ошиблась! Он обдерет вас, как липку, и оставит подыхать под забором!
– Не вы ли, драгоценная моя, еще недавно советовали мне, на манер французских дворян, заняться прибыльным делом? – язвительно напомнил ей князь. – А теперь, когда надо идти ва-банк, я должен по вашей милости пасовать и сделаться нищим?
– Вот-вот, у вас одни лишь карты на уме! – скорбно качала головой экономка. – Ни на что другое вы не годитесь!
Илья Романович огрызался в ответ на ее увещевания, но его и самого терзали сомнения. Он снова стоял на краю пропасти, точно так же, как много лет назад, когда промотал родительское наследство. Так же было и после смерти Натальи Харитоновны, когда перед самой войной князь проиграл в карты особняк на Пречистенке. Каким-то непостижимым образом все возвращалось на круги своя. «Не может такого быть, чтобы удача окончательно отвернулась от меня! – с убеждением говорил он себе. – Я всегда успевал втиснуться в запиравшиеся перед моим носом ворота!» Действительно, наследство Мещерских, однажды неожиданно свалившееся на него, подоспело тогда в последний момент, и князь счел свое спасение за чудо. «Так неужели нынче ничего подобного не произойдет и я в самом деле умру под забором, как грозит мне Изольда?»
Князь даже «на всякий случай» сходил в церковь на Пречистенке, в которой не был много лет, исповедался, причастился и пообещал удивленному священнику пожертвовать немалую сумму на новую колокольню. Это был жест отчаяния.
О своем окончательном намерении продать особняк он сообщил Изольде Тихоновне промозглым августовским вечером, когда в окна барабанил дождь, а в камине нехотя разгорался огонь. Возившийся с кочергой дряхлый Архип, услышав новость, застонал и перекрестился. Экономка некоторое время сидела молча, в оцепенении, словно ее оглушили обухом по голове, а потом тихо произнесла:
– Что же делать… Видно, вас могила исправит… – Поднявшись с кресел, она направилась к двери, но, едва переступив порог, обернулась и без особой надежды сказала: – Продавайте хотя бы не все сразу. Под библиотеку занят целый флигель, он вам не нужен. Возможно, вам хватит вырученных за него денег…
– Вместо того чтобы давать умные советы, – презрительно ухмыльнулся князь, – достали бы из секретера пачечку ассигнаций, не провоцируя меня на более серьезные жертвы.
– Не просите, денег не трону! – резко ответила она, гневно сверкнув глазами. – Сейчас вы верите Казимирке, а мне слова сказать не даете. Но когда-нибудь вы поймете, кто вам друг, а кто враг! Не было бы только поздно…
Однако князь не мог не признать, что и на этот раз экономка дала дельный совет. С библиотекой он хотел расстаться давно, сразу, как только ему достался по наследству особняк Мещерских. Все эти пыльные, провонявшие мышиным пометом фолианты только зря занимали место. Целый флигель, отведенный Мещерскими под библиотеку, мог бы служить ему для каких-нибудь других, более важных нужд. А всему виной Борис, не разрешивший отцу продавать книги! Илья Романович прекрасно понимал, что дело тут даже не в Борисе, а в Глебе, который с малых лет полюбил читать и тайно просиживал в темном, холодном помещении целые ночи напролет, изучая языки и труды древних врачевателей. Брат хотел сохранить библиотеку в надежде, что тот когда-нибудь вернется. Приезжая в отпуск к отцу, Борис ежедневно просиживал в библиотеке час-полтора. Князь понимал, что он это делает лишь для виду, а на самом деле книги – не его стихия, хоть любимый сын и кропает понемножку стихи. Тем не менее вопроса о продаже библиотеки Мещерских он больше никогда не поднимал, чтобы не огорчать сына, да и чтобы лишний раз не вспоминать о ненавистном Глебе.
«Борисушка уже взрослый мужчина, офицер, – уверял себя князь, – и не станет распускать нюни из-за такой ерунды, как продажа груды заплесневевшей бумаги…»
Не откладывая дела в долгий ящик, Белозерский пригласил известного всей Москве еврея-букиниста, чтобы тот переписал и оценил его книги. Даже с тремя помощниками книготорговец просидел во флигеле почти неделю и, как показалось Илье Романовичу, работал без сна и отдыха, настолько был увлечен. Исписав толстую тетрадь мелким, бисерным почерком, он передал ее в руки князя с низким поклоном и со словами:
– Вы не представляете себе, ваше сиятельство, каким сокровищем владеете! На вашем месте я не стал бы торопиться с продажей…
– Позвольте узнать, сколько стоит это «сокровище»? – перебил его Белозерский, брезгливо поведя в сторону носом. Втайне он надеялся выручить за весь «хлам» хотя бы двадцать тысяч.
– Если вы хотите продать быстро, – с сомнением произнес букинист, – то можно получить восемьсот тысяч ассигнациями… Но это будет чистое разорение для вас!
Какой-то миг Илье Романовичу казалось, что еврей над ним издевается. Вот-вот прыснет и скажет: «Шутка! Восемь тысяч рваными ассигнациями – красная цена этому хламу!» Но букинист был невероятно серьезен, когда продолжил:
– Поверьте мне… Я старый человек и многое видел! В вашей библиотеке есть книги совершенно уникальные, которые я не смог отыскать ни в одном известном мне каталоге. А это значит (невероятно, но так), что это единственные в мире экземпляры…
У князя земля уплывала из-под ног. «Восемьсот тысяч! У меня под носом лежало восемьсот тысяч, и я столько лет ничего о них не знал?!» Он еще не мог до конца осознать этой суммы, вообразить целиком ее масштаб. Ему представлялась высоченная гора денег, вершина которой терялась в сияющих облаках, из которых доносились нежное ангельское пение и рёв триумфальных труб. Букинист продолжал что-то говорить по поводу редких книг, но Илья Романович уже не слушал. «Эх, Борис, Борис! – мысленно сетовал он на сына. – Если бы не его блажь, я бы давно уже произвел оценку…»
– Скажи-ка, милейший, – перебил он книготорговца, – а если бы, к примеру, я продал эту библиотеку в тринадцатом году, она стоила бы тех же денег?
– Ну что вы, ваше сиятельство! – всплеснул руками еврей. – Книги во время войны ничего не стоят, и торговля ими – гиблое дело! Я бы не дал за них и трети цены, да и то…
«Ай да Борис! – усмехался про себя князь. – Сам того не сознавая, сохранил и увеличил мой капитал куда выгоднее Английского банка!»
Давно в жизни Ильи Романовича не было такого ясного, счастливого дня. Однако он решил ни с кем не делиться своей радостью и даже взял слово с букиниста, что тот до поры до времени будет держать в тайне наличие в Москве уникальной библиотеки. «Этот не проболтается, ему выгодно держать язык за зубами», – рассуждал Белозерский, потирая от удовольствия руки. Теперь, когда у него был такой надежный тыл, ему вдруг расхотелось бежать в атаку. «Если я не разорен, то для чего же мне тогда рисковать?» Князь успокоился, и его начали посещать здравые мысли. Картежный опыт кое-чему его научил. Он понял, что нужно остановиться вопреки своему азарту, едкому азарту игрока, не привыкшего пасовать.
За ужином он успокоил расстроенную экономку, которая почти ничего не ела:
– Так уж и быть, драгоценная моя, не стану я продавать дом и тем более Тихие Заводи ради какой-то там жилы. Подумаешь, золото, эка невидаль!
Изольда Тихоновна даже поперхнулась от неожиданности. Прижав к губам салфетку, она зашлась кашлем и убежала в свою комнату, так ничем и не ответив на столь радостное известие.
А на другой день, запросто заскочив к Летуновскому, князь застал у него Жевнова. Купец как будто поселился в доме поляка, что само по себе оправдывало подозрения, высказанные экономкой, о том, что князь попался в лапы разбойничьей шайки. Белозерский, глазом не моргнув, сообщил мимоходом:
– Да, наверное, вам стоит об этом знать… Я решил, во‑первых, совершенно остановить работы на горе. Они разорительны и не имеют никакого смысла. Эту гору с самого начала не стоило трогать, в ней ничего нет.
– Но… – протестующе протянул было Жевнов. Князь даже не взглянул в его сторону. Он обращался исключительно к остолбеневшему от изумления ростовщику.
– А во‑вторых, приобретение золотоносной жилы также не входит в мои планы. Отныне можете не брать меня в расчет, если у вас на примете появятся еще какие-то выгодные покупки! – Князь ядовито выделил голосом слово «еще». – Довольно я сделал опрометчивых шагов и бессмысленных трат.
– То есть, вы хотите сказать, – пробормотал совершенно обескураженный поляк, недоуменно переглянувшись с Жевновым, – что отказываетесь от золотой жилы?!
– Вы совершенно правильно меня поняли, – усмехнулся Илья Романович. Вид у него был чрезвычайно самодовольный, особенно когда он заявил: – Я добуду себе золото в другом месте…
– Как вас понять, князь? – нахмурился Летуновский.
– Вам предлагают жилу не на Урале? – по-своему сообразил Жевнов. – А где, если не секрет? Не мошенничество ли тут какое?
– Не надо строить догадки, господа! – Илья Романович держался триумфатором. – Я намерен держать это в тайне.
Засим Белозерский откланялся, отказавшись отобедать, хотя Летуновский, мечтавший его хорошенько подпоить и все вызнать, очень настаивал. Белозерский словно проснулся и, обнаружив, что его окружают плебеи, перестал держаться с ними на равных, надев брезгливо-высокомерную маску. Князь спрашивал себя, как можно было так долго якшаться с теми, кого он раньше презирал. Теперь, очнувшись от спячки, Илья Романович вдруг вспомнил о своем высоком происхождении. Поэтому ни Летуновский, ни Жевнов на прощание не были удостоены пожатия его холеной руки. Лишь на миг задержался он в роскошной гостиной поляка возле ломберного столика, за которым раскладывала пасьянс невинно улыбнувшаяся ему Теофилия.
– Ваши предсказания постепенно начинают сбываться, сударыня, – не без язвительности сообщил Илья Романович, приложившись к ее маленькой ручке, украшенной дорогими перстнями. – Меня навестила редкая гостья – удача! Быть может, посетит и любовь…
Теофилия Летуновская была настолько ошеломлена, что не нашлась с ответом. Поведение князя повергло в окончательный ступор и самого Казимира Аристарховича, которого трудно было чем-то удивить в принципе.
– Может, он помешался? – авторитетно предположил купец Жевнов, когда дверь за Белозерским захлопнулась. – Банкроты частенько того… В сумасшедших домах их полно!
– Нет… – протянул очнувшийся от изумления Летуновский. – Тут что-то другое.
Примерно через неделю после описанного события и появился Илларион, бывший дворецкий князя. Для Летуновского его появление в первую очередь послужило поводом нанести визит Илье Романовичу, чтобы по возможности узнать хоть что-нибудь о том «золоте», на которое тот набрел. В записке, адресованной Белозерскому, ростовщик написал следующее:
Князь принял их в своей мрачной гостиной, где на стенах до сих пор красовался синий лионский бархат, когда-то после ремонта особняка, пострадавшего от пожара, новенький, глубокого цвета, а теперь выцветший и посеревший. Все так же на стене висела картина «Молитва сироты», приписываемая кисти Буше. Илья Романович, сидя в креслах у холодного огромного камина, долго щурился, прежде чем признал в Илларионе своего бывшего дворецкого. Неудивительно, ведь служил тот недолго, всего несколько месяцев, и это было семнадцать лет назад. Теперь Калошин был, скорее, похож на какого-то малопреуспевшего лавочника, чем на бывшего слугу. Однако пылавшие прежним огнем черные глаза выдавали в нем прежнего природного разбойника.
– Вот каналья! – выругался Белозерский, когда до него, наконец, дошло, кто перед ним стоит. – Где же ты пропадал столько времени? Я уж решил, что и на белом свете тебя давно нет…
– Жив, как видите, Илья Романович… Жив, и пришел перед вами повиниться! – У визитера был такой смиренный, застенчивый вид, что князь на миг засомневался, тот ли это самый, наглый и бесстрашный Илларион или же его двойник. – Поручения вашего я тогда не исполнил, – продолжал бывший дворецкий, опустив голову, – оттого и совестно было возвращаться.
– Так я тебе и поверил! – ухмыльнулся князь. – Совестно ему было! Скажи на милость! Небось свернул с полпути, нашел место подоходней!
– После неудачи, которая меня постигла, я служил в столичной Управе частным приставом, – честно признался Калошин.
– Бывший разбойник служил приставом?! Вот так дела! – Князь был заинтригован. – Как тебе нравится это вранье, Казимир? – обратился он к Летуновскому.
– В Управы иногда берут бывших колодников, – дипломатично заметил тот. – Работа грязная, не всякий захочет пачкаться.
– Ну, а теперь ко мне зачем пожаловал? – В голосе Белозерского все явственнее слышались презрительные нотки. – Неужто казенные харчи опротивели, решил на моих подкормиться?
– Да я не за харчами вовсе, – отмахнулся Илларион, – я пришел, чтобы рассказать правду о вашей племяннице…
– Моя бедная племянница давно в раю вместе со своими домочадцами, – перебил его Илья Романович, скосив глаза на поляка. Тот делал вид, что разговор ему совершенно безразличен, и даже отошел в сторону, с интересом разглядывая портрет несчастной сироты, грациозно сложившей руки на груди и устремившей к небу невинные глаза, полные слез. Впрочем, портрет этот, как и все более-менее ценное имущество князя, был ему давно известен, и ростовщик имел о нем весьма определенное мнение: «Подделка!»
– Как в раю?.. А, ну да… Разумеется, – опомнился от удивления Калошин, – я ведь имел в виду ту авантюристку, что выдавала себя за вашу племянницу.
– Мне нет дела до авантюристок! – отрезал князь. – И до авантюристов тоже! Сброда всякого развелось – не продохнуть!
– Да ведь, Илья Романович, вам до нее дела нет потому, что вы считаете ее покойницей! – скороговоркой выпалил Илларион, отлично понявший, в кого метил князь, говоря об авантюристах. Зная крутой нрав Белозерского, он боялся, что ему укажут на дверь и не дадут досказать. – А она на самом деле жива… Живехонька! Под могильной плитой на кладбище Василеостровского острога лежит совсем другая девица…
– Что за чушь?! – вспылил князь. – Меня известили о ее смерти!
– Да ведь умерла-то не она, Илья Романович, а совсем другая девица, гулящая! – почуяв твердую почву под ногами, Илларион заговорил бойчее. – Ее и похоронили под видом вашей племянницы, то есть… Под видом авантюристки этой. А сама она вышла на свободу под видом той девки! Это мне известно доподлинно через самых верных людей, по старой службе!
Илларион приосанился, всем своим видом показывая, что сказал достаточно, и не намерен более навязываться. В серых выпуклых глазах князя мелькнуло беспокойство. С минуту он смотрел то на Иллариона, то на спину Летуновского, по которой, впрочем, нельзя было ничего прочесть.
– Я повторяю, мне нет до нее никакого дела, – наконец процедил сквозь зубы Белозерский. И внезапно, совсем другим тоном, тревожным и испуганным, добавил: – Где же она сейчас? Тебе известно?
Илларион загадочно улыбнулся:
– Я, Илья Романович, насчет многого, очень многого могу быть известен… Вот только не знаю, сумею ли вам угодить?
– Ты говоришь, семнадцать лет назад она живой вышла из острога… – пробормотал князь, хмурясь и кусая губы. – Это ничего еще не значит. За семнадцать лет она могла семнадцать раз умереть. И даже семнадцать по семнадцать раз! Да пусть она и жива – повторяю, мне до нее дела нет!
– Конечно, конечно, – вкрадчиво заметил Калошин, – смерть не по лесу ходит, а по людям, знаем… Только… Вам-то нет до нее дела, но ведь вполне возможно, что ей… гм… есть дело до вас, и она вновь захочет вас побеспокоить насчет своих имущественных прав… Это будет… Неприятно.
Скромно произнеся последнее слово, Илларион многозначительно умолк. В гостиной стало очень тихо. Летуновский оторвался, наконец, от созерцания молящейся сироты, над которой витали ангелы в количестве, вряд ли потребном одному человеку, и оглянулся на князя. Илья Романович сидел, подавшись вперед, судорожно впившись пальцами в подлокотники кресла, с приоткрытым ртом, будто хотел вскочить и что-то сказать, но одновременно потерял и дар речи, и способности владения членами. Он глядел на бывшего слугу с таким ужасом, словно тот нес на своем смуглом лице огненную печать преисподней.
Казимир Аристархович вернулся домой совершенно разбитым, с больной головой. Он отказался от ужина и велел камердинеру приготовить ему другой фрак, предназначенный для вечернего приема.
– Что случилось? – войдя к нему в кабинет, настороженно спросила молодая супруга. – На тебе лица нет.
– Все пошло кувырком, – раздраженно бросил он в ответ, – лучше не спрашивай. Как говорится, человек хочет, а Бог хохочет.
– Потому что дело, которым мы все тут занимаемся, не угодно Богу! – Теофилия перекрестилась.
– Неужели? – усмехнулся Летуновский. – По-твоему, Бог покровительствует ворам и мошенникам?
– Как ты не понимаешь, Казимирушка, – ласково сказала супруга, и ее наивные глаза приобрели странно серьезное выражение. – Бог дает князю время для покаяния, чтобы он сам искупил свою вину.
– Не знаю, что ему дает Бог, – с долей сомнения произнес ростовщик, – но Белозерскому всегда в последний момент выпадает удача. Это непременно дьявольское везение.
– Не нам об этом судить, дорогой… Дьявол ничего не может подарить человеку, у него нет на это власти. Он только обещает и потом обманывает. Так что…
Летуновский уже привык к тому, что жена, которую многие считали чуть не дурочкой, говорит подчас неожиданные вещи, особенно если разговор касается вопросов веры. Сам он стал посещать церковь совсем недавно, после венчания. Теофилия настоятельно и в то же время мягко требовала от мужа, чтобы он регулярно исповедовался и причащался, как подобает доброму католику, а по воскресеньям делал пожертвования в церковную казну. Эта материальная сторона веры была очень понятна ростовщику. Вносишь деньги – покупаешь место в раю. И потому Летуновский с таким воодушевлением раскошеливался, когда ему протягивали корзинку для пожертвований. Кроме того, Летуновский по своей личной инициативе передал отцу-настоятелю кругленькую сумму на переустройство храма. Деревянная церковь Святого Людовика Французского должна была вскоре превратиться в каменное здание классического образца.
– Не судите князя, Бог ему судья, – тихо произнесла Теофилия, покидая кабинет мужа. Напоследок он услышал, как она совсем шепотом добавила: – Я ведь говорила, это дурная затея…
Сам Летуновский считал «дурную затею» актом справедливого возмездия. Когда три года назад к нему явился некий барон фон Лаузаннер с письмом от воскресшей Елены Мещерской, ныне виконтессы де Гранси, ростовщик пережил ужасные минуты. Летуновский обнаружил, что оказался соучастником преступления, позволив Белозерскому ограбить сироту, лишить ее огромного состояния. Удар получился вдвойне сокрушительным еще и оттого, что в семье Мещерских его всегда принимали запросто. Он был вхож в дом и знал Елену с колыбели. Поляк частенько одаривал ее дорогими немецкими куклами, детскими веерами, привезенными из Китая, и прочими безделушками. «Балуешь ты мою Аленушку, Казимир, – выговаривал ему граф Денис Иванович. – Не хотелось бы мне видеть в ней индюшачьего жеманства наших московских барынек и барышень. Потому-то и стараюсь оградить ее от лишней роскоши, хочу, чтобы она с детства знала, как живут простые люди. От жизненных невзгод веером не отмахнешься!» И вот эту самую Аленушку, которую ростовщик когда-то баловал вопреки просьбам покойного графа, Илья Романович и ограбил не без его деятельной помощи! Князь заверил и всячески подтвердил, что все Мещерские погибли в страшном московском пожаре, а он, Белозерский, является их единственным законным наследником.
Тогда, три года назад, Летуновский дал себе слово искупить собственную невольную вину. С той поры он действовал в интересах виконтессы де Гранси, решительно отказавшись от какого-либо вознаграждения с ее стороны. «Передайте виконтессе, что я намерен вернуть по принадлежности деньги и поместья ее родителей, чего бы мне это ни стоило!» – заявил он Лаузаннеру-Алларзону. План по разорению князя первоначально был прост, так как ростовщик прекрасно знал его главную слабость – карты. Но не тут-то было. В дело вмешалась строгая экономка, которую поляк сам же когда-то рекомендовал Белозерскому. Летуновский сто раз проклял себя за то, что сам вложил оружие сопернику в руки. «Это все равно, что подарить кому-то свирепую сторожевую собаку, а потом полезть в этот дом с целью ограбления! – сетовал он про себя. – Да еще и с самомнением оказалась бабенка-то!» «Цербер» Изольда проявила себя достойным противником. Если бы не экономка, не ее близкие отношения с князем, которыми она тешила свое тщеславие, Илья Романович влачил бы нищенское существование в Тихих Заводях, а то и вовсе угодил бы в долговую яму.
Летуновскому с Лаузаннером пришлось поломать голову. Барон предпринял поездку на Урал, купил там за гроши несколько «пустышек» и подобрал надежных людей, согласившихся участвовать в афере. Летуновский, наблюдавший за деятельностью Лаузаннера, одновременно восхищался расторопностью сыщика и в то же время побаивался его. «Этот ваш Иегуда Алларзон уж очень смел и боек, как я посмотрю!» – писал он виконтессе в Париж. Продаваемые поместья Белозерского покупались на имя барона, и ростовщик всякий раз настороженно спрашивал в письмах Елену: «Вы ничем не рискуете? Вы настолько доверяете этому еврею?» Между тем при покупке каждого поместья барон сразу же оформлял дарственную и отправлял ее с курьером в Париж. По просьбе виконтессы, имя одариваемого в бумагах не указывалось, она могла вписать его в любой момент.
Летуновский все рассказал Теофилии, поскольку вообще никогда от нее ничего не скрывал и даже уговорил ее подыграть ему с пасьянсом. Супруга долго упиралась, потому что считала гадание на картах большим грехом. «Да ведь тебе не надо, в самом деле, раскладывать никакого пасьянса! – возмущался Казимир Аристархович. – Придется только сказать, что князю выпала удача во всех начинаниях!» «Ты сам не отдаешь себе отчета в том, на что меня подговариваешь! – молодая женщина негодовала так, словно ее склоняли к прелюбодеянию. Она даже заплакала и, уходя к себе в будуар, бросила: «Ни за что, слышишь, ни за что!» Однако вечером, когда ростовщик сидел, насупившись, в своем кабинете у камина, Теофилия осторожно, на цыпочках, подкралась к нему и с виноватым вздохом проговорила: «Что же, я сделаю по-твоему, жена должна во всем слушаться мужа и повиноваться ему…» Ее настроение, прежде неизменно радужное и легкое, менялось теперь с той же частотой, с какой Теофилия ходила к исповеди, а исповедовалась она несколько раз в неделю. Каждый раз, сообщив Белозерскому, какую баснословную удачу сулят ему карты, Теофилия отправлялась в церковь, а после вновь закатывала мужу сцену. «Какого лешего ты сплетничаешь и посвящаешь в наши дела иезуитов?!» – негодовал Казимир Аристархович. «Я исповедовалась, а не сплетничала! – вспыхивала Теофилия. – Вы хотите разорить человека, пустить его по миру и даже меня в это впутали!» «Ну, знаешь! – негодовал Летуновский. – Не думал я, что женюсь на такой святоше!» Теофилия плакала и по нескольку дней дулась на мужа, не желая принимать его на своей половине. Однако Летуновский хорошо изучил отходчивый характер супруги и ничего не принимал близко к сердцу. Вскоре она опять сидела у него на коленях и, накручивая на тоненький палец рыжие с проседью бакенбарды Казимира, щебетала о всяких невероятных пустяках.
…И вот вчера Летуновский узнал, что виконтесса прибыла в Москву. Она прислала ему короткую записку и просила непременно приехать на другой день. Именно на встречу с ней, с прежней «Аленушкой», которую он по неведению ограбил, ростовщик собирался столь тщательно и нервно, поливая бранью камердинера за все его прегрешения, вольные и невольные, – от следов прикипевшего крахмала на манжетах до внезапно хлынувшего дождя, который барабанил в оконные стекла, как назойливый проситель, которого не желают принять.
Элен де Гранси сняла небольшой особняк в переулке рядом с Маросейкой, сдававшийся за полцены по причине своей дурной славы. Здесь двенадцать лет назад граф Х. в порыве безумия зарубил топором жену и дочь. Графа признали сумасшедшим, и он до сих пор пребывал в соответствующем заведении под неусыпным надзором докторов и жандармов. Родственники-опекуны безумца и его имущества, отбыв за границу, сдавали дом за ничтожно малую цену. Однако желающих снять апартаменты, в которых произошло страшное убийство, не находилось, и особняк пустовал. Барон Лаузаннер, не веривший в привидения, предложил Елене этот выгодный вариант, заметив: «Предрассудки порой неоправданно дорого обходятся людям… Но те, кто предрассудкам чужд, могут выиграть на них!» Подумав немного, Елена согласилась, однако самым строгим образом наказала: «Пусть священник освятит все комнаты!» До священника, однако, дело не дошло, потому что сыщик не вернулся в Москву, а погиб самым ужасным образом на глазах у виконтессы. Всю дорогу из Петербурга в Москву она вспоминала об этом страшном событии и кляла себя за то, что не сумела предотвратить смерть человека, который был ей так необходим. Теперь Елена даже не понимала, что она будет делать в Москве без Алларзона, без своего основного орудия мщения, ведь это он разработал план полного разорения князя Белозерского, ее дядюшки. Именно он являлся постановщиком спектакля, последний акт которого еще не был разыгран. Алларзон был так скрытен, и в силу своей профессии, и по натуре, что виконтесса даже не знала всех участников этой пьесы. И, как назло, не осталось никаких записных книжек и дневников сыщика! Все уничтожил свирепый огонь, бушевавший несколько часов в его доме. Теперь была одна надежда – Казимир Летуновский, хотя бы частично посвященный в план барона Лаузаннера.
Виконтесса со своей малочисленной свитой прибыла в Первопрестольную поздним вечером. Накрапывал мелкий сентябрьский дождь, пахло мокрыми липами и дымом костров, пылавших по всему городу. По мнению доктора Гааза, утверждавшего, что холера распространяется не только по воде, но и по воздуху, эти костры были хоть и малой, но все равно защитой перед надвигающейся на город страшной эпидемией.
Поделиться книгой: