По понятиям Лютого

Вот, приходится корчить из себя колхозного дурачка, чтобы не светиться. Когда ограбят музей или архив, в первую очередь идет опрос персонала насчет подозрительных посетителей. Так он чуть не спалился в Ельце, когда вынес из запасников серебряный сервиз одной известной купеческой фамилии. Там был чистый заказ с предоплатой, поэтому сервиз он сбыл в полчаса и благополучно растворился на просторах необъятной родины. Но больше рисковать не хочется.

Поэтому – телогрейка, ушанка, кирзачи. Правда, под ними теплое шерстяное белье, а в кармане пачка «Винстона» – и то и другое куплено у барыг за бешеные деньги. Конечно, глупо устраивать такой маскарад, если задуматься. Да и невыгодно. Будь он большим боссом, послал бы вместо себя какого толкового мальца разнюхать, что за выставка такая, какая охрана, хорош ли товар, стоит ли вообще впрягаться. И не стал бы тратить драгоценное время и нервы на всякую ерунду. Он ведь – профессионал, виртуоз, грабитель музеев высшей категории.

– Не бей хвостом, Студент. Пока что ты обычная блатная шелупень.

Студент вздрогнул, обернулся. Кто это сказал?

У окна оживленно шептались две школьницы. Долговязый пацан, стреляя по сторонам глазами, выцарапывал на стене какую-то надпись.

– Эй, ты! – окликнул его Студент.

Пацан испуганно сжался, спрятал руки, пропищал:

– Чего, дяденька?

Не он, конечно. Тогда кто же?

И вдруг рядом обнаружился солидный мужчина, совершенно экзотической для захолустного райцентра внешности. Ратиновое пальто с шалевидным каракулевым воротником до пояса, мохеровый шарф, каракулевая шапка-пирожок, явно «забугорные» коричневые ботинки… Только что его здесь не было, Студент мог поклясться чем угодно. Откуда взялся этот «солидняк»? Видно, какой-то начальник из области. Но что он делает здесь в одиночестве, без свиты местных подхалимов?

Заложив руки за спину, незнакомец сосредоточенно и как-то мрачно разглядывал бронзовую пряжку за стеклом.

– Ну, что уставился, как фер на бритву? – пробасил он, не поворачивая головы.

Такой тон в разговоре со Студентом не позволяли себе даже крутые ростовские воры.

– Это ты мне? – угрожающе проговорил Студент и выдвинул челюсть.

– Тебе, чучело, – ответил «солидняк», нисколько, видно, не испугавшись. – Здесь впору не на побрякушки эти глазеть, а на тебя. Куда интереснее. И куда забавнее.

– Это еще почему?

– Потому что редко встретишь забулдыгу-колхозника, который интересуется искусством поздней скифской эпохи. – Незнакомец посмотрел на Студента, усмехнулся. – И чтобы на нем при этом были отличные финские кальсоны, а за пазухой «лопатник» с десятью червонцами. По-моему, колхозное крестьянство вообще не знает, что такое кальсоны. Как считаешь?

На это Студент уже не знал, как реагировать. Говорит этот тип грамотно, гладко, как начальники, но и феню знает… Значит, перед ним стоит легавый или комитетчик, это без всяких сомнений. Однако ни сказать, ни даже с места двинуться он не мог, поскольку что-то подсказывало ему, что бежать бесполезно. Просто стоял и смотрел, разинув рот.

– Не понтуйся, Студент. Выйдем на улицу. «Винстоном», надеюсь, угостишь?

Вышли, закурили. По центральной улице ветер гнал мелкую снежную пыль. Прогрохотал груженный досками «ГАЗ». Через площадь, на виду у бетонного Ленина, прошла закутанная в платок фигура с санками. Пустынно, холодно, мерзко. Даже душистый табак из солнечной Америки здесь имеет привкус навоза.

– На чем приехал? – спросил «солидняк». Сигарету он бросил, сделав одну-две затяжки.

– Как «на чем»… На автобусе, как все люди…

– Врешь. Ты «Москвич» у Шульца купил, только не оформлял на себя, по доверенности катаешься. Все тихаришься, за котельной оставил, там и стоит. Если, конечно, не сперли. Пошли.

Всё знает. Всё видел. Значит, дело плохо. Следят. Давно, видно, следят.

«Москвич» стоял на месте. Сев в машину, Студент снял рукавицы, включил двигатель и печку, подул на озябшие руки. Незнакомец сел рядом, покосился на перстень с львиной головой на его пальце, затем тоже стянул рыжие замшевые перчатки. Студент чуть не ахнул: руки «комитетчика» были густо покрыты татуировками – восходящее солнце с надписью «Север», перстни разной формы с расходящимися лучами. Да у него четыре «ходки» за спиной – кражи, грабежи, разбои, пятнадцать лет отволок… Но разве в Комитет берут бывших зэков? Елки-палки, конечно, не берут! Не из какого он не из Комитета и не из мусарни, это свой брат – блатной.

– А ты уже перетрухнул, засуетился, чуть кальсоны не обхезал, – раздался рядом тихий смешок. – Я не из органов, ты правильно дотумкал. Бояться меня не надо. А вот немного почтения и внимания не помешает. Даже много уважения лишним не будет.

Несмотря на то что печка в «Москвиче» слабенькая, можно сказать – никакая, ее долго раскочегаривать надо на полном ходу, и то еле-еле теплом повеет, а сейчас салон очень быстро прогрелся, даже жарко стало. Чудеса, да и только!

– Если ты не «конторский», тогда чего хочешь? – спросил Студент.

Он и в самом деле успокоился, голос больше не дрожал и не блеял. Слева, между сиденьем и дверью, как раз под рукой, у него лежала стамеска. На всякий случай. Это не финка – обычный инструмент, ни один лягаш не придерется. А сработает не хуже любого «перышка». Студент потрогал деревянную ручку.

– Зачем следил за мной? Кто ты такой вообще?

– Кто я? Ты сначала узнай – кто ты? – глухо пробасил незнакомец, явно забавляясь. – Зови меня просто – Лютый. А настоящее имя для таких, как ты, слишком заковыристое, язык сломаешь. Да и не всем оно нравится.

– Так ты из кавказцев, что ли? Типа Абдурахман-ибн-Сулейман?

– Да какая тебе разница?

– Но ты не из наших и не из московских, – уверенно сказал Студент. – И не из питерских. Я тебя не знаю.

– Зато я тебя знаю как облупленного. Про твой замес с Козырем, про Эрмитаж, про долг, который ты Моряку вернул в самый последний момент… Про сход в Монино, где тебя едва на ножи не поставили… Даже про сторожа Сергеича, «перваша» твоего.

Студент обмер. Про сторожа он точно никому не говорил, ни одной живой душе. Лютый будто почувствовал что-то, ободряюще похлопал Студента по плечу. У того едва не посыпался позвоночник – рука эта не иначе как чугунная! Может, он весь такой?! Студент оставил стамеску в покое.

– Что еще хочешь услышать? Могу из недавнего – как ты во Владимире частного ювелира Горвица сделал. В Симферополе – антикварный магазин, в Ельце – запасники Русского музея, в Орле – опять антиквар. И так далее. Ты знаешь, Студент, если все сложить, ты должен быть уже профессором! «Золотым бобром» по-вашему. Который, правда, ходит под «вышаком».

– И что из того? – проговорил Студент сквозь зубы.

Он избегал смотреть на собеседника, глазел сквозь лобовое стекло на улицу, где ожесточенно дрались собаки, а два подвыпивших мужичка в телогрейках наблюдали за ними, показывая пальцами и весело смеясь.

– Солидность надо набирать. Слово «статус» слышал? Житуху обставлять соответственно заслугам, так сказать. Чем больше человек рискует, тем выше должно быть его положение.

– Что? Какое еще в нашем деле может быть положение?

– Например, овцы в стаде. Или пастуха. Как и у всех вокруг. Кто-то пасется, а кто-то им командует.

Татуированная рука опять легла ему на плечо. Она была не только тяжелой, но и горячей, как свежевылитый из стремных побрякушек слиток «рыжья». Неужели это его жар так нагрел кабину?!

– Вот ты сейчас работаешь один. Тюхаешься, как лошара, по всей стране. Там обломилось, здесь голяк, а там вообще засада. Как в том Ельце, помнишь?

Лютый развернул его лицом к себе. Похоже, ему это не стоило никаких усилий, и Студент понял, что точно так же, шутя, этот тип мог свернуть ему шею. Или вообще оторвать голову.

– Хорошо помнишь?

– Да.

Смуглое безгубое лицо идеально выбрито, широко расставленные рыбьи глаза смотрят в упор и в то же время куда-то мимо, сквозь. До Студента вдруг дошло, что Лютый настоящий урод, хотя, как это ни парадоксально, без явных признаков уродства.

– Так вот, ты сейчас как сапожник в крохотной мастерской. Горбатишься, тачаешь обувку справно, ни у кого так не получается, это факт. И авторитет среди братвы имеешь какой-никакой. Скорей никакой, как и подобает сапожнику. Но ты мог бы стать директором обувной фабрики. Образно говоря. Сечешь? А это совсем другой уровень. Или министром легкой промышленности. У тебя, Студент, все данные для этого. И ситуация как раз подходящая.

– Чего? Какая такая…

– Заткнись. Соображай. – Лютый выдержал паузу. – Тебе надо Смотрящим становиться!

Студент послушно соображал. Но концы почему-то не сходились.

– Ростов-папа – для разгону, – продолжал Лютый. – Обтешешься, опыта наберешься, силы, влияния, потом и Питер твой будет. А дальше – Москва, если фарт от тебя не уйдет. Ты ведь об этом мечтал? Корона Ивана Грозного, серьезные коллекции, аукционы, профессорские хоромы на Воздвиженке. Спустить за вечер столько, на сколько весь этот городишко год живет, а потом разложить какую-нибудь кинозвезду на капоте белого «Кадиллака», а?

Угадал. В самую точку. Только «Кадиллак», конечно, круче «ЗИМа».

– Но как я стану Смотрящим? Мерин-то… Он ведь пока что не собирается сваливать!

– Мерин побоку.

Студент дернулся, но рука Лютого крепко держала его за шею.

– Мерин не жилец, старый он. Печень, сердце. И года не протянет. А через месяцев десять-одиннадцать Голован с череповецкой зоны откинется, прикинь. Голован в уважухе, никого не сдал, срок мотает до звонка, предъявить ему нечего, из Череповца малявы прилетят одна красивее другой. Вот и поставят его Смотрящим по Ростову. Если ты, конечно, не подсуетишься.

– Ну и пусть ставят! Это если бы Мерина не было, так я, может, и дернулся бы. А так какой смысл порожняки гонять?

– Вот задачка, а? Дифференциальное, мать его, уравнение! – Лютый рассмеялся. – А ты убери из него Мерина. Вычеркни. И все решится само собой.

Студент вытаращил глаза.

– Как это?

– Про Екатерину Медичи слышал?

Студент наморщил лоб.

– Что-то слышал… У нее ларец драгоценный был…

Лютый покачал головой.

– У нее много драгоценностей было, не в этом суть! Тут другое главное. Как заурядная женщина из незнатного рода стала королевой Франции и крупнейшей политической фигурой своего времени?

– Слушай, кореш, чего ты мне тут фуфло гонишь? – Студент снова опустил руку и обхватил неудобную рукоятку. – У нас общих дел нету, давай вали отсюда!

– Это ты слушай, тля земная! – Лютый наклонился к нему, заглянул в глаза.

Только у него самого, как оказалось, глаз уже не было – только черные дыры, в которых колыхалось желто-красное пламя. И нестерпимым жаром от него веяло. Этот жар сжег вспыхнувший было гнев, воровскую гордость и всю уверенность в себе. Студент обмяк. Он с ужасом понял, что рядом с ним сидит хозяин фартового перстня. Сидит сам… Но он не только не мог произнести это имя, даже в мыслях назвать не мог!

– Об этом ваши ученые до сих пор спорят, а я-то точно знаю… – продолжил Лютый и отодвинулся. – Вокруг нее много странных смертей, и каждая была ей выгодной! В восемнадцать лет скоропостижно умер ее деверь Франциск, освободив путь на престол мужу Медичи, Генриху Второму. Тот погиб на турнире, на престол взошел ее старший сын – Франциск Второй, но и тот умер от инфекции в ухе. – Лютый засмеялся, будто гром загрохотал. – Ох уж эти ушные инфекции! Помнишь короля датского, который тоже умер от такой напасти? Только потом оказалось, что это братец Клавдий влил ему, спящему, в ухо сок белены!

– Не знаю я никаких королей! – буркнул Студент. Ему казалось, что он сошел с ума и видит глюки. Или его опоили какой-то дурью. Но когда?!

– Да эту историю ты должен знать: мой друг Шекспир написал по ней пьесу. «Гамлет» называется!

– Ну?!

– Гну! Так и твой Мерин тихо помрет, освободит место Смотрящего.

– С чего это он вдруг помрет? – нехотя спросил Студент, наблюдая, что происходит на улице.

Облака разошлись, выглянуло солнце. Один из мужиков бросил в собак камнем, те разбежались, а второй толкнул его, и он чуть не упал, толкнул обидчика в ответ. Назревала еще одна драка.

– Вот с этого…

Лютый выставил на приборную доску, под лобовое стекло, маленький хрустальный флакончик с золотой крышечкой в виде короны. В солнечных лучах внутри загадочно опалесцировала зеленая жидкость.

– Вот что помогало Екатерине, – самодовольно сказал он. – Мое изобретение – смесь слюны рогатой жабы и яда африканской черной гадюки. Одну каплю в любую жидкость – и готово!

Ах, вот оно что… Несмотря на жару, у Студента пробежал мороз по коже. Даже за один такой разговор могут на перо посадить.

– На подлянку меня пробиваешь?! – крикнул он, словно здесь собралась вся ростовская воровская кодла, которые должна была засвидетельствовать его праведный гнев. – Да ты совсем охренел! Мерин мне жизнь спас, на «правилке» заступился… Чтобы я – Мерина?! – Он яростно закрутил головой, попытался сбросить руку с шеи, но ничего не вышло. – Слышь, это, как тебя, Лютый! Я на такие гнилые прокладки не подписываюсь! Ты не честный вор, ты под мусорами ходишь, мусорские постановки разыгрываешь! Дергай отсюда подальше, пока я тебя на сходку не вытащил!

Лютый словно не услышал слов и не заметил его усилий, только продолжал сильнее сжимать пальцы.

– Ты не мне помогаешь, ты ему помогаешь, фраерок! Мерину нарисовано помирать долго и больно, на грязной койке в больничке. А так отойдет быстро и безболезненно. И старику польза, и тебе прямая выгода!

«Во гад ссученный!» – подумал Студент. Он вдруг понял, что ему делать. Рвануть зубами тяжелую руку, откусить палец да одновременно садануть стамеской под сердце, небось не чугунный – кто бы он ни был, а сдохнет, никуда не денется! Дать по газам, выскочить в поле да выкинуть труп в овраг. А потом объявить гада Мерину и всей общине.

Он ухватил стамеску и уже прикинул, по какой траектории наносить удар, чтобы не зацепиться за руль. На миг мелькнула мысль, что все бесполезно: только зубы сломает да инструмент испортит. Но это его не остановило. Остановило другое: его собственный палец под перстнем пронзила острая боль – будто он был продет не в гладкое кольцо, а в пасть льва вместо черного камня, и сейчас острые клыки медленно сжимались, прокусывая плоть и упираясь в кость, которую могут запросто перекусить.

Стамеска упала на пол. Боль сразу прекратилась.

– Как-то это стремно, – прошипел он, изумленно глядя, как стекает по запястью и капает на пол кровь. – Яды… Его же повезут на вскрытие, там все равно определят. Сейчас же не Средние века. А мне после этого хана будет.

– Тут ты в цвет попал, – похвалил его Лютый. – Но сейчас действительно не Средние века. Тогда в ходу были только сулема да мышьяк или белена. Мое снадобье было самым лучшим в Европе, но теперь и оно устарело. Зато есть средства, которые еще не скоро научатся находить даже лучшие лаборатории мира. Знаешь, что я тебе предложил?

Он кивнул на приборную доску. Вместо хрустального флакончика там стоял обычный пузырек из-под пенициллина с бесцветными кристаллами на дне.

– Синтетический тетродотоксин. Стопроцентный результат, стопроцентная анонимность. Вечная гарантия.

Студент потряс головой, поднял руку. И палец, и перстень были на месте. Все выглядело как обычно, даже ранки никакой не осталось. Только засохшая кровь на запястье, неведомо откуда…

– Что скажешь? – требовательно спросил Лютый.

– Скажу, что базаришь ты стрёмно, как будто профессор. Блатные так не поют.

– А Студент и должен профессора слушать. – Лютый усмехнулся. – Не отвлекайся, это не твоего ума дело! Пойдешь в Смотрящие?

Студент тупо посмотрел на пузырек с ядом и вдруг увидел внутри самого себя! Крохотный Студент за изогнутым стеклом переминался с ноги на ногу, чтобы стать ровно, но кристаллы ему мешали.

Если задуматься, Лютый прав насчет Мерина. Старик только благодарен будет… ну, там, на небесах, наверное. Или в другом месте… Но что за тип этот Лютый? Не может же он на самом деле быть этим… Но тогда кто? Явно не блатной и не мусор! Циркач-гипнотизер? Похоже… Но зачем ему такое представление?! Нет, это не гипнотизер, это… Внезапно запретное имя выговорилось – то ли вслух, то ли в мыслях. Люцифер?!

Пораженный невероятной догадкой, Студент икнул.

– Собираюсь! – рявкнул он, всем телом разворачиваясь к страшному собеседнику.

Но рядом никого не было. Машина мгновенно остыла, жара сменилась холодом. Дрожа всем телом, Студент включил передачу и неуверенно тронул с места.