Глобальные сдвиги и их воздействие на российское общество

Александр Иванович Неклесса

Глобальные сдвиги и их воздействие на российское общество

Выступление на круглом столе "Российское общество в контексте глобальных изменений", МЭМО, 17, 29 апреля 1998 год

Тема нашего сегодняшнего обсуждения представляется мне крайне актуальной. Давно назрел уже серьезный разговор о тех радикальных изменениях, которые претерпевает сейчас мир, а вместе с ним и Россия как интегральная его часть. Более того, мне представляется, что один из основных — если не основной — недостаток ряда интеллектуальных конструкций, касающихся ситуации в стране, перспектив ее развития (или дальнейшей деградации), напрямую связан с недооценкой той удивительной ситуации, которая разворачивается сейчас на планете, когда fin de millennium, кажется, удивительным образом совпал с реальным окончанием исторической эпохи.

Разрыв этих двух тем — трансформация российского общества и перестройка глобального сообщества — оказался крайне неплодотворным. В результате внимание общества чрезмерно сосредоточилось на собственных бедах и болячках, а огромный мир оказался где-то в туманном далеке, еще более мистифицированный, чем прежде. Естественным следствием подобной неестественной ситуации явилось очевидное сейчас отсутствие у России сколь либо внятной стратегии поведения в окружающем мире, преобладание даже не конъюнктурной, а какой-то "рефлекторной" политики, к тому же апеллирующей сплошь и рядом к мифологемам. Непонимание, недооценка новой социополитической топологии мира, то есть реального мира рубежа XXI века — прямой источник грубейших просчетов и ошибок. Кроме того, тот, кто не имеет собственной стратегии, раньше или позже обнаруживает, что действует в русле чужой.

Сейчас весь мир переживает кризис, истинный масштаб которого мы, пожалуй, сможем оценить лишь впоследствии. И все персонажи мировой драмы, "центры силы" ищут пути разрешения своих непростых проблем, реализуя собственные стратегические проекты, нацеленные в III тысячелетие. На этом фоне более чем прискорбно выглядит отсутствие у России собственного проекта будущего, ее "дальнего горизонта". Отсутствие подобной стратегии служит тревожным признаком не только уплощения мировоззрения и культурной коррупции, но также, если вдуматься, косвенно свидетельствует об отсутствии у страны элиты в истинном, а не конъюнктурном значении этого слова.

Другое обстоятельство, касающееся темы нашего круглого стола, требует гораздо более пространной аргументации. Связано оно с нарастающими проблемами при трактовке актуальных тенденций глобального развития и динамики международных систем. Мне импонирует в этой связи формулировка "в контексте глобальных изменений" вместо столь привычного "в контексте глобализации" в названии темы сегодняшней дискуссии. "Глобализация" — слово, ставшее столь модным за последние годы, слишком часто является ярлыком, упрощающим и даже затушевывающим реально складывающуюся на планете ситуацию. Современные трактовки глобализации, особенно в средствах массовой информации, нередко являются своего рода fables convenues. Так, к примеру, глобальная экономика все-таки не есть некое универсальное предприятие всех стран и народов планеты. В данной области существует слишком много расхожих штампов и мифов, которые не вполне подтверждаются статистикой уходящего века, а иной раз прямо расходятся с ней. Это касается якобы последовательного роста внешнеторгового оборота по отношению к производству или доли вывоза капитала от ВВП индустриально развитых стран либо движения трудовых ресурсов в течение XX века. Реальная ситуация, складывающаяся на планете, как мне представляется, гораздо менее однозначна.

В мире, по-видимому, происходит все же не столько интернационализация социального пространства и экономики (корелянтом которой могло бы служить политическое и социальное единение глобального сообщества), но, прежде всего, унификация определенных правил игры, повсеместная информатизация, обеспечение прозрачности экономического пространства, установление мировой коммуникационной сети и т. п. В экономике глобализация охватила прежде всего финансовую сферу (преимущественно в области краткосрочных инвестиций и "горячих денег"). Интернационализация же производственных и торговых трансакций в значительной мере связана с внутрирегиональными процессами, а также с феноменом ТНК и операциями, осуществляемыми между их филиалами.

Однако самое главное — это находящаяся в становлении система глобального управления, во-первых, ресурсами планеты и перераспределением мирового дохода, но также и всей экономической деятельностью на ней, в виде сложноподчиненной геоэкономической конструкции. Понятно, что цели и методы подобной структуры не могут ограничиваться лишь хозяйственной сферой. И, пожалуй, еще одно уточнение: помимо информационной и финансовой сфер, глобализация реализует себя также, как вызовы и проблемы, обращенные ко всему человечеству.

Мир же в целом, скорее движется к своего рода "новому регионализму", просто один из "новых регионов" носит транснациональный характер и распространил свое влияние на всю планету. Однако этот процесс все-таки далеко не тождественен реальной универсализации глобального сообщества. Иначе говоря, помимо определенных реалий глобализации в мире соприсутствуют также не менее реальные тенденции регионализации, диссоциации и даже асоциализации. Недаром VII Всемирный конгресс Международной ассоциации политических наук, собравшийся в Сеуле в августе 1997 года прошел под девизом "Не глобализация, а маргинализация — насущная проблема".

Сейчас, как мне кажется, назревает глубокая переоценка положения на планете, пересмотр базовых концептов и предлагавшихся ранее прогнозов и решений. "Новый мировой порядок" постепенно начинает восприниматься не столько как оптимистичная схема грядущего мироустройства, но скорее как постмодернистская idea fix уходящего века (не без стойкого привкуса утопизма), на протяжении столетия последовательно смущавшая умы и охватывавшая народы.

Действительно, социальная организация Нового времени достигла своей вершины, глобализации (хотя это определение и не получило в те годы распространения) где-то около первой мировой войны. После которой, собственно, и возникла проблема нового порядка — как по-своему неизбежная череда вариаций на тему доминирующей формы и реального содержания новой планетарной конструкции. В ее ли версальском варианте с приложением в виде Лиги Наций; российской версии перманентной революции и планов создания всемирного коммунистического общества; германского краткосрочного, но глубоко врезавшегося в историческую память человечества "нового порядка"; ялтинско-хельсинкского "позолоченного периода" ХХ века, увенчанного ООН и прошедшего под знаком биполярной определенности…

И, наконец, в конце века возникла устойчивая тема Нового мирового порядка с заглавной буквы в русле американоцентричных схем современной эпохи. Отражая, впрочем, не только наличествующие тенденции истории, но и попытки подправить их политически мотивированной стратегией глобального обустройства. Позволю себе привести две характерные цитаты: "Это поистине замечательная идея — новый мировой порядок, в рамках которого народы могут объединиться друг с другом ради общей цели, для реализации единой устремленности человечества к миру и безопасности, свободе и правопорядку, — заявлял в 1991 году 41-ый президент США Джордж Буш. Добавляя при этом, — Лишь Соединенные Штаты обладают необходимой моральной убежденностью и реальными средствами для поддержания его". А в 1998 году на торжествах, посвященных 75-летию журнала "Тайм", нынешний, 42-ой президент США Уильям Клинтон уточнил: "Прогресс свободы сделал это столетие Американским веком. С Божьей помощью… мы сделаем XXI век Новым Американским веком".

Однако история, которая есть бытие в действии, в своих построениях явно шире преходящих социальных конструкций и непредсказуемее политически мотивированных прогнозов. Сейчас внимание специалистов в области стратегического планирования наряду с тотально доминировавшей всего несколько лет назад моделью исторически продолжительного североцентричного порядка (во главе с Соединенными Штатами) привлекает и новое поколение сценариев грядущего мироустройства. Среди них: вероятность контрнаступления мобилизационных проектов; господство постхристианских и восточных цивилизационных схем; перспективы развития глобального финансово-экономического кризиса с последующим кардинальным изменением основ современного миропорядка; будущая универсальная децентрализация либо геоэкономическая реструктуризация международного сообщества…Существуют и гораздо менее распространенные в общественном сознании ориенталистские схемы обустройства мира эпохи Постмодерна, связанные, например, с именами Сунь Ятсена ("Большой промышленный план") или, скажем, Хомейни. Рассматривается также вероятность масштабного освобождения социального хаоса, выхода на поверхность и легитимации в той или иной форме мирового андеграунда.

В чем же причина столь драматичного расхождения между расхожим набором социальных прогнозов и реальным развитием событий на планете Земля? Мне кажется, что дело тут именно в упрощенной трактовке процессов глобализаци. Чтобы не быть голословным, процитирую наиболее известное определение "глобальной революции" из первого доклада Римского клуба, посвященного данному феномену: "Глобальная революция не имеет идеологической основы. Она формируется под воздействием геостратегических потрясений, социальных, технологических, культурных и этнических факторов, сочетание которых ведет в неизвестность" (Первая глобальная революция (1-й доклад Римского клуба). М., 1997, с.198.). Мне представляется, что авторы доклада допустили тут серьезный просчет. Происходящая глобальная революция имеет свою идеологическую основу. Более того, ее главный движитель, а также источники многочисленных проблем и срывов находятся именно в области мировоззрения.

К концу века стал вполне очевиден переживаемый цивилизацией кризис господствующего мировоззрения: пробуксовка, затухание, причудливые метаморфозы модернизации. Действительно, основной социальный замысел, развивавшийся на протяжении последних двух тысяч лет и фактически предопределивший современное нам мироустройство, — проект Большого Модерна был тесно и органично связан с христианской культурой. Отринув полифонию традиционного мира и последовательно реализуя европоцентричную (а впоследствии — североцентричную) конфигурацию глобальной Ойкумены, он заложил основы западной или североатлантической цивилизации, доминирующей ныне на планете. Его историческая цель (или, по крайней мере, цель его последнего этапа — эпохи Нового времени) — построение универсального сообщества, основанного на постулатах свободы личности, демократии и либерализма, научного и культурного прогресса, повсеместного распространения "священного принципа" частной собственности и рыночной модели индустриальной экономики. Его логическая вершина — вселенское содружество национальных организмов, их объединение в рамках гомогенной социальной конструкции: глобального гражданского общества, находящегося под эгидой коллективного межгосударственного центра. Подобный ареопаг, постепенно перенимая функции национальных правительств, преобразовывал бы их в дальнейшем в своего рода региональные администрации…

Частично реализуясь, грандиозный замысел сталкивается, однако, со все более неразрешимыми трудностями (прежде всего из-за фундаментальной культурной неоднородности мира, резкого экономического неравенства на планете) и, кажется, достиг каких-то качественных пределов, претерпевая одновременно серьезную трансформацию. Например, система демократического управления обществом, распространяясь по планете, не только в ряде регионов существенно меняет свой облик, но и заметно модифицирует внутреннее содержание. Рождая, в частности, такие химеры, как "управляемая демократия", либо откровенная симуляция парламентских форм политического устройства общества, иной раз прямо сосуществующих с достаточно выраженным авторитаризмом (преимущественно в странах Третьего мира или на постсоветском пространстве). Не менее симптоматично распространение квазидемократии "акционерных обществ", то есть организаций (необязательно экономических), принимающих решения по принципу "один доллар — один голос". Наряду с данными формами мутации политических институтов все отчетливее проявляется еще один тип перестройки механизмов публичной политики. Вместе с признанной системой выборных органов власти, параллельно ей все активнее действует многоярусная сеть подотчетных гораздо более узкому кругу лиц (нежели при представительной демократии) разнообразных неправительственных институтов и организаций. Серьезно разнясь по своим возможностям и уровню влияния на социальные процессы (подчас весьма эффективного), они в совокупности формируют собственную достаточно противоречивую и не всегда простую для понимания, но все более ощутимую систему контроля над обществом.

История ХХ века — это также ряд событий, последовательно разводящих модернизацию мира и экспансию христианской культуры, лежащую в ее основе, усиление их взаимного отчуждения. Христианская цивилизация, становясь глобальной, вмещала и объединяла все более многочисленные, разнообразные культурные и религиозные меньшинства. Соответственно она испытывала растущие неудобства при декларировании собственной исключительности и даже затруднялась иной раз просто подтвердить свою идентичность. В сущности, сколь странным это ни покажется, христианское общество (стремясь поддержать необходимый баланс между обществом духовным и гражданским, целями метафизическими и политическими) подверглось более чем парадоксальной культурной агрессии именно вследствие своего доминирующего положения…

В ходе нарастающей прагматизации общественного сознания происходило перерождение секуляризации западного сообщества в фактическую дехристианизацию его социальной ткани, влекущую за собой коррозию и распад основ двухтысячелетней цивилизации. Кроме того, сейчас, я думаю, становится все очевиднее расхождение основополагающих для западного социума векторов политической демократизации и экономической либерализации, особенно заметное на глобальных просторах. Модернизация явно утрачивает в значительной степени присущую ей ранее симфонию культуры и цивилизации.

Во-вторых, феномен Модерна (уже претерпев серьезную трансформацию внутри североатлантического ареала) был по-своему воспринят и переплавлен в недрах неотрадиционных, восточных обществ, в ряде случаев полностью отринувших его культурные корни и исторические замыслы, но вполне воспринявших внешнюю оболочку современности, ее поступательный цивилизационный импульс. Иначе говоря, духовный кризис современной цивилизации выразился в расщеплении процессов модернизации и вестернизации на обширных пространствах Третьего мира. В результате, во второй половине ХХ века традиционная периферия евроцентричного универсума породила ответную цивилизационную волну, реализовав повторную встречу, а затем и синтез поднимающегося из вод истории Нового Востока с секулярным Западом, утрачивающим свой привычный культурный горизонт.

Роли основных персонажей исторической драмы, как мне представляется, словно бы перевернулись: теперь, кажется, Запад защищает сословность, а жернова Востока распространяют гомогенность. Культура христианской Ойкумены, все более смещаясь в сторону вполне земных, материальных, человеческих ценностей, столкнулась с рационализмом и практичностью неотрадиционного общества, успешно оседлавшего к этому времени блуждающую по миру волну утилитарности и прагматизма. Первые плоды глобализации имеют в итоге странный синтетический привкус, а порожденные ею конструкции, являясь универсальной инфраструктурой, подчас напоминают мегаломаничную ирригационную систему, чьи каналы, в частности, обеспечивают растекание по планете уплощенной информации и суррогата новой массовой культуры. В результате распространение идеалов свободы и демократии нередко подменяется экспансией энтропийных, понижающихся стандартов в различных сферах жизни, затрагивая при этом не только культурные, но и социально-экономические реалии. Такие, например, как предпринимательская этика, качество товаров массового спроса, разнообразные формы новой бедности и т. п.

Рожденная на финише второго тысячелетия неравновесная, эклектичная и в значительной мере космополитичная конструкция глобального сообщества есть, таким образом, продукт постмодернизационных усилий и совместного творчества всех актуальных персонажей современного мира. Произошла фактически плавная смена мирового этоса. Культурно-исторический геном эпохи социального Постмодерна утверждает сейчас на планете собственный исторический ландшафт, политико-правовые и социально-экономические реалии которого заметно отличны от аналогичных институтов общества Модерна. Постмодернизационный синтез (объединяющий на новой основе мировой Север с мировым Югом) выводит прежние "большие смыслы" — в виде ли развернутых политических, или идеологических конструкций — за пределы актуального исторического контекста. Несостоявшееся социальное единение планеты на практике замещается ее хозяйственной унификацией. А место мирового правительства, действующего на основе объединения наций, фактически занимает безликая (или просто анонимная) экономическая власть.

Сегодня в лоне глобального сообщества происходит, судя по всему, вызревание вполне определенного мироустройства — наднационального неоэкономического континуума, объединяющего на основе универсального языка прагматики светские и посттрадиционные культуры различных регионов планеты.

Наконец, в-третьих, все более заметны признаки демодернизации отдельных частей человеческого сообщества, пробуждения комплексных процессов социальной и культурной инверсии, ставящих под сомнение сам принцип нового мирового порядка, формируя тем самым своеобразную обратную историческую перспективу постглобализма — подвижный и зыбкий контур новой мировой анархии. Так, мы наблюдаем разнообразные, хотя и не всегда внятные признаки социальной деконструкции и культурной энтропии в рамках мирового Севера. Под внешне цивилизованной оболочкой здесь в ряде случаев утверждаются паразитарные механизмы, противоречащие самому духу эпохи Нового времени, рождая соответствующие масштабные стратегии и технологии, например, — в валютно-финансовой сфере.

Параллельно механизмы цивилизационной коррупции — в сущности, той же природы — шаг за шагом разъедают упорядоченный социальный контекст как в кризисных районах посткоммунистического мира, так и мирового Юга. В результате на планете возникает непростой феномен Глубокого Юга, объединяющий в единое целое и трансрегиональную неокриминальную индустрию, и "трофейную экономику" новых независимых государств, и тревожные признаки прямого очагового распада цивилизации (ярким примером чему могут служить Афганистан, Чечня, Таджикистан, некоторые африканские территории, разнообразные "золотые земли" и т. д.).

Процессы демодернизации — это также второе дыхание духовных традиций и течений, отодвинутых в свое время в тень ценностями, устремлениями общества Модерна. Взглядов и воззрений, иной раз прямо антагонистичных по отношению к культурным основам, нормам, постулатам Нового времени. Но выходящих сейчас на поверхность то в виде разнообразных неоязыческих концептов, плотно насытивших культурное пространство западного мира, то как феномен нового возрождения и прорыва фундаменталистских моделей (а равно и соответствующих политических сценариев) на обширных просторах бывшей мировой периферии.

Демодернизация не является магистральным направлением социального развития, но она, пожалуй, уже и не просто эклектическая сумма разрозненных явлений преимущественного маргинального характера. Скорее всего, это многозначительный дополнительный вектор формирующегося универсума. В данной тенденции чувствуется, однако, энергичный импульс, прослеживается нарастающая вероятность принудительного наступления некоего момента истины цивилизации, ее критического пикового переживания (особенно в случае масштабных социальных, финансово-экономических или экологических потрясений). И, не исключено, — поворота истории — последующего утверждения на планете какой-то самостоятельной неоархаичной культуры, уже сейчас, подобно метастазам, в тех или иных полускрытых формах пронизывающей плоть современного общества, фактически лишенного собственной значимой социальной перспективы. Столкновение всех этих могучих волн порождает в итоге единый синтетический коллаж Нового мира.

Реплика. Мы, наверное, упустили из виду то обстоятельство, что когда формируется новая система, то все остальные страны, в том числе и Россия, уже являются частью этой системы и потому неважно, идет ли там унификация по части финансов или в области информатики. Раз это вообще система, то мы вынуждены реагировать и развиваться по законом этой единой системы, тех процессов, которые в ней происходят.

Совершенно верно, именно этот вопрос мне и хотелось бы обсудить в заключительной части выступления. Стратегический замысел, который был в различных модификациях декларирован в начале перестройки, в ходе нее, в постперестроечный период, — был в общем и целом столь знакомый востоковедам, специалистам по странам Третьего мира догоняющий алгоритм развития, т. е. процесс вхождения модернизирующейся культуры в обширное поле культуры Модерна, общества Нового времени. Но именно в этой декларации, этом намерении заключался исторический просчет руководства России. Россия входила в мир, который был охвачен кризисом постмодернизации…

Определенные аналогии с европейскими историческими кодами можно усмотреть в деятельности Петр I — своего рода российской Реформации, торжество идеалов Просвещения — в реформах Александра II, российскую промышленную революцию можно увидеть в событиях конца XIX — начала XX века. История же России-СССР в ХХ веке — это уже постмодернизационный процесс. И вот почему. Более важная составляющая процесса модернизации, чем индустриализация, есть воплощение идеала гражданского общества. Это основа общества Модерна, на которой, кстати, естественно развиваются и процессы индустриализации. Востоковеды и особенно африканисты хорошо представляют себе сложности реализации индустриальной модели развития в обществах, лишенных этой основы. Как правило, в них образуются эклектические социальные и политические структуры, лишь симулирующие соответствующие институты современного общества: псевдовыборы, псевдопарламент, псевдодемократия и т. п.

Для Постмодерна вообще характерно отсутствие собственной значимой социальной перспективы. Общество Постмодерна — на деле гораздо более хрупкая социальная конструкция, чем это представляется, а в каких-то своих проявлениях она просто химерична. В силу недостатка внутренней целостности, раздвоенности, многообразия противоречий между частной и публичной жизнью и т. д. Это общество во многом существует за счет исторического наследства, пока не расточит его. После чего, по-видимому, наступает черед следующего этапа исторического развития (или, точнее, инволюции) — распад социальной конструкции Постмодерна, нарастание откровенно демодернизационных тенденций, процессов социальной и культурной инверсии, неоархаизации. Это уже тотальная деградация общества, охватывающая как экономическую сферу (где хозяйственнная деятельность помимо высокой степени криминализации вырождается в род вампиризма — хищническую деконструкцию цивилизации, наиболее подходящее название для которой: "трофейная экономика"), так и буйствующую, но творчески стерильную культуру. Следующим логическим шагом становится разрастание социального хаоса.

Ситуация в России-РФ тесно связана с глобальными изменениями в мире, может быть гораздо теснее, чем нам представляется. Иногда кажется, что Россия есть своего рода полигон, на котором поражающие мир процессы предстают в предельной откровенности и неприкрытой наготе. Но общество по-своему живой организм, и основной нерв его существования — находится все-таки внутри. Беды, переживаемые Россией, — есть зримое выражение утраты ею смысла существования, влекущей острый кризис аномизацииобщества. То есть (ориентируясь на первоначальное значение термина, приданное ему Дюркгеймом) нечто вроде коллективного самоубийства. И здесь я возвращаюсь к началу своего выступления.

Мы в определенной мере пожинаем плоды постмодернизации, которая выстраивала индустриальную оболочку, но разрушала, коррумпировала душу человека, обезглавливала общество, формируя наряду с псевдопарламентом — псевдоэлиту, параллельно с псевдодемократией — псевдокультуру… В итоге в значительной мере оказались порушены "большие смыслы" человеческого существования, и горизонт общества в критический момент истории оказался слишком низок. Россия получила исторический шанс, возможность реализовать в мире, находящемся, по-своему, в не менее сложной ситуации, собственный проект, сказать свое значимое для цивилизации слово. Вместо этого она, став чуть ли во главе процесса демодернизации, семимильными шагами продвигается в направлении Глубокого Юга. Сейчас, хочется надеяться, в российском обществе наступает определенное отрезвление и понимание серьезности создавшейся ситуации.

апрель, 1998 г