Помоги проекту - поделись книгой:
№ 11 2005
~
Владимир Торлопов,
ПИСАТЕЛЬСКАЯ ЛЕПТА
Республика Коми — край не только несметных природных богатств, охватывающих всю таблицу Менделеева, но и мудрых, талантливых людей, развивающих литературу России. Год от года литература нашего северного края становится всё глубже и богаче. В ней всё чаще появляются и произведения с местным колоритом, и книги, представляющие интерес для широкого общенационального читателя. Недаром известный не только у нас поэт Надежда Мирошниченко с большой долей оптимизма называет Сыктывкар современной литературной столицей Севера. В этой оценке и суть наметившихся тенденций, и первые серьёзные творческие успехи в наступившем новом веке. Наших авторов всё чаще печатают лучшие журналы Отечества, и в первую очередь — весьма уважаемый в Коми «Наш современник», освященный мощным авторитетом писателей-классиков. А это, согласитесь, свидетельство зрелости таланта, взращенного на огромных просторах целых девяти географических параллелей. На многовековом пласте региональной словесности.
Ещё в первой половине ХIV века великий христианский просветитель Стефан Пермский создал древнюю коми азбуку. Колыбелью художественного творчества в нашем крае стали живая разговорная речь, фольклор, памятники письменности на коми и русском языках, церковные сочинения, литературные опыты зырянской интеллигенции. Всепроникающее благотворное воздействие оказала великая русская литература.
Основоположником современной коми словесности стал Иван Куратов, стремившийся в своих поэмах запечатлеть масштабные картины народной жизни. В начале двадцатого века Каллистрат Жаков и Михаил Лебедев на основе коми фольклора и мифологии создали ряд заметных произведений.
В ХХ столетии заметные шаги сделала национальная драматургия. На всю страну прогремели лирические комедии «Свадьба с приданым» Николая Дьяконова и «Свидание у черёмухи» Александра Ларева. В 50–60-е годы видное место занял историко-революционный роман. В этом жанре успешно работали Василий Юхнин, Яков Рочев, Геннадий Фёдоров.
Достижениями прозы последних лет стали романы Геннадия Юшкова «Родовой знак», «Чугра», «Бива». В поэзии достойное место заняли Альберт Ванеев и Виктор Кушманов. Кстати, Виктор Витальевич — лауреат премии «Нашего современника» за 2000 год. Ему, увы, посмертно, присвоено звание «Народный поэт Республики Коми».
Среди русских авторов в прозе наиболее читаемы и почитаемы Тамара Ломбина, Пётр Столповский, Юрий Екишев. Среди поэтов — Андрей Расторгуев, Владимир Подлузский, Андрей Попов, Александр Суворов, Анатолий Илларионов, Анатолий Пашнев, Алексей Иевлев.
Всего в Коми писательской организации, отметившей два года назад своё семидесятилетие, свыше 50 членов Союза писателей России. О достижениях литературы региона подробно говорилось на недавнем одиннадцатом съезде мастеров пера. Подчёркивалось, что весьма успешно развиваются обе ветви — и коми, и русская. Я был среди гостей этого уважаемого форума и искренне порадовался достижениям поэтов, прозаиков, драматургов, критиков. Писатели на Севере — уважаемые люди. К их мыслям, наблюдениям прислушивается власть.
Ежегодно в августе, в годовщину образования республики, происходит вручение Государственных премий. В 2005 году лауреатом стала поэт Галина Бутырева. Не могу не сказать, что в трудный момент наша Администрация нашла возможность финансово поддержать местное отделение Союза писателей России. «Потяжелели» премии, проделана работа по укреплению Государственного Коми книжного издательства, по повышению авторских гонораров.
Мы готовы делать всё возможное в сложных рыночных условиях, чтобы наиболее талантливые рукописи не залёживались в писательских столах, а находили дорогу к читателю. В том числе и к читателю всероссийскому.
ПАМЯТЬ
Николай Пеньков
ЯВЛЕНИЕ ТЕАТРА
Я хочу написать об Иване Алексеевиче Бунине. Как это ни покажется странным, но творчество этого великого русского писателя сопровождает всю мою жизнь. С самого начала. С истоков.
Я уже говорил в первой части моих воспоминаний о том, что поступал я в театральный институт именно «с Буниным», с его прекрасным рассказом «Лапти». «Подсказал» мне его молодой актер воронежского театра Алексей Эйбоженко. Тогда — это было, кажется, в пятьдесят восьмом году — большая группа выпускников Московского Щепкинского училища была распределена в Воронеж, в драмтеатр имени Кольцова. Среди них был и Эйбоженко. Я, отслуживший армию, тогда жил у родных в Воронеже, работал прорабом на стройке и готовился к поступлению в театральный. Там воронежская судьба свела вместе трех человек: меня, Алексея Эйбоженко и… Бунина. К стыду своему, первые строки бунинских рассказов я прочел именно в этом самом пятьдесят восьмом году, будучи уже взрослым, вполне читающим, можно сказать, образованным человеком. (Хотя до этого определения — «образованный» — придется еще ой сколько шагать и шагать.) А с другой стороны — при чем тут стыд? Читающий читает то, что написано. Что издано. А Иван Алексеевич до середины пятидесятых у нас не издавался. Я и имени такого не знал — Бунин. Хотя какой-то период жили с ним в одно и то же время. Бунин умер 10 октября пятьдесят третьего года, а я в пятьдесят третьем уже окончил Липецкий техникум и был распределен на работу в город Магнитогорск на знаменитый металлургический комбинат. Мне было восемнадцать лет, совсем по тем временам взрослый гражданин. При счастливом сочетании судьбы мог бы встретиться с Иваном Алексеевичем, поговорить с ним о многом… Например, о его любимой Орловщине, о предстепье. Да мало ли о чем еще могли бы поговорить два близких земляка, если бы… Если бы он жил не во Франции, а в России. Но судьбы счастливого сочетания не случилось.
Да, так вот, возвращаясь к сказанному: когда по «наводке» Алексея Эйбоженко я взял в воронежской городской библиотеке недавно изданный трехтомник Бунина в серо-голубоватой обложке, и открыл наугад какую-то страницу первого тома, и прочел первые строки неизвестного, дотоле никогда не читанного мною рассказа (я даже не помню его названия), меня вдруг охватило странное чувство, похожее на то, как если бы совершенно неожиданно была обретена, найдена какая-то удивительно дорогая для тебя пропажа, притом случившаяся давным-давно, даже не в твою бытность, а еще при твоих предках, и известная тебе лишь по устным преданиям.
И вот она обнаружена. Ты держишь ее в своих руках и медленно-медленно, затаив дыхание, начинаешь узнавать, познавать ее. И с каждой прочитанной страницей внутренние датчики твоей души радостно отзываются: да, это твое, это я уже знал когда-то, этим языком говорил я в детстве, и говорили все вокруг меня, это — мой автор. Казалось бы: мало ли русских писателей родилось на орловской земле и считают Орловщину своей родиной. Творческой родиной. Как кто-то сказал, если на карте воткнуть циркульное острие в кружок с названием «Орел» и потом провести окружность радиусом чуть больше ста километров, то в этом круге, как караси в неводе, окажется добрая половина всех известных русских писателей. В России существуют только еще две подобных Орлу точки — Москва и Пенза. Все остальные российские места сидят в этом отношении на голодном пайке.
Положим, что творческие интересы некоторых писателей-орловцев не лежат в ареале только своей родной области. Так, Леонид Андреев, насколько помнится, был к этому почвенному патриотизму совершенно равнодушен. Но — Лесков! Но — Тургенев! Уж они-то в своих произведениях обследовали, общупали Орловщину до вершка. И не просто обследовали, а и воспели! И я понимаю их умом, и не только понимаю, но и приемлю. Но отклик моей души случился только в воронежской городской библиотеке, где на деревянном книжном прилавке я впервые прочел бунинские строки.
— Товарищ, библиотека закрывается. Книги все-таки надо читать дома.
Тихий голос улыбающейся девушки-библиотекарши вернул меня из состояния сладкого обморока в действительность. В помещении горел свет. Наверное, в самом деле было уже поздно. Я вышел на улицу. Сырые предвесенние сумерки окутали город. В небе настойчиво бежали куда-то неприбранные облака. Иногда в их плотной череде случался разрыв, и тогда открывался на миг совершенно чудесный осколок иссиня-темного неба с висящей прямо над тобою огромной звездой. Я шел и все старался уложить в самом себе, упорядочить то, что я только что успел узнать от вновь обретенного мною автора.
Больше всего меня поразила в нем даже не его проза, удивительная в своей выверенной простоте, напоминающая собой дорогой и прекрасно отлаженный музыкальный инструмент. И даже не удивительно точный, с древними интонациями, язык его героев, на котором говорят все эти орловские мужики, торговцы, мельники, прасолы, съемщики садов. Нет, больше всего меня удивили наименования деревень и городов, или, как сказал бы картограф, названия населенных пунктов, в которых жили и действовали бунинские герои. Все эти Ливны, Ельцы, Знаменки, Верховьи, Суходолы, Казаковки. Боже мой, да ведь я же знаю эти места! Я рос среди них, я ходил по этим сельским набитым дорогам и тропинкам, я видел эти хаты с маленькими окнами, перекрытыми кирпичами на «клин». И где-то среди не упоминаемых Буниным затерялось орловское село Жерновец, и в нем как часть села моя родная деревня Рубленый Колодец. Но главное — станция Измалково.
С этим названием — Измалково — связаны мои ранние детские воспоминания. И как связаны! Станция Измалково была конечным пунктом эвакуации военного исхода, куда весной сорок второго года добралась наша семья: дед, бабушка, мама, старшая сестра и я, шестилетний ребенок. Мое родное село Жерновец пришлось на самый огневой рубеж зимних боев, когда ценой невероятных усилий был остановлен немец под Москвой на севере и у нас в орловских полях под Ельцом. Спасаясь от артналетов, мы кое-как пересидели зиму по погребам и подвалам, а весной, едва лишь мало-мальски провяли дороги, набитые по орловским черноземам, военное начальство в несколько дней выдавило все население прифронтовых деревень на восток.
— Уходите, уезжайте, уползайте, улетайте. Спасайте ребятишек! Тут сейчас такое начнется!..
Командование еще само не знало, что через год здесь разольется огненное море боев знаменитой Орловско-Курской дуги. Нагрузив на тачку узлы с кое-какой одеждой, привязав к оглоблям корову, мы вышли ночью из своей деревни и пошли в ту сторону, где не было видно взлетающих в небо трассирующих очередей и не слышно было разрывов снарядов. То приближаясь к единственной железнодорожной ветке-однопутке и сразу же попадая под бомбежку немецких самолетов, то отходя в сторону, мы брели по еще упругим, не успевшим закаменеть от летнего солнца проселочным дорогам все дальше от линии фронта. Дороги опускались в лощины, поднимались на взлобки, натруженными венами выделялись на яркой зелени озимых, ныряли в редкие степные подлески, дубравы, окутанные прозрачным дымом распускающихся почек. Откуда мне, пацану, было тогда знать, что всю эту всхолмленную землю с далеко уходящим по кругу прозрачным горизонтом русский писатель Иван Бунин назовет Предстепьем.
Добравшись кое-как в начале июля до станции Измалково, дед решил, что нам пора остановиться. От войны, как от судьбы, не уйдешь.
— Хоть сто верст пройди, хоть тыщу, — сказал он. — Да и картошку надо посадить… Может, еще не поздно.
В маленькой, дворов на двадцать, деревушке Закутино, находящейся от станции в двенадцати верстах, и прошло все мое счастливое военное детство. В соседней деревне Знаменка была школа, там я окончил четыре класса. В Измалково мы с бабушкой каждую неделю ходили на базар продавать ложки, которые вырезал мой дед из осиновых чурбачков. Десяток ложек и пару половников успевал сделать он за неделю. Деньги, вырученные за них, были большим подспорьем для нашей семьи. В Чернаву ездили молоть хлеб на мельницу, стоящую на реке Сосне.
После войны мы уехали из этих мест. Я рос, учился, ездил по земле, открывал для себя много нового, интересного, необычного. И только в глубине души, в потаенном ее уголке, хранилась память о моем детстве. О маленькой станции Измалково, затерянной среди пологих, заглаженных орловских холмов, разделенных по низинам верболозом и низкорослым дубовым кустарником. Я мало кому рассказывал о своем детстве, и особенно о местах, где оно проходило. Для других в нем мало было интересного: ни пионерских костров, ни «Артеков», ни поездок в города. Орловские деревни летом тонули в хлебах, зимами — в глубоких снежных сугробах. Летняя тишина нарушалась скромным птичьим пением, а зимой скрипом обуви в глубоко протоптанных снежных тропках.
Один только раз за четыре года глухо взорвалась тишина. Было это летом сорок третьего года, когда в ста километрах от Измалкова шла Орловско-Курская битва. Десять дней глухо гудела земля. Точно где-то там вдали на огромном току стучали миллионы цепов и шла чудовищная молотьба. Особенно явственно слышался гул сражения по ночам. Женщины плакали, старушки, придя с работы и управившись по хозяйству, надевали чистые платки и подолгу молились.
О победе «над супротивником» молились и в далекой Франции, в Грассе на берегу Средиземного моря, где всю войну проживал с семейством Иван Алексеевич. Что чувствовал он, слушая по приемнику военные сводки о боях в России? О боях, гремевших на его родной Орловщине, смертельную любовь к которой он сохранил на всю жизнь, пронеся ее через ужасы «окаянных дней» гражданской войны, через мытарства эмиграции, через устойчивую ненависть к большевикам, лишивших его и большой и малой Родины.
Все эти знания биографии писателя, его внутренней жизни пришли, конечно, ко мне потом, когда я стал уже вплотную интересоваться его судьбой. А тогда, в пятьдесят восьмом, в Воронеже, придя из городской библиотеки с трехтомником Бунина под мышкой, я включил дома возле кровати настольную лампу и на всю ночь погрузился до умопомрачения, до галлюцинаций, в неизвестную и такую близкую мне исповедальную литературу. По мере того, как я читал, мне начинало казаться, что я узнавал героев его рассказов, места, где все это происходило. Глядя на фронтисписе на портрет писателя, я вдруг узнавал в нем собственные черты. Или мне иногда начинало казаться, что я встречался с ним в те далекие военные годы где-то в Измалкове или в Васильевском, где до революции в имении мужа своей двоюродной сестры он написал самые значительные, самые прекрасные из своих повестей и рассказов. Я понимал, что этого не могло быть, что узнанные мною черты на портрете не более как знакомый тип русских людей, обитающих в этом ареале: широкий лоб, большие серые глаза, узкий, прямой, чуть висячий нос. Но все равно ощущение какого-то родства с писателем осталось у меня на всю жизнь. Я никогда никому не сознавался в этом по понятным причинам. Ну, мужик, услышав такое признание, еще промолчит, но женщина, если и не скажет, то обязательно подумает: «Допился артист до чертиков».
И вот с той памятной для меня ночи книги Ивана Алексеевича Бунина стали моей настольной литературой. Как я уже говорил, с его рассказом «Лапти» я поступал (и поступил) в театральный институт. В студии на третьем курсе я хотел взять в работу по художественному слову какой-нибудь рассказ Бунина, но меня отговорил мой любимый педагог Дмитрий Николаевич Журавлев.
— Ну что вы, Коля, это же нечитабельный автор. Ни сюжетных поворотов, ни ярких характеров.
Как ни странно, по-своему он был прав, Дмитрий Николаевич. Найти театральный ключ к бунинской прозе, чтобы она в полный голос зазвучала со сцены и с такой же силой воздействовала на душу зрителя, как и на душу читателя, — это была задача не для слабых еще студенческих силенок. Я понял, что нужно было готовить себя для встречи с Буниным. Нужно было каким-то особым образом вживаться в его мир, чтобы первая же громко сказанная тобой строчка его прозы не превратилась, как в той страшной сказке, из вожделенного золота в кучу битых черепков. Нужно было настраиваться на Бунина. Долго. Может быть, всю жизнь. Во всяком случае, пока ты сам не скажешь: вот теперь довольно!
В начале семидесятых, летом, будучи в отпуске у родных в Воронеже, я решил отыскать место, где родился Бунин. Я говорил себе: конечно, глупо и безрассудно пытаться обнаружить родовое имение, где проходили детские годы маленького Вани. Тем более что все имения были заложены-перезаложены и, в конечном счете, промотаны отцами и дедами Бунина задолго до его рождения. Широта души его предков была истинно дворянская. Недаром их фамилии были записаны в книгу дворянства по шестому разряду.
Да, говорил я себе, все так. Но место-то, где стоял родовой бунинский дом, все-таки осталось! Какие-нибудь одичавшие кусты сирени (сирень долго живет) остались! Каменные плиты на родовом деревенском кладбище ведь точно остались! Наконец, поля, холмы, весь этот простор, степные дали, ровно, как циркулем, очерченные по окоему голубой линией горизонта, — это же все осталось, как было и при Бунине! Не могло не остаться! Разве этого мало?! Пытаясь определить точное географическое место рождения писателя, я ткнулся в городские учреждения культуры: библиотеку, архив, музеи. Спрашивал одно: где родился Бунин?
— У нас, на проспекте Революции, — отвечали мне.
— Он не мог родиться на проспекте Революции.
— Как же?.. Дом и теперь стоит… Ах, да… Не на проспекте Революции, а на бывшей Дворянской…
— А дальше?
— Что «дальше»?
— Здесь он жил первые бессознательные годы. А где было, так сказать, родовое гнездо его отцов?
— Точно не знаем. Где-то здесь, в нашей области… А может, уже в Липецкой… Или Орловской… В общем, здесь где-то…
И обводили рукой вялый, неопределенный круг, долженствующий обозначать место обитания старинного рода (литовские корни!) Буниных. Короче, отыскать точное место, где жил писатель, мне не удалось. «Где-то здесь!..» — и все тут. Тогда я сказал жене:
— Поедем-ка мы в Елец.
— Почему именно в Елец?
— Потому что Елец — это Елец! — ответил я с уверенностью в голосе. — В Ельце Бунин учился в гимназии, в Ельце жила Оля Мещерская из «Легкого дыхания», и вообще, название этого города можно отыскать в каждом третьем рассказе. Как же не Елец?
Семейный стаж у моей жены был еще невелик, и она в конце концов согласилась. Междугородный автобус, трепеща занавесками в салоне, с приличной скоростью бежал по Московскому шоссе. За окнами разгорался погожий августовский день. Кругом желтели скошенные поля, отражая солнечный свет, и от этого на душе было празднично и радостно, как в комнате с только что вымытыми дощатыми полами. Это праздничное настроение держалось ровно до того времени, как наш автобус скрипнул тормозами и водитель объявил в микрофон:
— Елец! Конечная!
Площадь перед автовокзалом была невелика и по провинциальному запущена. Подъезжали и отъезжали пыльные автобусы. Пассажиры, одетые по-дорожному, скупо, с мешками и корзинами, старались поскорее занять свои места в салонах, точно лишнее пребывание в городе было для них тягостно, как ненужное гостевание у случайных знакомых. Здание автовокзала, маленькое, серое, походило на бесформенный сарай, построенный неизвестно когда и неизвестно из чего. Но внутри было прохладно и относительно чисто. Середину помещения занимали деревянные двойные сиденья с высокими выгнутыми спинками. Сиденья были старыми, сделанными, очевидно, еще до войны, о чем говорили вырезанные клейма НКПС. Они пахли карболкой и застарелой бедой. Сидеть на них было жестко, неуютно. Надо было срочно решать, что делать дальше. Хриплый мужской голос в репродукторе то и дело объявлял автобусные маршруты, но, казалось, никто во всем мире не знал номер нужного мне маршрута и конечный его пункт. Предотъездные радужные планы летели ко всем чертям. Жена сидела на деревянной скамейке и ждала. Я подошел к расписанию автобусов. Названия маршрутов звучали непривычно: Ново-Животинное, Платава, Синие Липяги, Старая Ведуга, Скупая Потудань, Таловая, Тербуны, Синдякино, Вертячье, Курино… Боже мой, какая старина! Какая древность! Многие их этих имен наверняка возникли во времена легендарного Елецкого княжества, забытого историками. Они пережили татарщину, они звучали при жизни Ивана Алексеевича Бунина, они переживут и наши времена…
Чья-то большая, темная от грязи или копоти ладонь легла на мое плечо и отодвинула меня от расписания. Огромный мужик с синим от застарелого пьянства лицом с черными отвисшими подглазьями стоял за моей спиной и тупо глядел на расписание автобусов. Вряд ли он что-либо видел или соображал. Покачиваясь, он постоял немного и вдруг, задрав ногу, полез на стену. В буквальном смысле. Он страшно упал спиной на пол, но тут же поднялся и вновь стал тупо повторять свой эксперимент. И делал он это до тех пор, пока какая-то женщина, такая же синяя от пьянства, не увела его на улицу.
— Скважина, — бормотала она, поддерживая огромное, вялое тело мужика. — Пойдем, скважина, там еще осталось…
Господи, прямо персонажи из бунинского «Суходола». Жена смотрела на меня уже с укором, точно я был виновником увиденной сцены. И в самом деле, надо было на что-то решаться. Не сидеть же на скользких скамьях в ожидании неизвестно чего. Может, это мой маршрут объявляет хриплый репродуктор. Я поднялся по узенькой лестнице на второй этаж, куда-то под крышу, и ткнулся в единственную дверь. На ней не было никакой таблички. За дверью, в маленькой комнатушке, спиной ко мне сидел человек в черной служебной фуражке и что-то кричал в микрофон. Очевидно, это и был диспетчер. Я сказал: «Простите». Он повернул ко мне потное круглое лицо:
— Что надо?
И тут же вновь уткнулся в микрофон.
И тут я понял, что миссия моя обречена на неудачу. Как объяснить этому задерганному человеку, который не то что Бунина, а вообще кроме газет вряд ли что в своей жизни читал, как ему объяснить то, чего я хотел? И все-таки я попробовал. Как можно доходчивее, вразумительно и не спеша я стал говорить, что я артист из Москвы, что я хочу поставить спектакль по произведениям большого русского писателя и что писатель этот, по всем предположениям, жил когда-то здесь, под Ельцом, более того, он учился в елецкой гимназии…
Человек, сидящий передо мною, вряд ли слушал меня. Он переставлял какие-то провода в стоящем на столе пульте, щелкал тумблерами, кричал в микрофон, что-то записывал в толстую тетрадь. Я сказал все, что хотел сказать, и умолк.
— Так вы к Ивану Алексеевичу, что ли? — вдруг спросил человек, по-прежнему не поворачиваясь ко мне.
Я подумал, что я ослышался.
— Извините, что вы сказали? — переспросил я растерянно.
— Так вы, говорю, к Бунину? К Ивану Алексеевичу? — громко, как говорил в микрофон, повторил он свой вопрос.
— А-а… ну да, конечно, к Ивану Алексеевичу, — забормотал я.
— Ну так и говорите, что к Бунину. А то, может, к Пришвину.
— Нет, нет, — заспешил я, — к Бунину.
— Пришвин тоже в нашей гимназии учился.
Он сказал это таким обыденным тоном, точно он сам был соучеником и Бунина, и Пришвина. Ну, может, и не в одном с ними классе, но разница была не более чем годичная.
— Нет, Пришвин мне пока не нужен, — поспешил откреститься я.
А диспетчер, не дав развиться моему изумлению до чрезмерных пределов, заговорил в микрофон:
— Автобус шестнадцать — двадцать два!.. Вася, зайди ко мне. Сейчас уладим, — пообещал он мне с улыбкой, обмахивая фуражкой потное лицо.
Вошел Вася — высокий, худой.
— Чего звал?
— Вот человек к Бунину. Подбрось.
— К Ивану Алексеевичу, значит? — переспросил Вася. — А докуда же я его подброшу? Куда ни подбрось, а до Бунина — везде расстояния…
— Куда-куда, а то ты не знаешь, куда?.. До Яркина.
Диспетчер опять уткнулся в свой пульт и больше не глядел в мою сторону.
— Хорошо, бери билет до Яркина… Один?
— С женой.
— Тогда два билета до Яркина, и — ко мне. Скоро уходим.
Через полчаса у первых домов Яркина автобус остановился.
— Кто тут к Ивану Алексеевичу — выходи. Яркино, — объявил Вася.
Прощаясь с нами, он сказал:
— Вон старик косит. Поспрошайте, он дорогу укажет. Да тут не заблудитесь.
И уехал. Мы огляделись. Действительно, у дороги старик окашивал кусты защитных лесопосадок.
— К Иван Алексеевичу, значит?
Старик не спеша поднял косу и стал шмурыгать по лезвию истертым оселком.
— Эт-та хорошо, что к Иван Алексеевичу. Вы на своей машине али как?
— Мы пешком.
— Пешком — эта хорошо… Пешком — то что надо.
Видно было, что старику хотелось отдохнуть и поговорить с новыми людьми.
— Тут на машине к Иван Алексеевичу и не проехать, — не спеша стал объяснять он, закурив тонкую папироску. — Тут накатанной дороги-то нет, все тропочка. Лугами, лугами, и так до места. Все тропочкой, значит…
— Далеко?
— А верст десять будет, — радостно успокоил он нас. — Вам нужно дойти до Каменки Буниной. А до нее еще две Каменки будут: Каменка Богданова и Каменка Чичерина. И все — тропочкой. Лугами, лощинами. Так и дойдете до Иван Алексеевича.
Тут мне и припомнились «расстояния» Васи-шофера. Тропинка серой тесьмой бежала вначале через поле созревающей пшеницы, потом выскочила на сухие луга, белея на склонах выбитым известняковым налетом. В лугах было тихо и жарко. В подсохшей траве сипели кузнечики. Редкие белые облака застыли в небе. Под ними, еле видимая снизу, плавала широкими кругами пара ястребов, перекликаясь друг с другом тонким горловым свистом. Тропка под ногами с каждым пройденным километром все утяжеляла и утяжеляла шаги. Хотелось пить. Впереди группа женщин в низко надвинутых на лица платках ворошила граблями позднее сено.
— Здравствуйте.
Они издалека поздоровались с нами и оперлись на грабли, ожидая нашего подхода. Мы поздоровались.
— Вы откуда ж такие будете? — не спеша поинтересовались они.
— Из Москвы.
— Издалека… А тут к кому?
Поделиться книгой: