Молодой человек замялся.

– Понимаете, я раньше во все это не верил… Ну там, в разные колдовские силы, – видно было, что говорить ему тяжело. Определенно, он боялся сойти за сумасшедшего – это было написано на его лице. – Один человек…– сбивчиво продолжал Жаждущий. – Один человек сделал для меня амулет. Он думал, что я страдаю от какого-то сексуального порока. И что удивительно, амулет работал. Когда выяснилось, что мне нужно нечто другое, он сделал для меня Ведьмин компас, и я пообещал, что если найду вас, и вы окажетесь колдуном, то я познакомлю вас с ним.

«Колдун – что за глупое слово», – подумал Викториан, но тут же одернул себя. Колдун – он и есть. Человек, общающийся с Древними богами – существами, нашедшими покой где-то между миром реальности и тем, что с полной уверенностью можно назвать Адом; человек, творящий заклятия, пусть даже в современной науке им можно найти некое шаткое объяснение; человек, торгующий плотью и чувствами своих соплеменников; человек, общающийся с душами умерших – как его можно назвать иначе? Колдун! Некромант! Посвященный Искусства!

Поглощенный этими размышлениями, Викториан потерял нить разговора, и когда Жаждущий, замолчав, уставился на него в ожидании ответа на какой-то вопрос, Викториан попросил повторить.

– Я спросил: сможете ли вы мне помочь?

– Извините. Вам придется еще раз повторить свой рассказ, я задумался…

– Издеваетесь?

– Нет.

– Одного раза было вполне достаточно.

– Я, молодой человек, не шучу и не издеваюсь. Это не в моих привычках…

Оба замолчали и некоторое время смотрели друг на друга. Викториан властным взглядом человека, которому подчиняются даже маршруты движения светил в небе, Жаждущий – взглядом отчаявшегося, припертого к стенке человека.

– Итак?

Жаждущий молчал.

– Скольких ты убил? – спокойно, словно речь шла о прогулках в Летнем саду, спросил Викториан.

– Многих.

– Ты жаждешь приобщиться к Искусству?

– При чем тут искусство!

– Я говорю об Искусстве Древних.

– Мне не нужно никакого искусства. Я не знаю никаких Древних. Я убиваю людей! Когда они умирают, я чувствую Запах. Запах, понимаете вы! – Жаждущий не говорил, он почти кричал. – Я, словно наркоман, хочу вдыхать его снова и снова!

Люди за соседними столиками стали поворачиваться в их сторону. Викториан цыкнул на своего собеседника:

– Тише!

Тогда Жаждущий заговорил шепотом, но его тон оставался таким же напряженным. Это можно было назвать едва слышным криком:

– Понимаете, я хочу от этого избавиться! Я хочу стать нормальным человеком!

– Что ты имеешь в виду под нормальным человеком? Если ты – человек Искусства, ты должен идти по Пути Искусства.

– Мне наплевать на то, что вы плетете о каком-то искусстве! Я не знаю, что вы подразумеваете под искусством, и знать не хочу. Я хочу вылечиться, – тут Жаждущий сломался. Он закрыл лицо руками, чтобы скрыть слезы. – Я устал от смерти. Устал…

Их разговор напоминал беседу учителя-философа с глупым учеником. Ученик бил себя в грудь, клялся во всех смертных грехах из-за того, что не выполнил домашнее задание, а учитель успокаивал его, понимая, что в мире есть вещи намного более важные, чем какая-то домашняя работа.

– Но, убивая, ты же чувствуешь себя Господом Богом. Убивая, ты отправляешь субстанцию души человека в иной мир, причащаешься к Искусству. Почему ты хочешь от этого отказаться?

Жаждущий откачнулся от Викториана. В этом человеке взошли те же ростки, что он пытался затоптать в себе. Жаждущий не мог всего толком объяснить, но, глядя на Викториана, слушая его речь, он начинал ощущать свое родство с ним, словно встретил давно потерянного брата.

– Вы тоже… убийца?

– Я не использую это слово. Оно слишком экстравагантно. Я всего лишь мелкий слуга Древних. А ты, по-моему, ступив на тропу Искусства, из трусости и юношеского максимализма пытаешься свернуть в сторону.

– Не из трусости! – с пылом возразил Жаждущий. – Есть девушка. Я люблю ее. Я не хочу ее убивать. Не хочу!

– Ты прав. Искусству чужда любовь. Похоть, а не любовь нужна Древним. Но твои собственные желания значения не имеют. Коснувшись Высшего Знания, ты должен отречься от человеческих норм морали. Что значит убить? Жизнь человека в этом мире чересчур мучительна. А жизнь человека, принадлежащего безликой массе, – обществу и вовсе ничего не стоит. Тут, как ни печально, Ницше был совершенно прав. Можно торговать эмоциями людей, человеческим мясом, но жизнь отдельного человека ничего не стоит. Она никому не нужна, слишком она непрочна и недолговечна. Незнание того, что происходит после смерти, пугает людей, заставляет продлевать агонию, именуемую жизнью.

Жаждущий хмыкнул, пытаясь взять себя в руки. То, о чем говорил Викториан, много раз приходило в голову и ему самому, только он не мог столь четко сформулировать свои ощущения. Сколько раз забирал он жизни людей, вспарывая скальпелем животы? И каждый раз это было так просто! А для чего жили те люди? Для чего долгие годы растили их родители? Для того, чтобы они стали мясом в его умелых руках.

– Если, по-вашему, перерезать себе горло – благо, почему же вы не убиваете людей направо и налево?

– Если я начну убивать, то нарушится баланс. Человеческое общество восстанет против меня. Да мне это и не нужно. Я – слуга. Я не могу отказаться от своих обязательств. К тому же свою жизнь я не расцениваю, как мучения. Скорее наоборот. Благодаря договору с Древними, я могу позволить себе то, чего не может позволить себе ни один обычный человек, ограниченный рамками собственной цивилизованности.

– Так вы поможете мне? – выдавил Жаждущий после долгой паузы.

Викториан задумался. Должен ли он помогать этому молодому человеку? Если тот вкусил запретный плод Искусства, то он душой и телом должен принадлежать Древним. Но, с другой стороны, Древние, если захотят, смогут призвать любого носителя частицы Искусства, и раз этот молодой человек пришел к нему – Викториану, то так угодно было Судьбе, а значит, и Древним…

Викториан принял решение. Почему он должен брать ответственность на себя? Раз так все сложилось, то пусть все идет своим чередом, а он сыграет лишь роль посредника между Судьбой и этим молодым человеком. Если Зеленому Лику захочется, Викториан передаст ему нового знакомого. Судьба Посвященных – двигаться по Пути, не пытаясь идти наперекор происходящему, ибо все, что происходит с ними, происходит по воле Древних, а если господин Случай и вмешивается, то его быстро ставят на место, как зарвавшегося юнца.

– Не уверен, что могу и имею право тебе помочь, но я подумаю…

Жаждущий расслабился.

– Подумаете о чем?

– Все в свое время, молодой человек…– Викториан вновь перешел на «вы». – И вы еще говорили, что обещали кого-то познакомить со мной…

– Да, одного мастера. Того, кто сделал для меня Ведьмин компас.

Люди Искусства замкнуто живут в своих мирках. Каждый из них сам несет свой грех; сам взывает к обитателям Колодца; сам находит к нему дорогу и в одиночестве совершает Паломничество. Разговаривать понапрасну в Подземном мире не принято. А столкновение с непосвященными, обладающими зачатками осознания Искусства… Но, как истинного Человека Искусства, Викториана манило все новое. Иметь кого-то, с кем можно было бы говорить об Искусстве и предаваться порокам Черной Мессы,— от такой перспективы у Викториана закружилась голова.

«Может быть, именно так создавались культы дьяволопоклонников, – подумал Викториан, а потом добавил про себя:– И самое интересное, что скажут об этом Древние…»

Но Древним, как оказалось, было все равно.

Глава 5

Несущая Смерть

– Повелитель, что привело вас в мою жалкую пещеру?

Повелитель поднял его с колен и очень мягко промолвил:

– Я докладывал о тебе Яшмовому Владыке, и он повелел тебе совершить великий подвиг.

– Какой же это великий подвиг я способен совершить? – удивился Юань-Гун.

Ло Гуаньчжу, Фэн Мэнлун, «Развеянные чары»

Как-то уже после зимних каникул – бесконечного праздника Нового года, превратившегося в сплошной пьяный разгул – Валентина вертелась у зеркала, разглядывая свое отражение. Распутная жизнь ничуть не отразилась на ее внешнем виде. Она была красивой и молодой. Жеребячья угловатость ушла, сменившись женственностью. Формы округлились.

Со сколькими она легла в постель за эти полгода? Сколько из них погибло или в результате глупейших несчастных случаев, или покончив с собой? В те дни Валентина еще не всегда могла красиво планировать смерть; она еще не стала палачом-виртуозом – художником, который точными штрихами уничтожает свою жертву.

Достаточно рассказать об одном студенте, которого Валентине пришлось убивать трижды, прежде чем тот отправился на кладбище. Эта история выглядела бы фарсом в духе Чаплина, если бы не ее трагичный финал. Первый раз кусок штукатурки, отвалившись от лепных украшений какого-то здания, лишь раздробил плечо молодому человеку. Валентина плохо сосредоточилась, а может, студент отклонился в последний момент, заметив опасность. «Бац!» прозвучал, но струна жизни не лопнула. Однако Валентина решила довести дело до конца. Машина «скорой помощи», в которой молодого человека отправили в больницу, попала в автомобильную катастрофу. Нить снова зазвенела, но не лопнула. Вместо нее оборвалось несколько других нитей посторонних людей. Погибли врач, водитель «скорой помощи», санитар, водитель «Волги», у которой заело педаль газа, и два его пассажира —молодая парочка. Но злополучного студента милиционеры с помощью автогена извлекли из-под обломков, и тогда Валентине пришлось собрать все свои силы. «Бац!» – взорвался баллон сжиженного газа от автогена, и его осколки довершили начатое. Но смертельно раненный студент мучался еще около часа, успев прошептать ее имя и адрес. К ней пришли, но не для того, чтобы арестовать, а чтобы принести соболезнования. Никто не мог и заподозрить, что она – причина несчастных случаев.

Постепенно Валентина осознала свою роль в жизни – роль женщины-вамп, которая мимоходом сеет смерть, ничуть не заботясь о последствиях: рыдающих вдовах, детях, оставшихся без распутных отцов.

Валентине было весело выделывать этот «бац!», развлекаясь разнообразием форм Смерти.

У нее не было кровожадности Жаждущего. Она не испытывала наслаждения от агонии своих жертв, предпочитала убивать быстро и безболезненно. Однако, не чувствуя ужаса перед Смертью, она убивала просто ради забавы.

Ей нравилось быть повелительницей жизни. Решать, кому жить, кому умереть. Чувствовать неосязаемую никем власть над всеми людьми без исключения.

Но в глубине души Валентина сильно страдала. Нет, не от угрызений совести. Она страдала от однобокости своего дара. В силах двигать многотонные бетонные блоки, чтобы кого-нибудь убить, она не могла сдвинуть и спички, если это движение не несло кому-то смерть. Стопроцентная избирательность! Она могла только убивать, но не понимала своего предназначения. Отказавшись от комсомольских идеалов, она не получила ничего взамен.

Учеба?

Как ни странно, занятия давались Валентине гораздо легче, чем раньше, когда она была пай-девочкой. Она перестала делать домашние задания. Гораздо приятней было нырнуть в постель к какому-нибудь мужику; отдать свое тело, одновременно чувствуя превосходство над пыхтящим над ней самцом. А потом «бац!».

Первое полугодие десятого класса Валентина закончила без троек, что оказалось большой победой в сравнении с весенним фиаско прошлого года, когда ее перерождение лишь началось.

У нее не осталось подруг. Несколько девочек «легкого поведения», которые на самом деле лишь делали вид, что они «крутые», пытались подружиться с «Ва», но та их быстро отшила, потому что считала себя Несущей смерть, а разговоры девчонок о тряпках и парнях считала глупостью. Она могла убить каждую из этих хвастунишек и уложить к себе в постель любого парня. Отлично сознавая свою силу, Валентина смотрела сверху вниз на маменькиных дочек, любивших прихвастнуть в женском туалете, а на самом деле не знающих, как держать мужчину за член; девочек, которые манили к себе тряпками, а не женскими чарами (они считали, что источник успеха именно в них, а не в женском очаровании). Воспоминания о прошлом новогоднем бале, о том, как ее грубо отвергли, ушли в прошлое, сменившись воспоминаниями об обнаженной плоти и ласках мужчин. Комплексы сами собой отошли на задний план, растворились во вседозволенности.

И всегда у нее перед глазами стояли лица тех девушек из глянцевого журнала. Валентина до сих пор отлично помнила все мельчайшие детали фотографий, и хотя вдоволь насмотрелась у своих кавалеров «порнухи», ничто не могло сравниться с теми лицами. Может, дело в том, что, готовая к перерождению, она впитала в себя самое необходимое, после чего с ней произошли изменения, и теперь такие фотографии и картинки оставались для нее всего лишь фотографиями и картинками – своеобразными фетишами для импотентов. Все – кроме тех первых, которые помогли ей сделать первый шаг по пути Искусства.

Мать Валентины за эти полгода высохла. В первые недели распутных загулов, когда Валентины по два-три дня не было ни дома, ни в школе, а потом ее пьяную привозил какой-нибудь мужчина в два-три раза старше ее, мать рыдала. Она пробовала скандалить, но, чувствуя в дочери все нарастающую черную силу, боялась принять какие-то кардинальные меры. Отцу было все равно – он пил.

И еще Валентине катастрофически не хватало денег. Несущая Смерть не могла одеваться, как провинциальная дурочка. Ей хотелось одеваться хорошо. Выпрашивать деньги у матери было бесполезно. У той просто не было денег. Подрабатывать проституцией? Но в таком случае придется отказываться от Смерти. Слишком велик был риск нарваться на милицию. А если бы ее связали хотя бы с частью смертей… Если бы стало известно, что она занимается самой древнейшей из профессий, ее бы выгнали из школы. А вообще, зачем ей школа? Почему она училась?

Раньше, в комсомольской юности, Валентина мечтала получить рабочую профессию, стать грамотной работницей. Передовой. Закончить техникум и трудиться на заводе, выполняя и перевыполняя план; выступать на собраниях, тоже входя в какое-нибудь бюро. Строить счастливую жизнь, помогать тем, кто оступился, поддерживать тех, кто поскользнулся. А муж? Тогда – еще и года не прошло с той поры – она считала, что если и выйдет замуж, то это будет рослый комсомолец с плаката… В детстве, когда ее принимали в пионеры, она видела одну такую счастливую пару. Комсомольцы! В те детские годы они были идеалом ее мечтаний; они вели за собой младших, проводили какие-то сборы, участвовали в слетах. Тогда все это казалось Валентине интересной, наполненной смыслом жизнью. Теперь же, вспоминая свои прежние мечты, она заходилась от смеха.

Разве это нужно красавице с точеной фигуркой?

Однако дальнейший путь открылся Валентине лишь перед самыми выпускными экзаменами, которые по какой-то прихоти она решила прогулять.

За день перед первым экзаменом к ней домой пришел человек…

* * *

В дверь позвонили. Долгий противно дребезжащий звонок. Звук захлебывался, то и дело срывался в металлический хрип.

В комнату Валентины заглянула мать. Опухшими от слез глазами она уставилась на дочь, вертевшуюся перед зеркалом в нижнем белье.

– К тебе?

– Я никого не жду, – ответила Валентина, пожав плечами

«Наверное, это один из этих престарелых самцов, которые, если их как следует трахнешь, никак не могут забыть тебя и готовы все отдать ради еще одной палки», – подумала Валентина.

Звонок не умолкал, и мать подошла к двери:

– Кто там?

– Извините, мне нужна Валентина…– незнакомец назвал фамилию.

– А вы, собственно, кто? – мать не спешила открывать дверь. Раз дочь говорит, что никого не ждет, то незачем кому-то двери открывать.

– Я из школы Валентины, меня послал…– тут он назвал фамилию директора школы. – Я – новый завуч и хотел бы поговорить с Валентиной относительно…– тут незнакомец замялся, явно не зная, как единым словом обозначить то, о чем он собирался говорить, – …о ее поведении, – наконец выдавил он.

Мать Валентины открыла дверь.

Перед ней и правда стоял учитель. Это было видно с первого взгляда. Тяжелая челюсть, седые виски, очки в тонкой оправе, огромный куст усов под прямым, как стрела, носом.

– Проходите, – мать с почтением посмотрела на незнакомца. – Вот сюда. Тут ее комната… А что случилось?

– Ничего особенного, – ответил «завуч», закрыв за собой дверь комнаты Валентины перед самым носом ее матери.

Валентина, отодвинувшись от зеркала, с интересом посмотрела на гостя. Она ничуть не боялась. Ее смертоносность придала ей особой наглости. Ни один человек на свете, а тем более ни один мужчина, не мог испугать ее.

– А вы соврали, – заигрывающим тоном начала она, задорно закинув ногу на ногу, отчего полы ее дешевого халатика разошлись, показывая, что ниже пояса она не одета. – Никакой вы не завуч.

– А нужно было сказать вашей матери, сколько человек вы убили?

Эти слова, сказанные ласковым, игривым тоном, прозвучали как пощечина. Если секунду назад Валентина была Несущей Смерть, женщиной «вамп», то теперь она превратилась в маленькую испуганную девочку, которую застали за воровством мелочи из родительского кошелька. Ее поймали! Кто-то узнал о ее тайне! Мир рухнул и остался лежать в дымящихся руинах.

– Кто вы? – едва переводя дыхание, пробормотала Валентина.

– Представитель одной из спецслужб, – он показал какое-то удостоверение. – Скажем так… я чиновник правительственной организации, которая курирует деятельность таких служб, как КГБ. Назовем наше учреждение «Отделом».

– И если ваша организация такая секретная, зачем вы мне о ней рассказываете? – Валентина старалась держаться спокойно.

– Одного из наших аналитиков заинтересовало чрезмерное количество смертей, связанных с одной особой – школьницей. Люди вокруг нее мрут как мухи…

– Вы пришли арестовать меня? – голос Валентины дрожал. За одно мгновение ее, Ангела Смерти, сбросили на землю с небес. Растоптали. Уничтожили.

– Нет, – спокойно ответил «завуч». – Я пришел предупредить, чтобы ты прекратила все эти глупости. Такие люди, как ты, нужны нам. Мы хотели бы, чтобы ты, рассчитавшись со школой, явилась вот по этому адресу. – Он протянул девушке листок бумаги с адресом. – Там написано, когда и куда явиться. Мы закроем глаза на все, что происходило раньше; пока не станем возбуждать уголовных дел, просто ты подчинишься и станешь работать на нас. В противном случае – ты погибнешь. Я думаю, тебе не хочется оказаться на скамье подсудимых по обвинению в десятке убийств.

Валентину трясло, как в лихорадке.

– То есть?

– Тебя, девочка, расстреляют, и я не шучу, – в голосе «завуча» зазвучали металлические нотки. – Осудит тебя суд или нет, а расстреляют в любом случае, поэтому очень не советую дурить. Запомни: мы не позволим тебе убивать дальше…

– А если я пообещаю… Если никто больше не умрет…

– Ты придешь, иначе последствия окажутся самыми плачевными, а наш разговор на этом закончен… Больше ни одного убийства, понятно?

– Да, – ответила Валентина, едва шевеля губами.

«Завуч» вышел из комнаты, попрощался с матерью Валентины и ушел.

– Зачем приходил завуч? – ворвалась в комнату мать. – Что ты опять натворила?