Гул стал громче.
Третий этаж. То же самое. Валентине стало казаться, что она целую вечность будет подниматься по лестницам, шагать по коридорам в поисках новых лестниц, и не будет конца пустующим этажам… Она не смогла вспомнить, сколько этажей насчитала в доме, когда рассматривала его снаружи, и теперь он стал небоскребом, уходящим в небо на невообразимую высоту.
Четвертый этаж оказался последним.
Валентина замерла, глядя на серое отверстие люка в потолке одной из комнат. Что скрывалось за этим люком? Чердак? Крыша? Что там гудит? Почему дом пуст? Куда делся Жаждущий, женщина, слуги? Если они все там, на крыше, то почему они сбежали туда?
Сделав несколько кругов по комнатам четвертого этажа, Валентина выбрала большой столик и деревянный стул. Она установила на столик стул и дотянулась до люка. Ее рука приподняла крышку.
В открывшуюся щель Валентина не увидела ничего. Там могла быть засада. Они все могли спрятаться на чердаке и ждать ее там. Хотя такие действия ее противников выглядели бы по крайней мере странно.
Но ведь она была в
Она осторожно приподняла люк повыше. Нет, вроде бы возле люка никого нет.
Тогда, сжав зубами клинок сабли, чтобы обе руки были свободны, Валентина рывком распахнула люк и ракетой устремилась вверх. Но там никого не оказалось. Огромный пыльный чердак. По углам валялась полуразвалившаяся старая мебель, возвышались пирамиды опутанных паутиной сундуков. Но гул стал громким, отчетливым.
В дальнем углу фонарем сияла открытая дверь – выход на крышу.
Крадущимися шагами, стараясь, чтобы ветхие доски не скрипели под ее весом, Валентина направилась к двери. Если в доме никого нет, она должна в этом убедиться и только тогда отправиться дальше. Гул доносился именно отсюда.
Осторожно выглянув за приоткрытую дверь, Валентина на мгновение замерла, столь отвратительным, мерзким оказалось открывшееся ей зрелище…
Дверь вела на небольшую ровную площадку, огороженную с четырех сторон двускатными крышами. На площадке было устроено нечто вроде алтаря, где сейчас лежало истерзанное тело женщины – той самой, рыжеволосой. Человек пять слуг и Жаждущий стояли на коленях перед алтарем, склонившись перед чудовищем – гигантской мухой. Мухой мух с лицом Жаждущего.
Муха что-то говорила, а ее крылья, трепеща, издавали тот самый гул.
Насекомое выглядело отвратительно – увеличенное, словно под микроскопом. Матовое черное (цвет хитина спинки и брюшка), но почти человеческое лицо с подбородком, искаженным жвалами, придавало чудовищу гротескность ожившего кошмара.
Люди молились твари, а она, склонившись над жертвой, медленно поедала ее.
Жертвоприношение?
Сжав в руках саблю, Валентина решительно шагнула вперед.
Муха прервала свою монотонную речь, где слова человеческого языка смешивались с непонятным жужжанием.
– Ср-р-реди нас вр-р-раг, – громко и отчетливо произнесла муха. – Идите и убейте его.
Слуги без лиц и Жаждущий разом поднялись и медленно двинулись к Валентине. Они были безоружны, только у Жаждущего в руках блеснул металл кинжала. Увидев это, Валентина воткнула саблю в деревянный пол. Она не боялась людей. Если в этом мире ее «дар» и отказал, то многолетние тренировки не подведут.
Когда один из слуг оказался в трех шагах от нее, Валентина начала пляску смерти. Именно пляску – потому что ее плавные движения больше всего напоминали безумный танец дикаря. На нее градом посыпались удары, но ни один не достигал цели. Он или натыкался на стальной блок, или приходился в пустое место. Удары же Валентины были смертоносны. За первые десять секунд двое слуг легли мертвыми, а оставшиеся трое и Жаждущий отступили к алтарю.
– Убейте ее! Убейте! – верещала муха.
И тут Валентина поняла, что именно муха – ее цель. Нужно убить гигантское насекомое, и тогда она вырвется из мрачного мира фантазии Жаждущего. Она бросилась вперед, разметав врагов, как кегли. Против нее они оказались совершенно беспомощными, словно пятилетние дети перед старшеклассником. Несколько секунд – и все было кончено. Валентина застыла перед гигантской мухой, глядя в ее человеческие, но лишенные белков глаза. У ног женщины-воина корчились слуги и Жаждущий. Они не смогли защитить своего повелителя.
– Кто ты? – решительно спросила Валентина. Ей нужна была передышка, чтобы сообразить, как бороться с чудовищем. Она уже жалела о том, что оставила саблю у двери. Может, вернуться за ней? Но тогда придется повернуться к противнику спиной, отступить. Муха может броситься на нее, если почует слабость. И тут внезапно муха сама заговорила с ней.
– Я – Бог этого мира.
– Чудовище, которое правит здесь?
– Нет, я – Бог. Я все могу.
– Ты не можешь убить меня!
– Как и ты – меня.
– Почему?
– Потому что если ты убьешь меня, то этот мир погибнет, – муха говорила равнодушно.
– Но, может, именно этого я и добиваюсь!
Валентина шагнула вперед и замерла. Оказавшись у алтаря, она увидела еще кое-что, и это ей не понравилось. Муха нависла над телом женщины, обгладывая мясо с ее плечей и шеи. Она обвила голову жертвы своими щетинистыми лапами, которые оставляли на белой коже те самые раны-царапины…
– Прекрати!
– Что именно? – спокойно поинтересовалась муха. – Это мой мир. Ты явилась сюда и диктуешь мне, что делать? Ты должна убираться отсюда…
И тогда Валентина прыгнула.
Происшедшее запечатлелось в ее мозгу лишь отдельными фрагментами. Вот ее ноги сгибаются, подобно взводимым пружинам, потом, резко распрямившись, выталкивают тело вверх, в сторону головы чудовища. Ее обнаженное тело живой молнией летит навстречу ужасному лику. Медленно-медленно Валентина выбрасывает вперед руку с растопыренными пальцами. Лицо мухи совсем рядом. Но крылья гигантского насекомого начинают медленно двигаться в ином ритме. Муха пытается взлететь. Слишком поздно. Одна рука Валентины впивается в жесткие щетины, пальцы другой пробивают оболочку глаз, выдавливают слизь через глазницы и впиваются в мозг чудовища. Валентину обдает волна вонючей зеленой жидкости. Женщина-воин чувствует, как та стекает по ее обнаженному телу, повисшему в воздухе.
Но муха еще не мертва. Она борется. Ее жвалы впиваются в грудь Валентины, терзают нежную плоть. Надрывно гудя, словно гигантский вертолет, насекомое отрывается от крыши, приподнимая тело противника. Все выше и выше поднимается она. Валентина, крепко вцепившись в муху одной рукой, пытается протолкнуть другую через глазницу как можно глубже в череп чудовища, растерзать студенистый мозг – а тварь в агонии пытается жвалами, как консервными ножами, вскрыть грудную клетку женщины. Краем глаза Валентина видит, как соскальзывает с лапок мухи и летит вниз тело жертвы. Кровь, осколки костей и ошметья внутренности брызгами обдают оставшихся у подножия алтаря слуг.
Когда умерла муха? Валентина не заметила этого момента. Слишком сильна была боль; слишком отвратительным казался мозг мухи, ее внутричерепная жидкость, которая, вместе с зеленой слизью, стекала по израненному телу женщины-воина.
Они обе камнем рухнули на алтарь, окончательно разметав то, что некогда было болтливой сенобиткой.
После падения Валентина прожила еще несколько минут. Достаточно, чтобы увидеть, как где-то у самого горизонта разошелся серый покров облаков; увидеть, как одинокий солнечный луч, коснувшись земли, лучом прожектора пробежал по мрачным крышам дома. Но она увидела и кое-что другое. Она увидела, как лицо оставшегося в живых слуги стало ликом херувима – из тех, что украшают своды церквей; как он вместе с Жаждущим, превозмогая боль в переломанных конечностях, опустился на колени перед алтарем.
В последние мгновения своей жизни она услышала их молитву. Молитву, вознесенную ей. Молитву новой владычице этого мира, которая низвергла старого бога – муху.
Теперь она стала богом этого мира!
Глава 11
Покаяние
Так все и было.
Он вышел и упал на снег… Как в песне. И еще он плакал, а холодный ветер превращал его слезы в крошечные ледышки, которые алмазами скатывались со щек.
Он упал на колени в непорочно белый снег, закрыв глаза. Он плакал, зачерпывая полные горсти рыхлой белизны. Перед ним раскинулось снежное поле, исколотое иглами берез, и они, склонив свои кривые, покореженные стволы, плакали вместе с ним. И каждая веточка, упавшая на невинный снег, каждый кусочек коры – черная точка на белом покрывале – были следами покаяния. Березы были виновны в том, что выросли на кладбище, впитали в себя переработанную корнями сгнившую плоть – бывшее вместилище разума. Раньше Жаждущий любовался этими деревьями, теперь он их ненавидел. Он стоял на коленях и рыдал, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, и, как в храме Запаха, мухи-снежинки, кружась, ложились ему на плечи. Иногда Жаждущему казалось, что он начинает слышать тихое пение органа. Орган! Где-то там, вдали, человек перебирал пальцами безжизненные костяные клавиши, играя гимн покаяния – траурный марш в честь отречения от Искусства.
Жаждущий упал в снег.
Он рыдал, вспоминал ту, которая, сползая в окровавленную воду, тонкими бескровными губами шептала:
Что ему были все девушки мира и их любовь, когда она – та самая – осталась там, в бетоне фундамента, разрезанная на куски и принесенная в подарок его друзьям – мухам.
Но друзья ли они ему?
Эти жужжащие твари! Отвратительные пожиратели падали! Они, как и Искусство, насмехались над ним! Они манили, обещали счастье и наслаждение – и не дали обещанного. Малахитовая ящерка Хозяйки Медной горы казалась ангелом в сравнении с ними. Лжецы, заставлявшие его втыкать смертоносный металл в плоть других людей.
Это больно – быть мертвым.
Жаждущий плакал. Он лежал ничком в снегу возле склепа Викториана и рыдал, загребая руками полные горсти снега, взметал их над головой. Облако потревоженной снежной пыли парило над ним. Кем он был в этот миг? Кающимся грешником? Быть может. И в его раскаяньи была искренность – хотя оно и опоздало; кровь людей богомерзкой татуировкой навсегда застыла у него на руках.
Что видел он в тот миг?
Ему казалось, что руки его выпачканы в крови, что кровь с его рук капает на белоснежный, невинный снег. И еще! Он видел свои жертвы; видел Вику. Давным-давно забыл он ее имя, а теперь, когда ее призрак прошел среди берез кладбища и тронул за ледяную (не от холода, а от отвращения к себе) руку, Павел вспомнил ее имя.
«Что ты тут делаешь, Вика?»
«Жду, когда ты пойдешь вслед за нами, нашей тропой – путем отчаянья».
И тогда он понял, каково это – получить кусок железа под ребра от любимого или любимой. А ведь еще несколько часов назад ему было все равно. Купаясь в белом невинном снегу, он на какое-то мгновение почувствовал себя Викой, понял, каково ползать в крови перед тем, к кому ты пришла обнаженной, даря свою девственность, свою душу. Это горько – умереть с перерезанным горлом, осознавая грубое превосходство мужской силы.
Но еще больнее убийце почувствовать это страдание на своей шкуре. Когда-то бытовало поверье, что в тот вечер, когда выпадает первый снег, сам Христос проходит по нему, пробуя невинность своих даров. Но может, перед Жаждущим в то утро и впрямь прошел он… коснувшись животворящими пальцами разгоряченного лба грешника, проскользнул мимо человека, который ради него отказался от даров древних Богов – Богов Искусства. Отверг то, что могло принести ему и высшее блаженство, и умиротворение.
А потом, поздно вечером, когда Жаждущий уже ушел – даже не попрощавшись и не поблагодарив нас, – мы сидели в подземелье у Викториана, отдыхали и беседовали.
– Значит, ты считаешь, что Искусство окончательно оставило его душу? – спросила Валентина.
– Да, – ответил ей я. – Судя по реакции Павла, да. Но кто может сказать, какие тараканы прячутся в голове у человека?
– Ты называешь Искусство тараканами? – чуть обиженно спросил Виктор.
– Не хочу давать определения.
– Нет, подожди…– Викториан всем телом повернулся ко мне. Порой он бывал надоедливо дотошен, особенно если считал, что его собеседник совершенно не прав. – Значит, ты считаешь, что если человек не обладает частицей Искусства, он не должен убивать?
– Почему…
Но Виктор не дал мне договорить.
– Если идти следом за твоими рассуждениями, то получается, что лагеря для убийц – не больше и не меньше чем заповедники Искусства.
– Я такого не говорил.
– Павел стал нормальным человеком с точки зрения нормальных людей, но мы – люди Искусства, даже если не Посвященные. И Павел теперь с нашей точки зрения стал одним из быдла…
– Значит, ты считаешь обычных людей быдлом!? – взорвался я.
Именно это была та единственная черта характера в Викториане, которую я терпеть не мог. Смотреть на простых людей сверху вниз. Не общаться, а снисходить до общения. Он и убивал-то, передавая свои жертвы в руки Мяснику, как опытный ветеринар вкалывает яд обреченным животным.
– Нет, ты меня не понимаешь. Ты же не простой человек, не один из этих работяг, которые только и думают, как влить в себя литр водки и взгромоздиться на бабу?
– Кстати, ложиться под мужика хотя бы один раз в сутки – очень приятная перспектива, – заметила Валентина. – Но вы пока спорьте, а я кофе сварю… Там у нас в холодильнике что-то осталось?
Вот такая она и была – Валентина. Она готова в любой момент убить вас или лечь с вами в постель (смотря по обстоятельствам) – но когда дело касалось принципиальных споров, Валентина уходила в сторону. Ей это было неинтересно, как неинтересны бывают политзанятия в школе КГБ.
Пока она готовила кофе, мы с Виктором спорили. Спорили до пены на губах, до хрипоты. Индивидуалист, как и все колдуны (иначе бы он и не стал колдуном), Викториан не мыслил себя одним из винтиков однородной человеческой массы. Честно говоря, наблюдая со стороны его противоречивую натуру (ведь он же общался с нами, не принадлежащими к кругу Посвященных), я забавлялся, специально подкалывая, заводя Викториана и потешаясь над его бурными эмоциями.
Чем же кончились наши споры?
Мы сидели за столом, пили кофе, потом кофе и коньяк….
А Жаждущий? Если бы тогда, распивая кофе, мы знали, что происходит с ним…
Цветы на окне – мохнатые стебли; красно-коричневый глиняный горшок; маленькие красные цветочки, которые каким-то чудом расцвели в начале декабря…
Придя с работы, Светлана нашла Павла сидящим у окна. Он сидел, пустым взглядом уставившись в круговерть снежинок за стеклом. Он был несчастным и сам на себя не похожим. Что-то ушло из него. Та загадочность, самоуверенность, мужественность, которая привлекала в нем Светлану, исчезла. Теперь он стал простым врачом – неудачником, чья жизнь сложилась в череду серых, будничных дней.
Светлана была поражена. Как такое могло случиться? Или что-то произошло с ней самой, и теперь все вещи видятся ей в ином свете?
Павел сидел, тупо глядя в окно, загипнотизированный круговертью поднимающейся метели. О чем он думал? О своей вине? Скорее всего, нет. Он впал в ступор.
– Павел, – Светлана нежно положила руку ему на плечо. – Пашенька, что с тобой?
Он дернулся, словно в него ударила молния, но ничего не ответил.
– Да что с тобой, в конце концов?!
– Отстань! – его голос был неприятен, груб.
Но тело еще помнило его ласки, трепетное прикосновение его губ. В ушах ее эхом еще звучали слова любви.
–
И на мгновение ему показалось, что перед ним не Светлана, а та противная рыжая вобла, которую он лишил девственности и убил в десятом классе. Он почувствовал, как тошнота воспоминаний подкатывает к горлу. Никогда он не забудет ее широко открытых от удивления глаз. Окровавленного лица…
Тогда Светлана сняла со стены гитару. Осторожно коснувшись пальцами жестких струн, она стала наигрывать мелодию, столь же грустную, как мысли Жаждущего.
Я не знаю, что именно произошло в тот вечер между Павлом и Светланой. Она никогда мне об этом не рассказывала, и я не хочу фантазировать, воссоздавать сцену за сценой гибель их любви. Что он мог сказать ей? Что он – убийца? Назвать себя наркоманом? Не знаю. Но до трагической развязки случилось еще одно происшествие.
Поделиться книгой: